Текст книги "Сожженые мосты ч.4"

Автор книги: Александр Маркьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

И все-таки он не понимал. Он был еще мал, чтобы понимать и решать какие-то взрослые вопросы и тем более иметь свое мнение по такому вопросу, как воспитание детей. Но видя перед собой это, не пойми что, он впервые понял, почему мать с такими скандалами и даже угрозой развестись не пускала его в Москву учиться, на чем настаивал отец. Видимо, она не хотела, чтобы он стал вот таким…

Сибиряки, как и арабы сильно отличались от коренных русских центральной России и Поволжья, хотя происходили от них. Сибирь все еще мало была населена, между огромными городами и исполинскими комплексами по добыче природных ископаемых тянулись версты и версты тайги, где можно было идти целый день – и не встретить ни одного человека. Добавляло сибирякам своеобразия и то, что в Сибири испокон века жители разные арестанты и ссыльнопоселенцы, а так же там прятались от властей староверы, до тех пор, пока староверы не сбросили ненавистное никонианство в канаву истории. В результате – в Сибири, как в плавильном котле выплавился совершенно особый народ, про который многие говорили "крепче стали". Эти люди не слишком уважали закон, не бросали своих, имели свое мнение и готовы были отстаивать его до посинения. Они были предельно самостоятельны, оборотисты – большая часть миллионщиков в России происходила из купцов-староверов – и всегда готовы постоять за себя. Они охотно служили в армии, потому что считали это долгом и пользой в последующей жизни. Они всегда, даже имея превосходное жилье в мегаполисе, старались купить какую-нибудь заимку в лесу, за городом – и не разводили там огород, как русские, а просто уезжали туда и жили в тайге, среди деревьев, охотясь, рыбача и собирая грибы. Сибиряки были особым народом – и Вадим был достойным его представителем.

Его подарком на семилетие стала малокалиберная винтовка, записанная на отца. Он не слушался ни отца, ни мать и дважды убегал. Он не испытывал особой тяги к учебе – хотя учился неплохо, без двоек и почти без троек. Не раз и не два они с пацанами на выходные садились на струнник[42]42
  Струнник, струнный транспорт Юницкого – в этом мире строился, в основном в Сибири.


[Закрыть] и убегали в лес, чтобы жить там как Робинзонам. Ему давно не нужны были взрослые, чтобы принять решение.

Но сейчас он не мог его принять. Он уже понял, что находится в другой стране и это крайне осложняло попытку побега. Если бы он был в своей стране – то ему всего-то надо было добежать до первого полицейского или военного. Да просто до любого взрослого. Но в чужой стране, где торгуют рабами – ему надо скрываться, ему надо обмануть погоню, понять, где находится Россия и идти туда. Русским доверять нельзя, тот русский видел его – и ничего не сделал. Можно будет разузнать, где здесь бывают русские и понаблюдать за ними, чтобы понять, что от них можно ждать. Возможно, ему удастся украсть лошадь – как и любой скаут-разведчик он знал как обращаться с лошадью. Или, может попадется какое другое верховое животное – наверное им править не сложнее, чем лошадью. Возможно, ему удастся украсть машину и проехать какое-то расстояние – хоть он был мал для получения прав, но за руль его отец уже сажал. Он трезво оценивал свои шансы и знал, что они есть. Но только если он будет один – а не с этим.

Бросить его и вернуться потом? Кто знает, что с ним сделают за побег другого – а постоять за себя это чучело не сможет. Просто бросить его? А как тогда на него посмотрит отряд, узнав, что он сделал? Скаут-разведчик бросил человека в беде! И неважно, что не скаута – любого. Да, тут и из скаутов исключат, скорее всего, и спецназ не светит – такого не возьмут даже на курсы подготовки. В армии таких тоже не любят.

А та девчонка? С ней что делать?

– Надо бежать! – сказал Вадим, и это было первое, что он сказал минут за двадцать молчания

– А как?

– Это ты скажи мне – как?

Жиртрест долго думал и наконец, выдавил

– Не знаю.

– Еще бы. Где мы, ты знаешь?

– В Афганистане, я думаю.

А вот это уже интересно

– Откуда ты знаешь?

