Текст книги "Сожженые мосты ч.4"

Автор книги: Александр Маркьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Но если ты выжил до сих пор – ты приобретаешь, как ни крути, боевой опыт, опыт, оплаченный потом, слезами, а иногда и кровью. Ты уже знаешь – как идти в колонне чтобы не подорваться, как реагировать при обстрел, как вести себя при зачистке, чтобы не нарваться на гранату и растяжку. Ты становишься профессионалом, и тебе уже на все наплевать. Ты с кривой усмешкой выслушиваешь слова командира о родине, о долге, о чести – и идешь дальше воевать. Потому что нет больше для тебя ни родины, ни долга ни чести – а есть вон та горушка, с которой обожает постреливать снайпер, и с этим надо что-то делать. Есть колонна, которую надо протащить ущельем, и желательно без потерь. Есть пацаны во взводе, которых надо вернуть домой живыми. Есть война, в которой ты участвуешь и не задаешь никаких вопросов. Вот и все что у тебя остается к этому моменту.

Принц Уильям молча выслушал старого волка из САС. Потом они долго сидели бок о бок и молчали…

– И какая у меня стадия, сэр? – наконец спросил принц

МакКлюр усмехнулся

– Это ты мне скажи, капрал.

Принц снова долго молчал. Потом начал говорить – и горечь, которая была в каждом его слове, заставила содрогнуться даже старого САСовца.

– Знаете, сэр, мне в детстве родители уделяли мало внимания, и я по сути был очень одиноким. Конечно, у меня было сколько угодно нянек и воспитателей – но это все не то. Все не то… Я брал книгу у бабушки в библиотеке, чаще всего брал сам, ни у кого не спрашивая совета, садился где-нибудь, чтобы никто мне не мешал и читал. Так получалось – что больше всего мне нравились книги о войне. И о приключениях. Я читал про колонизацию Африки. Про речную войну[49]49
  Речная война – война в Египте и Судане с повстанцами – исламистами. По сути – первая современная война такого типа, происходила в начале двадцатого века.


[Закрыть]. Я читал про Крымскую кампанию – вперед, кавалерия, вперед, долиной смертной тени[50]50
  из «атаки легкой бригады» Теннисона


[Закрыть]. Мне нравилось читать про войну, я мечтал стать военным и воевать, нести свет угрюмым племенам и все такое. Глупо, да, сэр? Но это так. Я думал, что все будет не так. Что мы будем пытаться что-то сделать и изменить что-то к лучшему. В конечном итоге мы всегда что-то меняли к лучшему на тех земля, где мы были. А мы – просто воюем. Да, сэр – просто воюем.

МакКлюр мог бы сказать, что мы воюем не просто так, мы воюем за торжество наших идеалов и за то чтобы эта земля стала нашей. Но майор тянул здесь четвертую свою ходку и знал, что эта земля никогда не будет им принадлежать, и не стоит на это надеяться. И идеалов здесь никаких нет – а есть какая-то мобильная реактивная установка, которая обстреливает аэродром третий раз за неделю и которую никак не удается подловить. И есть укрепленный район, который восстановили после прошлогоднего налета и в который опять надо наведаться. Вот и все что есть на этой маленькой, грязной и бессмысленной войне.

И еще он не сказал принцу про пятую и последнюю стадию. Пятая и последняя стадия – это когда тебе ведет не нарваться на пулю снайпера или мину на дороге, ты возвращаешься домой – и все вокруг кажутся тебе врагами. Сытые, наглые хари на Пикадилли, обтяпывающие здесь свои делишки, пока мы там… Цветные сны по ночам – вспышка фугасного разрыва на дороге, красный шелк маковых полей, разрезающие ночь трассеры. Волной накатывающая ненависть – и ты всеми силами стараешься держать себя в руках, а у кого то это не получается, и скамья королевского суда ждет их. Со многими – Афганистан остается навсегда.

– Пойдемте, Ваше Высочество – поднялся МакКлюр, по привычке осмотрелся по сторонам – отбой уже сыграли.

