Текст книги "Сожженые мосты ч.4"

Автор книги: Александр Маркьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Еще ничего не поняли?

Своим поступком шахиншах полностью перевернул всю игру, поставил мне мат в один ход, намертво пристегнул к себе. Громогласно объявив, что акция в Афганистане проведена Россией – никак не думал, что он решится заявить такое – он переиграл всех нас. Меня в том числе. Теперь я лишен свободы маневра – полностью! Британцы для меня лично теперь злейшие враги, да и Ее Величеству есть теперь, о чем написать нашему Государю. Весь местный генералитет для меня теперь смертельные враги. Кто-то – тайный враг шахиншаха, а друг моего врага всегда враг. Кто-то – враг из зависти, потому что я получил Звезду и генеральский чин, по сути, просто так. Своим выступлением шахиншах дал им публичную пощечину, негласно обвинив их в том, что они не смогли решить проблему, которую русские решили за час.

Наконец для шиитов, для радикалов – я теперь цель и не более того. Не приведи Аллах попасть к ним в руки живым. Армии они никогда не мстят, потому что армия, это нечто неодушевленное, это все равно, что мстить камню. А вот конкретному человеку – они с удовольствием отомстят.

Можно сказать, что своим выступлением шахиншах Мохаммед подписал мне смертный приговор. Почти гарантированный.

И как хитро сделал, подлец!

Винить в том что произошло, следует только себя самого.

– Что вам угодно, сударь?

Пикеринг выпустил еще один клуб дыма, понаблюдал, как тот растворяется в вечернем эфире воздуха побережья.

– Например, поговорить.

– Боюсь, на сегодняшний день я весьма неудачный собеседник

– Тогда предостеречь.

Мы посмотрели друг другу в глаза – и я понял, что посол Североамериканских соединенных штатов не так прост, как кажется. Хотя бы потому, что он уже все понял

– Вам не кажется, что любые предостережения запоздали?

Посол тяжело вздохнул

– Не кажется, сэр, не кажется. То, что вы успели сделать… не правда ли, этот фарватер положительно нуждается в углублении! Когда я вижу, как танкеры класса Суэцмакс[100]100
  Суэцмакс – условное обозначение размеров судна, означает что оно обладает предельными габаритами для прохождения по Суэцкому каналу. Есть Панамамакс – то есть максимум для Панамского канала.


[Закрыть] проходят в нескольких сотнях метров от берега, меня просто бросает в холодный пот…

Я скосил глаза. К нам шел сэр Уолтон Харрис

– Мои поздравления с производством, господин посол – сказал сэр Уолтон не скрывая яда в голосе. Яда было так много, что в нем можно было захлебнуться с головой.

– Боюсь, с производством будут проблемы – сказал я

– Какие же, позвольте полюбопытствовать

– Позволю. Я являюсь контр-адмиралом флота, причем действующим – и как я смогу принять должность на берегу?

Сэр Уолтон засмеялся. Сейчас мы были квиты – за тот разговор в саду британского посольства…

– Боюсь сэр, вам придется обосноваться на берегу.

– Уолтон… – заговорил Пикеринг – тебе не кажется, что объявляют твой любимый танец. Останешься без дамы…

– Да, конечно. Прошу прощения, господа.

А вот дальнейшее стало для меня сюрпризом – североамериканский посол проводил британского взглядом, полным самой лютой ненависти.

– Подлый старый ублюдок… – негромко сказал он

– Про кого это вы, сэр? – решил полюбопытствовать я

– Вы поняли. Я готов прозакладывать свою коллекцию шотландских односолодовых, что эта тварь приложила руку к сегодняшнему спектаклю. Чувствуется рука мастера.

– Вы полагаете, что он настолько вхож во дворец? – недоуменно спросил я

Пикеринг кивнул

– Не только вхож. Иногда у меня возникают сомнения относительно того, чей же вассал эта страна. Ваш – или британский.

Сказанное было новостью для меня, это могло быть и провокацией – но обдумывать времени не было.

– Вы полагаете?

– Увы. Я говорю только о том, что вижу своими глазами.

– А почему вас это так беспокоит?