– У меня мама работает там, где торгуют с Востоком. Я кое-что знаю про это и у нас дома много книжек про Восток.

– Ты знаешь их язык?

– Только несколько слов. Но я слышал, что они говорили на пушту и арабском.

Афганистан! Вадим попытался вспомнить уроки географии – и память услужливо подсказала, сколько из них он прогулял. Афганистан… кажется он граничит с Империей. Конечно, граничит – не повезли бы их на другой конец света, в Африку к примеру.

– Сколько дней пути отсюда до России?

– Там горы. Мы не пройдем.

– Я тебя что спросил?

– Ну… недели две… не знаю.

– Ты знаешь точно, где мы?

– Не знаю. Кажется, до этого нас привезли в Кабул. Я видел надписи и слышал разговоры.

– А сейчас?

– Не знаю, говорю же!

– Для чего мы им? Для чего нас похитили?

– Не знаю. Продать, наверное.

– Продать? Почему до сих пор не продали?

– Может и продали.

– Для чего продать?

– Работать, наверное, заставлять будут.

Вадим снова задумался. Может быть и работать – но он не представлял этого жиртреста работающим. Сам себя – да, а его нет. Если работать – то почему не похитили такого же скаута? Если работать – то почему до сих пор их не заставляли работать?

– А девчонка зачем… понятно. Здесь людьми торгуют?

– Торгуют. Я фильм смотрел.

Вадим осмотрелся. Ничего, что можно было бы использовать в качестве оружия.

– Этот жирный, который тогда был, ну помнишь, когда нас из клетки выгнали, он как то смотрел на нас странно.

– Работорговец потому что. Есть что-то острое? Нож, гвоздь…

– Нету.

– Ремень?

– Есть.

Ремень оказался из новомодных, пряжка не из металла а не пойми из чего. Вадим пошарился по своим карманам, чтобы с огорчением убедиться: малый набор выживания скаута: раскладной нож со стопором лезвия, веревка, набор для рыбной ловли, зеркальце – у него отобрали. Видать, тут такого и не видели, ценные вещи.

Вадим перехлестнул ремень так, чтобы получилось нечто вроде удавки – он видел такое в фильмах. Не получилось.

– Встань на колени вон там и нагнись.

– Зачем? – испуганно спросил жиртрест – ты что…

– Посмотреть с тебя хочу, что на улице, дурак!

Жиртрест выдержал недолго – с громким стенанием дернулся – но Вадим уже ухватился за прутья решетки. Было темно, почти ничего не было видно. Прутья были вделаны прочно, расшатать их – не один час понадобится. В оконный проем не пролезет даже он.

Лампочка! Надо разбить лампочку! Тогда тут тоже будет темно.

Лампочку, тоже защищенную прутьями и вмурованную в потолок удалось разбить не сразу.

– Теперь так. Я забарабаню в дверь. Как только откроют – бросайся в ноги и кричи, понял. Кричи как оглашенный.

– Чего кричать?

– Что угодно. Главное – держи его ноги.

Вадим только в фильмах видел, как убивают человека. Тем более – он не представлял, каково убивать человека голыми руками. Но иного выхода у него – не было, и он знал, что что-то должен сделать…

Араб отшатнулся от стены, услышав грохот. Это что еще за чертовщина?

Гремело где-то впереди. Кто-то стучал в стену или дверь – во что-то железное, звук странный, глухой.

Термооптический прицел позволял видеть сквозь стены, удивительно – но это было так, силуэт человека, прижавшегося к стене, был виден как мутный силуэт на темно-сером фоне. Но все же виден! Продвигаясь по коридору, Араб проверял обе стены, чтобы не пропустить возможную засаду – и, наконец, увидел.

Силуэт – это было похоже на привидение. Еще один? Или нет? Стоит рядом с самой дверью, значит, готов к нападению. Похоже – что это и есть те гражданские, за которыми они пришли.

Дверь. Окована сталью, засов… замок!

Отойдя от двери, примерно прикинув, чтобы не зацепило рикошетом – в таких коридорах рикошет смертельно опасен, Араб поднял автомат и выстрелил. Первая пуля повредила замок, с визгом унеслась куда-то – но не освободила дверь. Вторая пуля вырвала часть замка с корнем, осталась только дужка.