01 июля 2002 года

Афганистан, Кабул

Операция «Литой свинец»

Оперативное время ноль часов двадцать пять минут

Первое июля этого года приходилось на понедельник. В странах, где не почитают Коран и где живут неверные – начало рабочей недели, день тяжелый. В Афганистане – самый разгар рабочей недели, ее середина. Выходной день здесь пятница, джума.

Рабочий день в Кабуле, как и во всех других городах Востока начинался рано. Работали здесь с шести, с семи утра – но хазарейцы со своими телегами встали еще раньше. Не было еще и пяти – а пустые ночные улицы кабульской столицы вдруг разом наполнились стуком сандалий, скрипом колес, криками. До шести часов, пока улицы свободны и людей на них почти нет – надо успеть, развезти по дуканам товар, развезти воду по домам – да мало ли что надо сделать в большом городе. Потом, в шесть – движение на улицах начинается – не протолкнешься. Бывают, конечно, и места, где тихо, никакого движения нет.

Вот, одним из таких мест был район Вазирабад. Это самая окраина города, по дороге к Кабульскому аэропорту. Место глухое и тихое, мало застроенное – разве что дорога на аэропорт оживляет его. Но дорога эта тупиковая, аэропортом и заканчивается, это тебе не Дехкепак, от которого ведет дорога на Термез и дальше в Россию, и не Шахшахид, откуда начинается дорога на Джелалабад, Пешавар и дальше в Индию. В Вазирабаде, в основном стоятся тихие частные виллы, вокруг них – высокие заборы из бетонных плит, дорога – земляная, даже щебнем не засыпанная, в рытвинах и ухабах. Никому не было дела до того, что происходит за этими стенами. Полиция и нукеры Гази-шаха тоже сюда почти не совались.

Одно из самых больших зданий в этом районе стояло дальше всего от дороги и последним в ряду здание, дальше была только голая земля и запретная зона британской военной базы в аэропорту. Два этажа, обязательный забор, колючая проволока поверху – оно и понятно, воры… Воры – настоящий бич Кабула, здесь нет уважения к чужой собственности, потому что уважение к чужой собственности начинается с власти. Если власть и ее представители уважают чужую собственность – то этого следует требовать и от ее подданных, если же власть нагло и бесцеремонно грабит подданных, прикрываясь фиговым листком закона – о каком уважении к чужой собственности может идти речь? Как могут не быть ворами подданные, если первый вор – король.

На этой вилле всегда было тихо….

Примерно в шесть тридцать по местному времени открылись ворота, и из-за забора на проулок один за другим выехали два американских армейских внедорожника – Интернэшнл-10[51]51
  Фирма «International» всемирно известная тяжелыми грузовиками еще в семидесятые выпускала в нашем мире внедорожники и пикапы. В этом мире она продолжила их выпускать, по размерам они как «Шевроле Субурбан», со старомодными круглыми фарами. Практичные и неприхотливые машины.


[Закрыть], модель «кэрри-олл», везти все, в тыловых частях распространена не меньше, чем в передовых – Хаммер. Внедорожники направились на трассу, ведущую в центр города.

В одном из них ехал, привычно раскуривая утреннюю кубинскую небольшую сигару Доктор. Его все так и называли доктор, по имени не называли. Возможно потому, что от врачебной практики он был отстранен много лет назад, и тем кто работал с ним – просто не хотелось лишнего напоминания о том, что они работают с шарлатаном и садистом. А может – еще почему. Доктор не нуждался в имени, потому что зло безлико и безымянно. Как сказано в Библии? Сатана безобразен. Не безобрАзен – а безОбразен. Без образа.

Добрый доктор учился в Королевском медицинском колледже по специальности "психиатрия" и подавал большие надежды. Настолько большие, что его призвали в армию, верней не в армию – а в гражданский корпус содействия. Тогда, в шестидесятых, ведущие державы мира развернули лихорадочную гонку по изучению человеческого тела, и главного органа человека – человеческого мозга. В расстановку сил на мировой арене вмешался новый фактор – наличие у основных политических игроков ядерного оружия. Ядерное оружие делало невозможным массовые столкновения с участием целых дивизий и даже армий, оно полностью обесценивало все наработанные к тому времени доктрины военной силы. Концентрация сил – раньше это было непременным условием победы – сейчас стала ошибкой командующего, по сконцентрированным для удара силам немедленно наносился ядерный удар, одна бомба могла сорвать стратегическое наступление. На смену концентрации приходило рассредоточение сил, действия мелкими, ротными и ниже группами, в том числе на местности без ярко выраженной линии фронта. Фронт тоже теперь опасно было держать, сконцентрированные на сплошном фронте силы также подвергались ядерному удару. В этом случае резко повышались требования к отдельному бойцу, теряла смысл призывная система комплектования армии – и все страны мира начали гонку за познанием тайн человеческого мозга так же увлеченно, как всего пару десятилетий назад гнались за миражом "абсолютного" оружия.