– Почему… – Пикеринг смял окурок и запросто сунул его в карман, только североамериканцы так могут – откровенно говоря, мне не нравитесь ни вы, ни Великобритания. Но кузены раздражают меня куда больше с тех пор, как я поплыл по мутным водам дипломатии. И вы, и они – не хотите играть по-честному.

– То есть?

– Товары. Рынки. Вы ставите торговые барьеры. Не хотите играть по честному, с открытыми картами. А мы, североамериканцы любим честную игру.

– Кто же играет с открытыми картами? Вы видели хоть одну игру, в которой играют с открытыми картами?

– То-то и оно.

– А как быть с доктриной Монро? Разве она не отдает вам целое полушарие.

– В политическом смысле. В экономическом – границы свободны.

– Ошибаетесь. Хотите, докажу.

– Извольте.

– Ваша финансовая система. Ваш вездесущий доллар. Вы создали систему, при которой курсы валют всех стран полушария привязаны к доллару САСШ, а не к другим ценностям, как к золоту например. И ли к активам госбанка казначейства. В результате другие страны вынуждены покупать у вас доллары и вести торговлю в долларах. А наши товары заведомо становятся неконкурентоспособными. Потому что на их цену накладываются издержки от валютообменных операций.

– Кто вам мешает послушать нас, и открыть свободную куплю-продажу валюты? Мы предлагали вам это неоднократно.

– Заметьте – с предложением доллара как резервной валюты. Хотя он хуже обеспечен, чем рубль. Если открыть рынок для свободных операций с валютой – к нам хлынет спекулятивный капитал. Сейчас тот, кто хочет купить в нашей стране скажем предприятие должен заработать рубли и купить его. А тогда – он просто придет и купит его за доллары. А кто сказал, что они обеспечены чем-либо? У вас даже казначейство – частная структура.

Внезапно я понял, что совсем отвлекся от мрачных мыслей.

– Спасибо.

– Как говорят в Техасе – будешь должен, парень. Вам привет.

– От кого?

– От дамы. Той, с которой вы познакомились в Лондоне.

– Не припоминаю.

– Отель. Известные события. В Гайд-парке. Не припоминаете?

– Нет.

– Печально. А эта дама надеялась, что вы их помните.

Только этого не хватало…

– А что эта дама помнит еще?

Посол помолчал, перед тем как ответить

– Много, господин Воронцов. Очень многое. Я видел ее совсем недавно, и у нее остались самые теплые воспоминания. Признаться, я был удивлен тем, что вы, русский, столько сделали для моей страны.

– Я это делал не для вашей страны.

– О, да, конечно. Для своей. Но враг моего врага – мой друг, не так ли?

Посол Пикеринг протянул свою руку, большую, крестьянскую, крепкую. Немного подумав, я пожал ее – ведь враг моего врага и в самом деле мой друг. Любые союзы складываются из кирпичиков – и я горд тем, что одним из первых положил кирпичик в самое основание фундамента нового союза, который через несколько лет одни будут называть трансатлантическим, а другие – противоестественным.

В конце концов – дипломатию вершат не боги. Ее вершат живые люди.

Чуть повернувшись, я наткнулся на злобный взгляд из зала, от самого витража. Ла Рош, скорее всего британский посол оставил его вынюхивать. Донесет…

– Осмелюсь дать вам дружеский совет. Здесь вам ловить уже нечего. Уезжайте прямо сейчас. Возьмите машину, и выберите не ту дорогу, по которой вы ехали, прибрежную – а через пустыню, да не прямую. Сориентируетесь по карте. И возьмите отпуск, уезжайте на воды. Как минимум на месяц. Пока все не утрясется.

– Увы, но я не могу этого сделать.

Посол щелчком отправил сигарету вниз, проследил взглядом за полетом маленького огненного метеора. Сигарета упала на мраморные ступеньки, рассыпалась искрами и погасла.

– Как знаете. В любом случае – удачи.

Повернувшись, посол Пикеринг пошел в танцевальный зал.

Первому совету Пикеринга я последовал – и без происшествий добрался до Тегерана. Второму – нет.

03 июля 2002 года

Варшава, царство Польское

Следственный изолятор

Для графа Комаровского революция начиналась здесь.