Осторожно приблизившись, Араб потянул на себя засов, толкнул дверь – и отскочил.

Что-то с истерическим визгом рванулось на него из темноты, так, что он аж испугался. Отскочив назад, он вскинул автомат, готовый стрелять.

– Стой, стреляю! – громко сказал он, вспомнив устав караульной службы

Тот, кто на него выскочил – теперь он видел, что это один из тех пацанов – бухнулся всем телом о противоположную стену – коридор был очень узкий. Из мрачной темноты камеры донеслось…

– Дяденька, не стреляйте!

Все пошло не так. Сначала на их стук никто не ответил. Когда решаешься на что-то – в крови кипит адреналин, но когда ты стучишь и стучишь в дверь и от этого нет никакого толка – наступает отчаяние, причем наступает быстро. Ты один. Тебя бросили. Враг не победил тебя. Враг тебя просто не заметил.

Жирдяй перестал стучать, повернулся

– Стучи еще! – придушенным шепотом, опасаясь того что его услышат за дверью сказал Вадим – стучи. Ну!

Жирдяй втянул воздух, готовясь заплакать – но сдержался и снова застучал.

И тут по двери – как молотком ударило, даже нет, не молотком – кувалдой! Раз – но и этого хватило, этот жиртрест просто отскочил от двери, не удержался на ногах и плюхнулся на задницу. Тут стукнуло еще раз – и в двери появилась рваная дыра. Вадим оглянулся – жирдяй сидел на земляном полу и вставать не собирался ни за какие коврижки. Он остался один – и сейчас в их узилище кто-то войдет, кто-то – у кого есть оружие. Выхода не было, а он знал, что если нет выхода – бросайся вперед, выход впереди. И когда лязгнул засов, открывая им путь на волю – он с громким криком бросился вперед. С криком – чтобы не так страшно было.

В коридоре никого не было, коридор был узким, он врезался в стену сильно ударившись головой – и тут его кнутом хлестнул крик

– Стой, стреляю!

Вадим замер на месте, не в силах осознать – говорили по-русски! Он был готов ко всему – но не к этому русскому окрику, хорошо знакомому, потому что скауты летом проходили "военную практику" в воинских частях, в которых они потом должны были служить. Вообще-то, для большинства из скаутов обязанности пойти и отслужить не было – но на того из скаутов, кто не мечтал бы отслужить хоть один срок в армии смотрели странно – как на неполноценного. Служба в армии была естественным завершением процесса воспитания настоящего скаута, потому они часто посещали воинские части, где знакомились с офицерами, а офицеры знакомились с ними и уже знали, какое пополнение к ним придет. Команда "стой, стреляю" была уставной, применимой при несении охранно-караульной службы и Вадим ее знал. Поэтому – он просто замер на месте.

– Дяденька, не стреляйте…

Сильный луч света ударил из темноты, на мгновение высветив фигуру мальчишки у стены – и снова погас.

– Вставай.

Сказано было снова по-русски. Ослепленный светом Вадим неуверенно поднялся.

– Сколько вас в камере?

– Двое.

– Где еще одна? Девушка, которая с вами была?

– Не знаю.

– Оставаться в камере. Я приду за вами.

Если бы не шлем, на котором крепился термооптический прибор – сейчас Араб точно получил бы сотрясение мозга. А предпосылки к импотенции он и так заработал.

Получилось так: следом за той камерой, где он нашел двоих пацанов, было еще две двери. За одной ничего не было, по крайней мере, термооптический прибор не засек ничего, отличающегося по температуре от окружающего воздуха. Во втором – тоже ничего не было. Нахмурившись, Араб вернулся к первой двери – замок поддался с первого же выстрела. Комната, заставлена какими-то ящиками.

– Есть кто-то живой? – спросил Араб не вход в комнату

Никто не ответил

Вторая комната – на замок пришлось истратить целых три пули, оказалась жилой. Даже хорошо обставленной – доминантой в ней была большая кровать. Кровать и в самом деле была шикарной: три на три метра, сделанная под старину, вот только балдахин какой-то…

Несмотря на весь свой опыт, Араб прозевал нападение. Вырванный из балдахина кусок накрыл его, а следом последовал удар в пах, да такой силы и точности, что он с трудом сдержал крик. Следующий удар пришелся по защищенной шлемом голове – и вот тут взвизгнул уже кто-то другой. Выпустив из рук автомат, Араб без труда отразил еще два удара – термооптика позволила ему засечь местоположение противника даже в кромешной тьме. Взял противника на болевой прием, прижал к земле.