Идеалом солдата новой армии был… зомби! Очень сильный, не рассуждающий, ничего не боящийся, готовый без размышлений умереть, выполняя приказы командования, готовый идти через зараженные зоны, чтобы выполнить поставленные задачи. Исследования невысокого уровня сложности проводились с целью поиска химических препаратов, позволявших солдатам при их приеме не чувствовать усталости и воевать несколько дней без сна. В САСШ так появился ЛСД, в Священной Римской Империи – первентин, так называемый "панцер-шоколад". Более сложные исследования предполагали работу непосредственно с человеческим мозгом, с использованием электрошокера, наркотиков, дезориентирующих помещений, где нет ни пола, ни потолка, где все стены обиты белой резиной и не за что зацепиться взглядом. Некоторые эксперименты проводились на заключенных и на пациентах психиатрических больниц.

На том то и попался добрый доктор. Он был уже ведущим специалистом страны по "ускоренной забивке" – это когда человека погружают в медикаментозную кому, стирают все воспоминания (непоправимо уродуя психику при этом), а потом в ускоренном режиме "наговаривают" новую память и новые воспоминания – когда он попался. Просто несколько врачей из клиники, где он был главврачом, обратились в Королевское психиатрическое общество и тиснули статейку в Ланцет[52]52
  Один из самых известных в мире медицинских журналов.


[Закрыть], а она привлекла внимание «The Sun» и других газет. Из-за поднявшегося шума доктор был лишен практики и, чтобы не быть привлеченным к уголовной ответственности – срочно покинул страну.

С новой биографией он объявился в Британской Индии. Что его привлекало здесь – это то, что в Британской Индии торговали рабами. И детьми – тоже как рабами. Это его более чем устраивало – в последнее время он большую часть экспериментов ставил на детях. Детская психика более податлива, ее легко сломать, стереть и загрузить в память нечто новое. Основным, магистральным направлением его деятельности на тот момент стало изготовление "живых бомб", шахидов, тогда они еще много не знали и более сложные задачи решать не могли. Ребенок в качестве шахида подходит идеально, он не бросается в глаза в толпе из-за малого роста, от ребенка вообще никто не ждет опасности и не воспринимает его как врага, ребенок может быть одетым в школьную форму, и легко проникнуть в школу. Или в больницу – туда, где от взрыва будет больше жертв. Именно доктор и его центр подготовили шахидов, которых неудачно применили в Казани. А потом – в один прекрасный день в здание центра попали три ракеты, отбросив исследования на несколько лет назад.

Сейчас доктор занимался более сложными задачами, он уже не изготавливал шахидов, это был пройденный этап. Он поселился в Кабуле и создал новый центр, состояний из "больницы" на одной из центральных улиц и виллы в окрестностях. Его новой задачей – грандиозной, надо сказать задачей – было добиться подчинения.

Задача была сложной. Прежде всего, потому, что подчинения нужно было добиваться практически мгновенно. Если с шахидами он работал в клинике по году и дольше – то сейчас он должен был добиться результата за часы, а иногда и за минуты. Подчинения должен был добиваться человек, не имеющий психиатрического образования и навыков гипнотизера – то есть методика должна была быть простой. Кроме того – управляющий субъект должен был быть один – а управляемых могло быть и много. Новые задачи требовали новых финансовых вложений и новых объектов для опытов: доктор скупал на Кабульском базаре всех похищенных русских, потому что именно против русских разрабатывались новые методики, и испытывать их нужно было тоже на русских. Еще одним направлением изучения были мусульмане, исламский мир – для каждой этнико-языковой группы исследования приходилось начинать практически снова. На сегодняшний день доктор мог с уверенностью сказать: поставленные задачи частично выполнены, основные элементы методик относительно мусульман прошли полевые испытания. Ему удавалось с гарантией захватывать контроль создания мусульманина за считанные минуты и осуществлять простейшее биотехническое программирование – то есть манипулировать человеком и закладывать в него программу для исполнения. Захват осуществлялся при помощи технических средств за несколько минут. А вот что касается русских – то основные ряды образов и базовых наборов были готовы, но исследования были далеки от завершения.