Без уважения к его дворянскому титулу и к званию поручика лейб-гвардии его сунули сюда, в ДПЗ[101]101
  Дом предварительного заключения – так раньше назывались СИЗО


[Закрыть], который принадлежал Министерству Внутренних дел. Спасло его только то, что по каким-то причинам его записали в книге арестантов как пана Вороша (фамилию то придумали) и сунули в камеру, где было всего три места, причем одно пустовало. Второе занимал некий пан Юзеф, лысоватый живчик лет сорока, не унывающий даже в тюрьме и постоянно кому то звонящий по сотовому телефону, хотя в следственном изоляторе сотовых телефонов не должно было быть ни у кого.

Потолки в камере были высокими, койка – в три ряда, пан Юзеф по-хозяйски оккупировал самую нижнюю койку. Граф Комаровский хоть был и моложе и сильнее этого пана Юзефа – не имел никакого желания оспаривать уже существующие в камере порядки, а потому молча полез на вторую койку. Блатных правил он не знал, и знать их не желал.

Уже из первых слов пана Юзефа, которые мельком услышал граф Комаровский, стало понятно кто он такой – мафиози, контрабандист, занимается транзитом бадяжного спиртного из Варшавы дальше, по всей матушке России. Даже в ДПЗ он ни на секунду не оставлял свои дела и сейчас пытался выяснить текущее местонахождение каких-то цистерн, понятно с чем – по его представлениям они должны были уже быть на Московской железной дороге, но их там то ли не было, то ли их просто не удавалось найти, загнали в тупики. Пан Юзеф азартно ругался, называл кого-то "курвой блядной", обещал выйти из ДПЗ и всех "поставить на деньги". Под азартный матерок пана Юзефа граф сам не заметил, как уснул – все таки притомился.

Проснулся он, когда за решетками их камеры уже догорал закат, а пан Юзеф толкал его в бок, стараясь разбудить.

– Э, пан, вставай давай. Баланду проспишь!

– Что? – непонимающе спросил граф

– Баланду проспишь, говорю! По первой ходке, что ли? Поднимайся, сейчас жрачку принесут!

Пан Юзеф прекрасно говорил по-русски – как потом узнал граф Комаровский, русский язык служил основным языком общения в криминальном мире, из-за того что блатной жаргон – "музыка" – был русским, и все блатные необъятной страны тоже знали русский – вот и общались в камерах только на нем. Были камеры с политическими, там предпочитали польский – но политические, это не блатные, "зоны" они не "держали" и старались вести себя тихо.

В свою очередь и блатные, презирая политических, старались с ними не связываться.

Принесли баланду. Загромыхала металлом кормушка – что-то типа небольшой откидывающейся вниз на девяносто градусов дверцы, в кормушку сунули миску с какой-то омерзительной похлебкой.

– Э, баландер! – заорал пан Юзеф – двое нас тут! Еще давай! А то шухер устроим!

Баландер сунул в кормушку свою жирную харю, подозрительно посмотрел по сторонам своими поросячьими глазками – но все таки выдал еще одну тарелку, вместе с нечистой ложкой. Каждому, кроме баланды полагалась еще пластиковая бутылка с питьевой водой, хоть в этом была какая-то цивилизация. И большой кусок хлеба на каждого.

Граф Ежи подозрительно посмотрел на стоящую перед ним бурду. Руливший за крокодилом[102]102
  то есть распоряжающийся за столом (блатное)


[Закрыть] пан Юзеф с усмешкой посмотрел на него.

– Точняк, первоходочник. Жри, давай, другой пайки все равно не будет. А не будешь жрать, с голоду подохнешь, такой красивый.

Баланда оказалась на удивление питательной – какая-то крупа, разваренная в кашу и подлива, возможно даже мясная. В последнее время граф не мог посещать такие места, где можно было бы "куртуазно" насытиться – и поэтому уже через минуту с удовольствием наворачивал бурую, горячую жижу.

– Мясо воруют, с…и! – беззлобно сказал пан Юзеф, наворачивая свою порцию – чтобы ты знал, первоходочник, сам Государь Царь, да продлятся дни его, заступника нашего, повелел нам на довольствие сто пятьдесят граммов мяса в день давать. А эти – воруют и на базаре продают. И сами жрут – видал, какая у баландера ряшка жирная, в три дня не уделаешь! Ну да ничего… придет наше время. Меня пан Юзеф зовут, прошу любить и жаловать, это кликуха такая. Тебя как зовут первоходочник?