– Сволочь!

– Не брыкайся!!!

Тот, кто только что чуть не лишил его детородной функции (Араб был бы очень опечален, случись такое) замер.

– Ты русский?

– Нет, б…ь, араб! Ты что спросить не могла, прежде чем бить? – он уже понял, кто у него в руках.

– Я испугалась…

– Испугалась… – было и в самом деле больно – я тебя сейчас отпущу. Не брыкайся.

– Не буду.

Хорошо, что не был поврежден термооптический прибор, удар пришелся по каске в лоб, по кронштейну крепления, а не по самому прибору. Кронштейн был сделан солидно, из алюминиевого сплава и держался.

– Что это на тебе такое?!

– Какая разница, ё…

Новый приступ боли едва не согнул его пополам

– Я не хотела, я думала что это эти…

Разбираться было некогда

– Иди за мной.

Пацаны без приказа вышли в коридор, стояли у двери – понятно, добровольно заточать себя туда, откуда с таким трудом вырвались, они не хотели. Араб мельком оценил их – один сухой, крепкий на вид, лет четырнадцать – должен выдержать дорогу, если его нормально одеть и если будет пища. Второй – с лишним весом, ниже этого – может не выдержать. Что же касается девчонки, то он ее не видел, но раз она сумела выломать откуда-то доску и вырвать кусок из балдахина – значит, сдюжит и переход.

– Мы уходим отсюда. Идете за мной, делаете то, что я скажу. Ни звука, никаких вопросов. Пошли!

Перед тем, как выйти из коридора, Араб впервые включил переговорник, позволяющий ему разговаривать с напарником даже если он находится за пять – шесть километров на ровной местности. Эта модель переговорника разрабатывалась для военных и не занимала руки – микрофон крепился на шее, на приспособлении напоминающем ошейник и снимал звук прямо с гортани. Наушник с небольшой антенной вставлялся в ухо.

– Проверка связи – Бес

– Есть – мгновенно отозвался эфир

– Четверо выходят.

– Понял.

Капитан Рахим, командир моторизованного патруля ночной стражи не испытывал особого беспокойства, когда они подъезжали к базару. В конце концов – мало кто осмелится устраивать разборку у базара, откуда расторговывается половина производимого в Афганистане опия-сырца. Базар по негласному соглашению всех противоборствующих группировок считался "общим благом", никакие разборки на нем устраивать было нельзя под страхом смерти. Тут были покупатели, тут был товар, тут было немало золота – и грабежи с убийствами здесь были явно не к месту. Возможно, эта проклятая Аллахом тварь что-то напутала и человек просто нажрался кишмишовки. А может быть – от этой дрянной кишмишовки Аллах и забрал его, как то раз сам капитан купил по дороге в незнакомом дукане целую бутыль, позарился на дешевизну – и едва не умер. Трое суток лежал, не ел, не пил, в желудок как будто кипяток залили – еле втащил на гору свою телегу жизни. На базаре всяким торгуют, надо быть внимательнее, а еще лучше – делать самому или покупать только в известном месте, у родственников или соплеменников.

Лэнд-Ровер выехал на небольшую площадку перед забором, его сильно тряхнуло на неровности, капитан сильно ударился грудью о дугу безопасности, опоясывающую машину сверху.

– Ты как едешь, сын ишака! – капитан сунул кулаком в затылок этому тупому глупому ишаку Султану, который только месяц как сел за руль.

Султан безжизненно повалился на руль, машину снова тряхнуло, она теряла скорость, направляясь к забору рынка…

– Султан, ты…

Машину снова подбросило – что-то попало под колесо, капитан Рахим снова обо что-то ударился. Так ударился, что потемнело в глазах. Он попытался крикнуть – отдать команду, но из горла вырвался только хрип. Потом он почувствовал, что ноги не держат его…

Ударившись на небольшой скорости бампером о забор рынка, патрульный Лэндровер остался безжизненно стоять на месте…

– По фронту чисто – доложил Бес

– Вперед!