С мусульманами как раз было проще, особенно с теми, кто ревностен в вере. Вера была основным компонентом успеха, потому что тот кто верит, тем более фанатично верит – тот подчиняется без размышлений, нужно было только понять во что человек верит и использовать эту веру. Доктор в данном случае отказался от прямого вмешательства в мозг и перезаписи памяти – в условиях временных и ситуационных ограничений это не подходило. Нужно было использовать то, что там уже было – и умелым манипулированием перехватывать управление. Для этого нужно было знать о русских все – буквально до того, какие сказки им рассказывают родители перед сном. Если у мусульман набор источников, на основании которых мусульманин формируется как личность, со своими мифами, кумирами, набором убеждений был ограничен – то у русских он был просто огромен…

Проблема была в том, что русские были скептиками. Они не верили и все подвергали сомнению и изучению – хуже этого нет. У доктора в клинике было шесть похищенных русских детей, он заказал еще десять – а кроме того, спонсируемый британской разведкой фонд открыл программу обмена опытом между британскими и русскими медицинскими специалистами-педиатрами. Все это было сделано лишь для того, чтобы британские медики могли получить доступ к русским детям, находящимся в нормальной, не стрессовой ситуации. Еще два "фонда", русский и британский, собирали необходимые данные под видом "работы с неблагополучными семьями". Нужно было составить психокарту основных типов русских – и только потом двигаться дальше.

Автомашины вывернули на Майванд – одну из основных магистралей Кабула, заливаемую встающим из-за гор Солнцем.

Русские были "social animal", общественными животными – но их отношение к обществу отличалось от других этносов. Для русских общество представляло собой средство совместного существования и выживания, но они не были рабами этого общества и не подчинялись безоговорочно лидерам. В их общественных структурах смена лидера происходила быстро и была менее болезненна, чем в других обществах – а основная активность в группе исходила не от лидера, а от целой группы "активистов", которые, как выражались русские "болели душой за дело" и согласовывали свои действия уже в процессе этого самого дела. Это осложняло задачу Доктора, потому что русские по природе не привыкли подчиняться одному лидеру и его указаниям – а действовать "по обстановке", согласовывая действия "на ходу".

Русские были достаточно толерантным народом – но не в том смысле, в каком это обычно понимается. Толерантность означала возможность принятия в свое общество других людей, людей других вер, культур и этносов – но только в том случае, если они принимают общие правила игры и действуют совместно и согласованно с другими членами общества. Интеграции русские предпочитали ассимиляцию, при этом русская культура и сама впитывала в себя элементы других культур. Возможно, этим объяснялась ненависть русских к евреям – из того немногого, за что зацепился Доктор. Евреи упорно не желали ассимилироваться. Однако, русские не терпели нарушения чужими (и своими) общественных норм, что писанных что неписанных. В этом смысле они отличались от Запада, где воля большинства давно раскололась на воли бесчисленного количества меньшинств. У русских большинство было, по меньшей мере, пока.

Русские большое внимание уделяли военной составляющей жизни, обороне. Это начиналось еще с детства, когда матери в колыбелях пели детям песни про подвиги былинных богатырей. Это продолжалось в садах – там детям разрешали шалить, в определенных пределах драться и даже играть "в войну". В Великобритании, Североамериканских соединенных штатах и Священной Римской Империи за гиперактивность детей запирали одних в "комнатах психологической разгрузки", а военные игры и игрушки были категорически запрещены – потому что такие игры способствуют развитию агрессивности у детей. Доктор немало удивлялся, когда видел "комнаты психологической разгрузки" – почти точно такие же он применял для своих опытов над людьми. Небольшая комната, обитая белым, мягким материалом, без окон, без светильников – только рассеянный свет. Почти полное отсутствие визуальных раздражителей – такие комнаты применялись не только для наказания "гиперактивных детей" – но и в первых стадиях "перезаписи личности", для того чтобы подопытный потерял представление о времени и пространстве.