– Ежи мое имя – граф предусмотрительно не назвал ни фамилии, ни титула

Пан Юзеф захохотал

– Эк, ты дал… точняк, не въезжаешь. Погремуха у тебя есть?

– Что?

– И музыку[103]103
  музыка – блатной жаргон, он же феня


[Закрыть] не знаешь – сказал уголовник – кликуха, кличка. Есть?

– Нет.

– Тогда будет… – убежденно сказал пан Юзеф – я здесь третьей ходкой уже, я тебя и покрещу… Тебя в чем обвиняют?

– В убийстве.

Пан Юзеф аж жевать перестал

– А не гонишь? – подозрительно спросил он – смотри, здесь всё про всех становится известным. Ничего не скроешь, и за базар отвечать придется. В натуре за мокрое?

Графу если честно – порядком надоели эти расспросы и слова, половину из которых он не понимал, но он все еще находился в подавленном состоянии от своего ареста и от нахождения в тюремной камере, и поэтому "качать права" не стал, и посылать в дальнее путешествие – тоже.

– За убийство – повторил он

– Эк, ты дал… молодой… я думал ты пожилых паненок на бабло раскручивал… или в университете речи крамольные да бунташские толкал… а ты вон что… и кого, по мнению полициянтов, ты завалил?

– Содомита одного убил.

– Содомита? Ну, тогда – в натуре свой. Содомиты это такие твари… случись им сюда попасть, им бы очко на андрееевский стяг зараз порвали. Не в фаворе здесь содомиты, молодой, содомитам – самое место там.

С этими словами пан Юзеф показал пальцем на темное пространство под нарами

– Как же тебя покрестить то… Думал тебя… да не выйдет, не правильно это. Что полициянты говорят – ты как его?

– Говорят, застрелил.

– Застрелил… Ну, смотри… хоть у блатных это западло… ножом надо… будешь теперь ты Стрелок. Как?

Граф Ежи не ответил

– Значит, Стрелок – убежденно сказал пан Юзеф – а сюда как попал? Здесь одни политические сидят. Да я.

– Куда посадили, там и сижу.

– Оно так… Не парься, Стрелок, привыкнешь. За мокрое – конфет не отвесят. Думай, пока время есть, как отмазываться будешь.

И, чтобы развеять мрачное настроение с улыбкой прибавил

– Не парься, пан Стрелок… Кто не был – тот будет, кто был – тот не забудет… Ты пока слушай музыку, вслушивайся – пригодится.

Грохнули в дверь, лязгнула кормушка – баландер собирал порожнюю посуду…

Проснулись ночью – первым проснулся граф Ежи – сразу. Проснулся от привычного уху грохота. Он спал совсем не так как надлежит спать в тюрьме, где ночью могут опустить или зарезать, он спал крепким, без сновидений сном – но грохот автоматных и пулеметных очередей безжалостно вырвал его из бездонной трясины сна.

Граф перевернулся, чтобы посмотрел в зарешеченное окно – оно было как раз на уровне второго этажа шконки – и обомлел. Видно было немного, забор был высокий – но и того что было видно хватало, чтобы понять – что-то происходит. Все небо над Варшавой было разрезано алыми нитями трассеров, стреляли не только из автоматов, но и из пулеметов, причем совсем недалеко от ДПЗ.

– Что там, Стрелок? – приглушенно спросил со своей нижней шконки пан Юзеф

– Стреляют.

– К нам не влетит?

– Нет. Думаю нет… забор.

Какие-то звуки, подобно волне, перекрывали даже хор автоматных очередей

– Канай сюда.

– Что?

– Слазь вниз, говорю.

Пан Юзеф сидел на кровати и тыкал по кнопкам своего телефона, ругаясь последними словами…

– Неладное дело, Стрелок… тикать надо…

Внезапно – граф понял, что это за звуки раздавались во всех сторон. Он находился в блоке, где сидели "за политику" – и сейчас кричали арестанты. Боевой клич мятежников – слово "Польша". Оно выкрикивается не в два слога, как при скандировании – Поль-ша! – а в один слог, быстро – Польша! Получается как бы вызов, крик исторгается из горла, из самой души. Вот все политические и не спали – орали "Польша!", глядя на то, что происходит за окном.