Машины была совсем рядом, на такое они не смели и рассчитывать. Машина моторизованного патруля! Все лучше, чем добираться до их машины пешком.

– Делать?

– Делай…

Бес достал из кармана небольшую коробочку, нажал кнопку – впереди что-то хлопнуло, больше это было похоже на хлопок кнута пастуха, взрыва почти не было видно – но целая секция забора начала падать наружу, открывая спецназовцам путь.

– Бегите за нами до машины. Ты старший – ткнул пальцем в грудь Вадима спасатель

Рассусоливать было некогда. Первым добрался до машины Бес, отпихнул со своего места убитого пулеметчика, моментально освоился с техникой. Это был старый авиационный спаренный лентового питания Виккерс калибра.303 – принц Акмаль жалел деньги даже на это. Но пулемет есть пулемет а этот, изначально сделанный как авиационный, отличался очень высоким темпом стрельбы… Чтобы стрелять из пулемета – Бес расстегнул ремешок и снял каску с закрепленным на ней прицелом.

И в тот момент, когда на площадку выскочили заложники – с противоположной стороны, с улицы вынырнул еще один вездеход патруля.

Вадим, ничего не понимающий, но мгновенно сообразивший, что упершийся в них луч света ничего хорошего не обещает, бросился на землю, не забыв пинком сбить с ног жирняка. В следующую секунду с той стороны, откуда они бежали, по прожектору, по рычащему в паре десятков метров вездеходу ударила длинная, пулеметная очередь. Больше это было похоже на трещотку, знаете, такую детскую трещотку которую везешь – а она трещит. Вот только пули были самыми настоящими, свинцовая метель бушевала в метре с небольшим над их головами, и это было по-настоящему страшно, не так как в фильме, или компьютерной игре. Когда летят пули – они издают мерзкий, берущий за душу свист, его почему то слышно даже через грохот пулемета. И вот этот – то свист и был самым страшным – казалось, что каждая пуля летит в тебя.

Бес сориентировался мгновенно – понял, что пулеметчик противника не станет стрелять по своей машине, он не знает, что машина захвачена. Развернув Виккерс, он полоснул по машине противника длинной очередью, и по полетевшим искрам рикошетов понял, что попал. А не попасть было невозможно, сотня метров – для пулемета это не расстояние. В конце длинной очереди взорвался бак, машины здесь были бензиновыми – но не так, как показывают в синематографе – страшный взрыв, море огня. Просто глухо грохнуло – и занялось пламя.

Кто-то подбежал к машине

– Быстро сюда! Бегом!

Стрельба прекратилась так же неожиданно как началась – просто все стихло. В нескольких десятках метров от них занималась пламенем, разгораясь машина, призрачные отблески пламени танцевали в ночи, освещая всю сцену действия изменчивым, каким-то сумрачным светом. Как только закончилось – Вадим сразу поднял голову и осмотрелся. Слева от него кто-то лежал и стонал.

– Быстро сюда! Бегом!

Их спаситель подхватил за руку девчонку, потащил к машине. Сам Вадим вскочил, готовый бежать – и тут вспомнил о том, что он теперь отвечает не только за себя.

– Вставай!

Жирный странно дернулся и застонал еще громче

– Ты что ранен?

– Нет…

– Вставай!

– Я боюсь…

И захныкал – только тут Вадим понял, что он не стонал, он хныкал как девчонка. Сам он помнил, как последний раз плакал в семь лет – после того, как отец выпорол его за вранье. Это были злые и досадливые, душащие слезы, притом как и подобает настоящему сибиряку он не ощутил ни раскаяния, ни осознания своей вины – просто он разозлился и на себя и на отца, такая уж сибирская натура, в Сибири никогда не было ни покорных ни послушных людей. Потом отец его еще не раз порол – но он больше никогда не плакал, а часто потом с вызовом, специально, делал тоже самое, за что его предыдущий раз выпороли. Единственное, чего Вадим боялся – так это исключения из скаутов, почему то ему казалось, что быть отвергнутым обществом, такими же как он пацанами – страшнее этого ничего нет. Но будучи скаутом, не раз попадая с пацанами в самые разные ситуации он ни разу не видел, чтобы кто-то из них ревел. Он помнил, как в прошлом году Гошка упал с обрыва, чудом остался жив, сломал руку, ногу, несколько ребер – но и когда его несли на плащ-палатке, он не позволил себе заплакать. А тут…

– Вставай, быстро!