Военное образование продолжалось и в школах, детям рассказывали о подвигах русской армии, вывозили в воинские части на экскурсии, разрешали стрелять в тирах. Часто и отцы давали своим сыновьям в руки семейное оружие, выезжали с ними в тир и на охоту. Это рождало в детях агрессивность, готовность отстаивать свои права и свою страну, в том числе с оружием в руках. В САСШ политика была немного другая – оружие обращалось свободнее, но детей к нему не подпускали – в итоге, став взрослыми дети слабо понимали что такое оружие, слабо понимали его смертоносную силу и применяли в том числе в своих разборках – отсюда расстрелы в школах и кафе. Это тоже была агрессивность – но с такой агрессивностью можно было работать, поскольку агрессивность не сопровождалась ответственностью. У русских же агрессивность была контролируемой, с этим могли сравниться только японцы, жестоко, с болью и кровью воспитывающие в учебных заведениях самураев, и частично – немцы, у которых молодежь проходит обязательную военную подготовку. Оно и понятно – за ними Африка, там спокойно не было никогда…

Русские были достаточно самостоятельны, и даже в каком-то смысле разобщены. Это был очень большой народ и у них, в отличие от многих других народов было не так уж и много единых героев и единой мифологии. Иногда доктор даже приходил к выводу, что русских как единого народа не существует, что это просто самоназвание разных этносов, живущих на одной территории. Однако, почему то же эти разные этносы, говоря о себе говорили: я русский – и это значило что народ был…

Доктор коснулся палкой плеча шофера

– Давай, на базар, Джон. Заедем перед работой, пока там не такая толпа как обычно.

– Да, сэр… – привычно ответил водитель, он же телохранитель доктора. Бывший британский парашютист, он потерял здоровье во время четвертого сипайского восстания, особенно сильного, был уволен из рядов вооруженных сил и теперь зарабатывал на жизнь будучи телохранителем доктора в Кабуле. Заодно – он присматривал за ним и писал отчеты милому пожилому джентльмену, которого почему то иногда звали "Святой отец".

Аппараты типа Скат представляли собой не несколько отдельных боевых платформ – носителей – а единую ударную боевую систему, каждая часть которой выполняла свою функцию. Всего было шесть машин, они должны были действовать в едином строю – но перед целью – разбиться на две группы для поражения двух разных целей. Каждую из групп вел аппарат, в чьи задачи входило прокладывание и расчистка курса для двух других аппаратов. Для того, на него была установлена станция РЭБ и две ракеты ПРР. Он был единственным в группе, локатор которого был включен в активный режим: два других следовали в кильватере за первым, не включая свои локаторы и не передавая никаких сигналов. Управляющие сигналы они получали от головной машины по закрытому каналу связи.

Эти четыре аппарата – по два в каждой группе – были ударными и несли в своих бомбовых отсеках по две осколочно-фугасные бомбы типа ФАБ-500 и две объемно-детонирующие типа ОДАБ-500. Этого было более чем достаточно для уничтожения целей, даже слишком – но послание Государства Российского должно было быть прямым и недвусмысленным. Тот, кто торгует рабами и наркотиками, и даже те кто живут рядом с местом где торгуют рабами и наркотиками – подвергает свою жизнь смертельной опасности. Эти бомбы, ждущие своего часа в отсеках стремительно несущихся к цели аппаратов – и были таким вот посланием.

Все беспилотные бомбардировщики взлетели с аэродрома Мары на самой границе – они были переброшены к самой границе тайно, чтобы возможно было долететь до Кабула и вернуться обратно без дополнительного запаса топлива. Тем не менее – баки подвесили – чтобы испытать аппараты при полной загрузке.