Пан Юзеф наконец то дозвонился до кого-то

– Земанек, ты? Дрыхнешь? Нет? Что на воле делается?

Получив какой-то ответ пан Юзеф повеселел

– Добро. Заедешь за мной с утра… знаешь, где я. Склады все закрой… на халяву никого поить не будем. Так и скажи, если кто возбухнет – здесь – пана Юзефа добро. Тронете – порвут – так и скажи. Все, давай.

Бросив телефон на шконку, пан Юзеф от радости несколько раз хлонул в ладоши.

– Рокош!

– Что?

– Рокош, говорю! По всему городу бой… полициянтов бьют, русских бьют, жидов бьют. Наше время пришло. Завтра соскочим…

За ними пришли в пять утра, когда над Варшавой только занимался рассвет. Сначала кто-то пробежал по коридору, крича «Польша!» как оглашенный, потом загремели ключами. Отрывисто лязгнул засов.

– Сколько здесь!?

– Двое! – ответил за обоих пан Юзеф

– Выходите, братья! Свобода! Польша!

– Польша… мать их так… – негромко выругался пан Юзеф – только и орать про Польшу. Как дела делать… Пошли… Стрелок…

В мрачном каменном коридоре – это было старое здание ДПЗ, построенное еще в начале прошлого века, строили на совесть – кипит людская толпа. Кто-то уже с кем-то разбирается – людской водоворот, кого-то месят ногами. Убивали тюремщиков – видимо, стояли до последнего, не желая выпускать на улицы уголовный сброд, оставались верными присяге до конца, хоть многие другие уже присягу эту предали. Кто-то просто пытается выбраться наружу как можно быстрее. Все решетки – настежь, двери в камерах – настежь, двери между блоками – настежь. Никто никого не пытается сдержать, все делают что хотят. На улице одна за другой гремят автоматные очереди, то ли в небо, то ли еще куда. Анархия…

– Двигай за мной, Стрелок – по-хозяйски распорядился пан Юзеф, смело бросаясь в людской водоворот.

Никому ни до кого не было дела – в том числе и до графа Комаровского, сына генерала Тадеуша Комаровского. Революция – это всегда анархия, если открывают камеры – то открывают их все и ни на что не обращают внимания. Это потом появится революционный порядок – какая-то копия нормального порядка.

Вместе с людской лавой их пронесло по коридору и выбросило в тюремный двор – там где принимали машины с предварительно арестованными. Двор был большим, обделанным плиткой, с двумя воротами, которые не могли быть открыты одновременно. Сейчас внутренние ворота были открыты – они сдвигались в сторону, въезжая в стену, внешние – снесены бронетранспортером, сунувшим внутрь свое тупое ребристое рыло. Внутри, там, где должны были разгружаться машины с арестованными – две большие машины, бортовая и самосвал, над бортовой – бело-красный флаг Польши. Прожектора включены все до единого, безжалостный свет слепит глаза. Люди с мегафоном, с оружием…

– Все, кто желает защищать Польшу – сюда! Получите оружие! Вступайте в армию Людову! Бей русских оккупантов! Бей жидов! Польша! Польша!!!

У машин – жидкое месиво толпы, пихают друг друга, матерятся. Граф Ежи остановился, чтобы понаблюдать за происходящим – и кое-что понял. Все организованно. Двое, с ноутбуком – они записывают желающих и дают опознавательный знак – бело-красную повязку на руку. И еще что-то – вроде карточек, граф Ежи не успел рассмотреть. Потом, те кто записался – подходили к машинам. С бортовой выдавали оружие – граф заметил, что это были автоматические винтовки, не русского образца, одного типа – значит, это где-то готовилось и винтовки поступили в Польшу централизованно. С другой машины выдавали снаряжение – разгрузочные жилеты, уже снаряженные. И гранаты.

– Стрелок!

Пан Юзеф схватил его за руку, вывел из кипящего водоворота толпы

– Слушай сюда, Стрелок, слушай старого человека. За ворота выйдешь – иди куда хочешь. Но с рокошем не связывайся… Ни к чему это. Кровью умоешься. Пошли.