– Быстро в машину!!!

Двигатель уже работал – и Вадиму вдруг показалось, что сейчас уедут без него.

– А ну, вставай, трус!

Чтобы придать весомости словам, он схватил труса за шиворот и рванул на себя, а ногой поддал по ребрам. Считалось бесчестным бить лежачего – но он просто не знал что еще делать.

– Ты чо?

– Вставай! Пошел!

Так, за шиворот полуведя, полутаща, Вадим потащил к машине того, за кого теперь он отвечал. Это был первый в его жизни опыт, когда он отвечал не только за себя и не только за такого же, как он скаута – но и за более слабого, за гражданского. Опыт – не сказать, что удачный, но все же лучше чем никакой.

Через несколько лет, Вадим, тогда уже лейтенант русской армии Островский вспомнит именно этот момент, почему то именно он придет ему в голову, прорвется через все преграды памяти, когда сама его жизнь будет висеть на волоске. Это будет многим позже, совсем в другой стране мира и при других обстоятельствах. Находясь в одном из последних поднявшихся с земли вертолетов над горящим городом, он будет вести огонь из бортового пулемета, стараясь увидеть и уничтожить врага, прежде чем враг уничтожит их. В десантном отсеке будет сильно пахнуть дымом и страхом, вертолет будет здорово трясти, а рядом будут другие солдаты, люди не его крови, не его веры и не его нации. Но он будет сражаться на их стороне, как сражался все предыдущие дни, и сражаться с такой-же самоотверженной яростью, с какой он сражался бы за Россию.

Но все это – будет потом. Многим позже.

Пулемет был в какой-то степени лучше автомата, в конце концов, это скорострельная авиационная спарка, установленная на автомобильной турели и способная в считанные секунды выклюнуть в противника сотню пуль. Но Бес не знал про эти пулеметы ничего – ни как за ними ухаживали, ни какие патроны находятся в лентах, где они куплены и как хранились. Поэтому по здравому размышлению он оставил пулемет в покое, взяв основным оружием свой автомат, в надежности которого он был уверен.

Только сейчас он понял, в какое дерьмо они влезли. Вдвоем с Арабом они ушли бы с девяноста девяти процентной вероятностью, даже вдвоем. Малая группа – это не так плохо, она мобильна, маневренна, малозаметна. Но теперь… он видел, как лежал на земле и хныкал тот пацан и знал что переход в горах он не выдержит.

Но и бросить его он не мог. Изначально группы спецназа задумывались как группы одноразового использования с основной задачей – охота за мобильными пусковыми установками ракет противника. При этом эксфильтрация, отход с вражеской территории не предусматривался, они должны были найти установку, и навести на нее удар. Либо уничтожить ее – и погибнуть самим при этом. Навести удар – значит, скорее всего, это будет удар тактическим ядерным оружием, шансов уйти нет.

И даже на такие задания, пока учебные, понарошные, но все знали, что в любой момент они могут превратиться в боевые – находилось много добровольцев.