На базаре та его часть, где продавали рабов, была отделена от улицы и от других торговых рядов сплошным трехметровым забором с колючей проволокой поверху, и двойными дверями – как в тюрьме они никогда не открывались одновременно. Рядом – небольшая (в привычном к верховому транспорту Кабуле никогда не хватало стоянок) стоянка для машин богатых клиентов – а других на базаре и не было, чтобы купить раба надо быть богатым человеком, охраняемая свирепыми пехлеванами. Пехлеваны выглядели комично – голый торс, чалма, широкие штаны, пояс, на котором одновременно висели старинная кривая сабля, полицейская резиновая дубинка и современный североамериканский электрошокер Taser. Выглядели они так, как будто вышли прямиком из подпольно снимаемых здесь же, в Кабуле, в пыточных тюрьмах видеокассет для садистов, которые в свободное от работы время обожал смотреть добрый доктор.

Промокнув руки ароматизированной салфеткой – доктор делал это постоянно, ощущение грязи на руках было для него омерзительным – он вышел из машины. Джон моментально оказался рядом, раскрыв над доктором зонтик от солнца. Доктор посмотрел на него – как будто впервые видел – потом на пехлеванов, и направился ковыляющей походкой к старым, недавно покрашенным воротам. Дурные предчувствия не покидали его.

Рынок еще не работал – но хозяева его уже были на месте. Договаривались о том, какую цену держать на товар, продавали и обменивали товар еще до начала торгов, по "своим" ценам, смотрели, как расставлены клетки и как выглядит товар. Вопреки общераспространенному мнению, рабов хорошо кормили, не избивали, только если они не дадут к этому повода, а наказывали не плетьми, а подсоединяли к стальным прутьям клетки провода с током – и больно, и почти не остается следов. День обещал быть жарким – поэтому хозяева проверяли, дали ли в достаточном количестве рабам воду, и прикрыли ли клетки от солнца. Если раб потеряет сознание от солнечного удара или умрет – будет один убыток.

Рабы делились на три категории. Первая – она составляла две трети от общего количества – должники, которые вовремя не расплатились с баями. Теперь продавали либо их либо их детей, чтобы погасить долг феодала. В основном это были нищие крестьяне-феллахи не пуштунских родов – ни один пуштунский род не допустит продажи сородича, это несмываемый позор. Невысокие, сгорбленные от тяжелой работы, с тусклыми глазами и угрюмой покорностью на лицах, им было все равно, что жить, что умирать, и своей судьбы они так же ждали с покорностью, не пытаясь даже сопротивляться.

Вторая категория – это дети из нищих семей, которых продавали родители, чтобы расплатиться с долгами. В Афганистане детей рождалось много – сколько Аллах пошлет – а прокормить их было невозможно, потому что земля Афганистана большей своей частью была бедна и не давала достаточного урожая. Все это усугублялось еще и варварской ее эксплуатацией со стороны феллахов – они ничего не знали о современных методах земледелия, никогда не видели тракторов и обрабатывали землю так, как это делали их предки тысячи лет назад. Кроме того – самой популярной сельскохозяйственной культурой в голодающей стране было не зерно, не картофель, не просо – а опиумный мак. Которым, как известно, сыт не будешь. В возделывании опиумного мака все зависело от баев. Которые думали о будущем – те платили работающим на их земле феллахам достаточно, чтобы они могли кормить свои семьи в течение года, пусть и скудно, но кормить. А некоторые – сгоняли крестьян-феллахов со своей земли и покупали вот таких вот рабов, часто совсем пацанов, заставляя их работать, где за миску похлебки, а где и за укол плохо очищенного героина. Согнанные со своих земель, никому не нужные в городе, нищие крестьяне были вынуждены продавать своих детей одного за другим, чтобы спасти от голодной смерти тех, кто еще у них оставался.

Наконец, третьей, самой редкой категорией были похищенные. Это были и женщины, и дети обоих полов, это был товар для баев, для амиров, для раисов провинций и даже для самого монарха, который на базар не заглядывал – но присылал своих людей. Многие раисы происходили из богатых семей, они учились в Британии – где часто приобретали совсем отличные от афганских представлений о женской красоте. Для таких был особый товар – похищенные молодые девственницы, от тринадцати до восемнадцати лет, чаще всего блондинки – потому что в Афганистане блондинок было днем с огнем не найти, только крашеные – но это было не то. Одна такая девственница могла стоить несколько сот тысяч афгани – как сотня с лишним феллахов-рабов. Для специфического клиента похищали так же и мальчиков – ибо не все в Британии становились ценителями женской красоты, кое-кто приучался ценить красоту и мужскую.