Вместе они вышли из пробитых бэтром тюремных ворот – граф успел заметить на броне следы от пуль. Значит – где-то была перестрелка, и, возможно – кто-то сражается.

– Юзеф…

Прямо у тротуара стояли две машины, Бенц и Татра, обе представительские, черные, поблескивающие лакировкой в неверном свете еще не выключенных фонарей. У них – несколько человек, все как один – в черных кожаных куртках, на груди поблескивают золотом цепи – показатель успешности контрабандиста. Многие побрили головы наголо, а кто нет – стрижка как военная, короткая. Вооружены до зубов – у каждого автомат, у кого на боку, у кого на пузе, пояс с пистолетом или двумя. Тоже – гранаты.

– Счастливо откинуться…

– Откинулся и слава Йезусу… – глубокомысленно заметил пан Юзеф – доброго здравия и фарта тебе, Франтишек, и и тебе Земанек и всем деловым кентам. Прибарахлился, смотрю…

– А то… бесплатно, б… Мы в очередь встали – типа за Польшу рубиться – нам дали. Забашляли немного – так нам еще дали. Тяжко сейчас жить без нагана.

И контрабандист захохотал

– Язык прикуси… – сухо заметил пан Юзеф – где цистерны? Не нашел, небось? Башкой надо думать, а не автоматом. Ладно…

Пан Юзеф повернулся к графу Ежи

– Если желаешь – работу дам. Сейчас все за Польшу ратуют, работать некому… а надо.

– Не желаю.

– Как знаешь… Тогда бывай, Стрелок.

Пан Юзеф повернулся к машинам, резко отмахнул рукой…

– Поехали!

Несмотря на раннее утро – везде в домах горел свет, на улице было много людей и автомобилей, людской вал тек по улицам, автомобили постоянно сигналили, внося еще большую сумятицу в происходящее. На тротуарах то тут, то там кровь, где-то убитые, на фонарях жуткими гроздьями – повешенные, многие в форме, полицейской и жандармской. Разбитые машины, многие – со следами обстрела, крови, какие-то сгоревшие. Битое стекло, аж хрустит при каждом шаге. Лица были у кого восторженные, у кого злые, остервенелые, кто-то уже был с боевым оружием, кто-то – с польскими флагами, некоторые – в полицейского образца бронежилетах, фуражках, многие пьяные. Кто-то наоборот – прятался, смотрел на происходящее с балконов, с каких-то балконов свисали на улицу красно-белые флаги. На перекрестке палили в воздух из ружей, во многих местах кричали "Виват Польска"…

У графа Ежи не было ни денег, ни оружия, и связи, он не знал ничего – что с отцом, что с Еленой, что вообще происходит. Но самое главное – он был на свободе, и он не задумывался ни на секунду относительного того, что делать и какую сторону выбрать. С властью, выпустившей из тюрьмы уголовников и вооружившей их – ему было точно не по пути.

Через некоторое количество времени ему попалась на пути разгромленная, перевернутая набок полицейская машина. Он сунулся туда, надеясь чем-то поживиться – но все выбрали до него.

Светало…

Примерно в семь часов по местному ему удалось раздобыть денег и еды. Он просто присоединился к группе, которая грабила и разносила еврейские лавки на улицах. Вместе с толпой вооруженных, уже пьяных, озверевших от вседозволенности и крови хлопаков, он вломился в лавку булочника, и пока остальные забивали ногами жида-торговца, вся вина которого заключалась в том, что он был еврей – граф Ежи разжился дневной выручкой и несколькими яичными булками, и умудрился унести ноги, пока остальные не догадались, что лишились обычного куша с лавки.

Пробежав больше квартала, он спрятался в каком-то дворе, где было тихо. Пересчитал "выручку" – получилось неплохо, пятьдесят рублей с копейками в злотых, самое главное была мелочь. Прямо там съел одну из прихваченных булок, давясь и ничем не запивая, только чтобы утолить голод. Деньги рассовал по карманам – в ДПЗ тюремные робы не выдавали и он был в том, в чем его арестовали. Потом уже не торопясь съел еще одну булку – и только тогда почувствовал, что насытился. Теперь можно было действовать.