В конце семидесятых концепцию применения войск специального назначения радикально поменяли – теперь они должны были работать в глубоком тылу противника длительное время, разлагать его тыл, уничтожать объекты особой важности с помощью ранцевых ядерных и обычных фугасов, передавать разведданные, организовывать саботаж и сопротивление. В этом случае – нужны были высококвалифицированные специалисты, способные выживать в тылу противника длительное время. Они должны были по возможности возвращаться назад, ибо такого специалиста готовят долго, несколько лет, и использовать его для одноразовых заданий – расточительно. Сейчас любой оперативник специальных сил, как и любой солдат-общевойсковик знали: армия сделает все, чтобы спасти вас, где бы вы не оказались. Совершенно недопустимо оставлять врагу без шансов хотя бы одного солдата. Нельзя бросать своих – это одно из правил, выбитых на скрижалях, правил помогающих армии существовать и выполнять боевые задачи. Этот правило распространяется не только на солдат – но и на гражданских: любой подданный Российской империи и его самодержавного монарха вправе рассчитывать на помощь и покровительство государства и Его Величества, где бы то ни было. Если когда они сюда шли, Бес задумывался над тем правильно ли они поступают, нарушив приказ – то теперь когда дети были у них – он без раздумий положил бы жизнь для того, чтобы их спасти. Но он мыслил трезво и объективно, он сам в свое время видел тренировочный лагерь, сам тренировался в нем, и видел, как его ровесники подходили и звонили в колокол, потому что не в силах были выдержать то, что с ними происходило. Он помнил, какими они были и почему сошли с дистанции. И он видел, что один из троих спасенных ими – не пройдет, он из тех, кому нужен колокол под рукой.

Но колокола не было. И он должен был пройти. И они все должны были пройти. Теперь их пятеро, и судьба каждого из них зависит от остальных. Или они все вместе пройдут – или они все вместе здесь останутся.

Еще один внедорожник выскочил слева, пулеметчик был готов – но он не ожидал увидеть в качестве цели такой же внедорожник стражи. Пулеметчик, стоявший за пулеметом, замешкался, всего на секунду, решая стрелять или не стрелять – для Беса достаточно было и этого. Ослепительная трасса – в приборе это было видно именно так – уперлась в грудь пулеметчика, палец привычно дожал спуск, и две пули отбросили его назад, еще несколько угодили в само тело пулемета, выводя его из строя. Последние – сколько успел, вбил в моторный отсек, стараясь вывести машину из строя и сделав невозможной погоню…

По ночам стоянка для большегрузов охранялась, ее охраняли несколько малишей с оружием из племен, живущих неподалеку. Их можно было убить – но ни Араб ни Бес не стали этого делать. Вместо этого – они резко, с сигналом, с включенными на дальний свет фарами затормозили у самых ворот. Фары должны был ослепить стражников, чьи глаза привыкли к ночи, сигнал делал обстановку еще более нервозной. Машина принадлежала стражникам, по ней нельзя было открывать огонь – малиши и не открыли. Вместо этого – двое, в том числе и их амер – вышли разобраться. Остальные – кто был на территории, кто остался у ворот – но для двоих русских офицеров это были не противники. Афганцы совершенно не умели драться, рукопашный бой никогда не культивировался у этого свободолюбивого народа, которому никто никогда не запрещал иметь холодное и огнестрельное оружие[43]43
  Автор хотел бы заметить, что одним из показателей свободы народа служит развитие искусства рукопашного боя. Оно развивается там, где народ несвободен и вынужден голыми руками обороняться против вооруженных угнетателей. Вот почему максимальное развитие боевые искусства получили в Японии, Китае, Индии, Бразилии. В России, что символично, боевых искусств не было до того момента, как образовался СССР – именно в СССР разработали САМБО, одну из лучших боевых систем мира. В этом мире САМБО тоже было, но оно не получило большого распространения вне армии. Культивировался бокс и сават


[Закрыть]. Поэтому разобраться с афганцами для двоих русских не составило никакой проблемы. Двоих – первых кто вышел к ним – они ослепили старым, дедовским способом – смесью перца и табачной пыли, которую насыпали в маленький флакончик из-под сердечных таблеток и носили всегда при себе. Пока малиши судорожно пытались прийти в себя, чихая и заливаясь следами – оба офицера бросились к караулке, выведя из строя и повязав остальных пятерых так быстро, что никто не успел ничего сделать, ни поднять тревогу ни выстрелить. И вернулись к первым, только что прочихавшимся…

Связанных афганцев положили под небольшим навесом, со сложенным из камней ограждением, который и служил им караулкой. На всякий случай – обыскали и все найденное оружие, огнестрельное и холодное Араб размахнувшись, закинул подальше за забор. Им нужно было всего несколько минут, чтобы добраться до своей машины и уехать отсюда, а после этого все произошедшее не будет иметь значения. Никакого.

– Я за машиной…

– Добро – отозвался Араб, его уже начал потряхивать, адреналиновый "отходняк" после боя. Надо было кое-что выяснить…

Араб подошел к машине, ухватил за плечо паренька, который показался ему крепче остальных. Их было двое – а пацанов трое, они не могли уследить за каждым во время перехода. Им кровь из носа – нужен был хот бы еще один помощник, хоть какой. Тогда у них есть шанс справиться. Если их будет только двое – троих они не выведут.

– Пошли.

– А что?

– Пошли, пошли…

Парнишка на удивление легко выпрыгнул из машины. Он вообще казался дельным пацаном, возможно он из казаков хотя непонятно как сюда попал. Забайкальское войско? Араб помнил, как сам был таким – по сути это было совсем недавно

– Из казаков? – уточник Араб, потому что это было для него важно.

– Из сибиряков.

Ответ, частично снимавший назревшие вопросы. В Сибири слабаков не было, там вообще было очень жестко.

– Фамилия.

– А вы кто вообще?

– Кто, кто… Тебе не одна разница?

– Не одна… – парнишка прервался на пару секунд – а я вас знаю…

Вот это голос[44]44
  старое казачье выражение, означает – вот это да…


[Закрыть]…

– И кто же я?

– Вы водитель. Помните, вы на меня смотрели там, когда я в клетке был?

Араб помнил.

– А как меня узнал?

– Догадался. Вы ведь не водитель, так?

Так-то оно так…

– Много будешь знать… Ты знаешь, где мы?

– Афганистан?

А вот этого Араб не ожидал

– Откуда знаешь?

– Этот…Виталька его зовут, у него мать в какой-то конторе работает. На Восток торгует. Он язык немного понимает.

– Язык? Пушту? Или дари? – заинтересовался Араб

– Не знаю – мрачно ответил Вадим – я и английский то хреново знаю.

– Понятно. А как попал сюда?

Вадим на мгновение задумался – но все же решил сказать правду.

– В поход пошли. С отрядом. Приехали в Верный, оттуда электричкой… Меня послали родник найти. Там старик сидел, я подумал, что ему плохо и…

Сказанное ничуть не удивило Араба – он вырос на Востоке, служил на Востоке и знал Восток. Сколько бы не шло разговоров о единстве судьбы разных народов – Восток никогда не был русским, наверное, никогда и не будет. Просто большинство устраивало жить в одном доме, потому что держаться вместе и вместе жить в общем доме сытнее и безопаснее. Как ни странно – проще всего в союз интегрировались турки, османы, они были больше схожи с русскими, чем жители Туркестана. Турки все же были имперцами, и сейчас одна империя просто сменила другую, их империя, больная и слабая вошла в состав другой, огромной и гораздо более сильной, и шесть зимних месяцев в году в их столице Константинополе жил их новый султан[45]45
  В числе прочих титулов русский Государь носил титул султана Анатолии и Румелии и турки присягали ему именно как султану, а не как православному царю. Турок не мог присягнуть православному царю, это было неприемлемо для него.


[Закрыть]. Чуть дальше по степени интегрированности отстояли арабы. Но вот жители «Среднего Востока» к которому относился Туркестан были людьми в себе. Несмотря на опыт взросления на Востоке, Араб не всегда понимал, что ими движет в тех или иных поступках, что они думают и чего хотят. Это были скрытные, коварные, в душе беспредельные и очень жестокие люди, в генотипе которых было заложено подчинение сильному. Закон для них играл роль только тогда, когда был подкреплен силой – они не понимали закон как средство обеспечения добровольного сосуществования разных людей на одной территории. Они не жили в Империи, хотя в ее составе их земли были больше чем арабские – они подчинялись ей как слабый подчиняется сильному. Никто, ни Араб ни другие служащие здесь офицеры не сомневались в том, что случись империи ослабнуть – и они набросятся на нее, подобно стае шакалов, разрывающих еще живое и трепещущее тело, часто чужой добычи. Они были любезны и показательно покорны – но в кармане их богатого халата всегда прятался кинжал. И история этого мальчишки, дикая в любом другом уголке Империи удивления у Араба не вызвала – этот старик увидел слабого. Может быть, он специально подкарауливал его, а может быть – нет. Но как бы то ни было – он увидел слабого, понял что он сильнее – а сильный всегда имеет право над слабым.