Почему то при любых беспорядках первыми страдают общественные телефонные кабины – вандалам и анархистам очень нравится их ломать и вырывать трубки. Ему пришлось пройти не один квартал, прежде чем он нашел целую – все это время он присматривался к тому, что происходит на улицах. Количество людей не увеличивалось – а вот оружия на руках становилось больше буквально с каждым часом. В городе продолжали стрелять.

Закрывшись в телефонной будке, он подкормил аппарат монетами и набрал первый номер, сотовый – трубка отозвалась противными гудками. Значит, Елена либо выключила аппарат, либо его потеряла, либо…

Что "либо" – думать не хотелось.

Второй номер – номер кабинета отца. Не отвечает вообще. Номер дежурного штаба округа. Ответа нет.

А вот это уже серьезно. Отца может не быть на месте – но дежурный по штабу военного округа должен быть на месте, даже если небо падает на землю.

Покопавшись в памяти, граф Ежи скормил автомату еще несколько монет и набрал санкт-петербургский номер. Как и любой младший офицер Гвардии он должен был быть готовым к действиям в чрезвычайной ситуации и знал с кем и как выходить на связь, если ты оказался во враждебном окружении и оторвался от своего полка. Гвардия в государстве была – совсем не для того, чтобы на парадах красиво дефилировать.

Ответили после десятого гудка – так и должно было быть, это сделано для того, чтобы если кто-то набрал этот номер случайно – то положил бы трубку

– Слушаю вас? – раздался нейтральный, возможно даже принадлежащий роботу-автоответчику голос

– Личный номер один-два-пять-семь-один-девять-семь-три, проверьте – сказал граф Ежи, четко проговаривая каждую цифру

Разговор прервался, в телефонной трубке заиграла знакомая мелодия "Боже, царя храни". Звуки этого величественного и патриотичного гимна для каждого русского и того кто считал себя русским были опорой и поддержкой, даже если мир вокруг распадался на куски. Это было напоминанием о том, что Держава – существует, и она – защитит. Каждого.

Граф Ежи не задумался даже ни на секунду, делая то что он делал сейчас. Да, он был поляком – но он не хотел той Польши, которая рождалась сейчас. Тот же пан Юзеф – его что просто так посадили? По повадкам – сразу понятно, что за зверь и где ему место. Сейчас он на свободе – кому от этого лучше? А то, что выпустили и вооружили уголовников – они что, за Польшу? Большая часть пойдет грабить, разбойничать, сводить счеты, пользуясь полученным оружием. В Польше воцарится кровавый хаос.

А эти… которые булочника забили ногами – это что ли, надёжа и опора новой Польши? А завтра они еще кого-то ногами забьют? А потом что будет?

Нет… к чертям такую Польшу.

Музыка прервалась, трубка ответила уже не холодным электронным, а явно человеческим голосом.

– Ваше имя и воинское звание?

– Ежи Комаровский, поручик Его Величества лейб-гвардии Польского Гусарского полка.

Едва слышно застучали клавиши

– Принято. Слушаем вас.

– Мне нужен дежурный офицер оперативного управления Генерального штаба. Не помощник, а именно дежурный.

Тем самым граф Ежи подтвердил, что он действительно офицер гвардии и знает, кто в Генеральном штабе имеет право принимать решения.

– Минуту…

Голос снова сменился – теперь это был явно голос старшего офицера, привыкшего командовать.

– Дежурный, полковник Лодейко.

– Господин полковник, я Ежи Комаровский, поручик Его Величества…

– Это мне уже доложили, поручик. Что имеете сообщить? Запись включена.

– Нахожусь в Варшаве, в отпуске. В городе начался вооруженный мятеж, разгромлен дом предварительного заключения, все заключенные выпущены, им роздано оружие. Оружие раздают централизованно, с машин, записывают при этом в Армию Людову, призывают убивать русских и евреев. В городе погромы, перестрелки, население большей частью на улицах, с оружием. Видел сгоревшие полицейские машины, сожженные и разграбленные лавки. Организованного сопротивления не наблюдаю.

Граф Ежи подумал, не забыл ли он чего еще.

– Да… еще… у всех мятежников есть бело-красные повязки, так они опознают друг друга. Это все что имею сообщить.

– Минутку, ожидайте на линии, поручик.

На сей раз ждать почти не пришлось, к телефону подошел еще один человек.

– Подполковник Кордава, разведка. Откуда вы звоните?

– Из телефонной кабины общего пользования.

– Вы знаете, где находитесь?

– Нет. Не могу сказать точно.

– Хорошо. Теперь вы Стрелец, повторите!

Непостижимо уму. То Стрелок, то…

– Стрелец.

– Верно. Ваша задача – выжить, ни во что не ввязываться, продолжать информировать нас о происходящем. Каждое свое сообщение предваряйте словом Стрелец, тогда мы поймем от кого оно.

– Так точно.

– Вы пытались связаться со штабом Варшавского округа?

– Никак нет, только с Виленским. Командующий – мой отец.

– Результат?

– Не отвечает ни один телефон.

– Хорошо. В городе есть сопротивление?

– Организованного – не наблюдаю.

– Хорошо. Постарайтесь прогуляться по набережной, узнать, что к чему. Не ввязывайтесь ни во что, не подходите близко к зданию штаба.

– Так точно.

– Следующий сеанс связи – через четыре часа. Теперь повесьте трубку и немедленно уходите оттуда!

Граф Ежи трубку повесил. Но перед тем как уйти – набрал еще два заветных номера – сотовый отца и поместья.

Ни один не ответил.

Первым делом он раздобыл оружие. Это оказалось не таким сложным делом, все произошло как по пословице – если гора не идет к Магомету…

Повесив трубку, он влился в людской поток, уходя от того места, где только что звонил. Примерно осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, где он. По названиям улиц понял – Старо Място, до штаба не так уж далеко. Надо идти на набережную.

На перекрестке – бронетранспортер, неизвестно откуда взявшийся, над ним – польский флаг, красно белый, без герба – явно приготовлен заранее, не намалеван за одну ночь. У бронемашины – небольшая сходка, что-то вроде митинга, большинство из собравшихся, не менее половины вооружены ружьями и автоматическими винтовками. С бронетранспортера вещает мегафон.

… законный король Польши Борис Первый во время чрезвычайного заседания Сейма во всеуслышанье объявил о разрыве унии с Россией и об образовании неподлеглой Речи Посполитой. Объявление об этом сделано несколько часов назад в присутствии владетельных панов польского государства, посланников Австро-Венгрии, Священной Римской Империи и Британии. В настоящее время ведутся переговоры о признании независимой Речи Посполитой со стороны Австро-Венгрии, после чего воля польского народа к самоопределению будет признана на международном уровне. Воля польского народа заключается в том, что Речь Посполитая и ее король Борис Первый являются единственными выразителями и законными представителями интересов польского народа. Все политические заключенные освобождаются из темниц, чтобы присоединиться к ликующим полякам. Согласно распоряжению короля Бориса Первого вся собственность, накопленная жидами и русскими оккупантами на крови и вековых страданиях польского народа национализируется в пользу поляков, а означенным жидам и русским оккупантам дается двадцать четыре часа на то чтобы навсегда покинуть Речь Посполитую…

Дальше Ежи не стал слушать – просто не мог поверить своим ушам. Бочком начал выбираться из окружившей бронетранспортер толпы.

Король Борис Первый – это вообще кто такой?

Пресвятой Иисус… это же тот самый хам, которого он приложил о перила Константиновского дворца на балу… когда познакомился с Еленой… по-нормальному.

И этот невоспитанный хам, подонок и быдло – глава Польши?!

Ноги несли его по тротуару – а на глаза попался лозунг, нанесенный черной краской на стене по трафарету через равные промежутки, черным на желтое. Самый страшный, какой только можно представить.

ПАНУЕМО!

То есть – можно.

Можно – грабить и убивать. Можно – рушить государство, рушить налаженную жизнь, скатываясь в липкую от пролитой крови трясину рокоша. Можно – убивать русских и евреев, господи… это же получается – слова короля! Когда такое еще было? А… было, в Париже, во время Варфоломеевой ночи, там король сам лично убивал… четверть населения города, столицы великой державы за одну ночь полегло. Неужели с того времени – ничего не изменилось?!