Вот из-за таких вот бачабозов у профессора были проблемы. Ему были нужны русские мальчики разных возрастов – но в этом желании он конкурировал с людьми, которые запросто могли выложить за русского бачу сотню тысяч афгани. А у профессора и так был перерасход по бюджету на тридцать с лишним процентов и деньги ему выделялись с большим скрипом.

На пороге своего дукана – капитально отсроченного двухэтажного здания с решетками на окнах и на дверях – доктора с распростертыми объятьями встречал человек по имени Нурсултан. Он был очень похож на японца – невысокий, жилистый, с узкими глазами, короткими черными волосами – только кожа его была заметно темнее, чем у японцев. Киргиз по национальности, Нурсултан был одет в новенький британский камуфляж, а у него за спиной маячили двое вооруженных автоматами британцев – телохранителей, настороженно озиравшихся по сторонам. Все дело было в том, что Нурсултан жил как бы в долг, и очень боялся смерти. Его приговорили к смерти на сходке азиатских наркобаронов, которых Нурсултан сильно кинул в свое время: крупную партию героина перехватили русские и он остался должен всем и вся. Он не стал отрабатывать долг, как это делали в таких случаях – вместо этого он собрал все что мог и бежал в Афганистан, где вложил деньги в работорговлю и сильно поднялся на этом. Он знал, что рано или поздно приговор будет исполнен, что никто и никогда не уходил от мести наркомафии – и только поэтому он брался за выполнение самых сложных и опасных заказов. Нурсултан специализировался на русских женщинах и детях, потому что имел хорошие, оставшиеся еще с тех времен когда он торговал наркотиками позиции на границе и в самой Российской Империи. Приговоренный к смерти он не боялся мести спецслужб Империи, которая несомненно последовала бы, узнай они про род занятий Нурсултана – потому что приговоренному к смерти наркомафией можно уже ничего не бояться.

– Мой дорогой друг! – Нурсултан церемонно распахнул свои объятья, от него вечно пахло почему то перцем и пряностями, отчего у доктора заслезились глаза, и он чихнул.

– Рад вас видеть в добром здравии – сухо проговорил британец

– Я как раз собирался сесть за достархан, вкусить скромной пищи, что послал нам Аллах – а как сказано, любой дар и любая пища удваивается, если поделиться ею с другом.

Доктор не принимал местной пищи, чересчур жирной, наперченной, сдобренной пряностями, потому что ему не давала покоя язва, нажитая от постоянных нервных стрессов и питания в лабораториях всухомятку. Но он знал, что отказывать нельзя – Нурсултан обидится.

– Я с радостью вкушу с вами даров достархана – церемонно сказал доктор, нащупывая в кармане флакончик Маалокса.

Достархан был накрыт в комнате, использовавшейся как кабинет и выглядящей довольно дико: капитальные стены, утоптанный и накрытый коврами до последнего сантиметра земляной пол, огромный, североамериканского образца стол-аэродром с компьютером и несколькими телефонами, а рядом, примерно на половине площади кабинета – ковры и достархан. Чуть в стороне тощий и смуглый бача раскуривал кальян с индийской табачной смесью, в которую добавлены сушеные листья яблони и конопля, а сам Нурсултан привычно расположился в сидячей позе у достархана, что-то гортанно приказал – вероятно, чтобы несли угощения.

– Я хотел поговорить с вами относительно товара – заговорил британец

– Вах, какой товар. Сейчас плов принесут, кушать немного будем, потом разговоры говорить будем!

Сам Нурсултан родился в нищей, живущей пастбищным скотоводством семье в Ферганской долине, известном рассаднике всяческого лиха. Народа там было много, более того народ этот принадлежал к самым разным этническим и национальным группам, а земли не всем хватало, что провоцировало конфликты. Часть племен – например киргизское племя саваттаров – почти в полном составе служили Белому Царю в армии и пограничных дозорах, живя этим, части – все же хватало земли и воды из ирригационных систем, часть занималась пастбищным скотоводством, доходя со своими стадами едва ли не до Уральских гор. Ну а часть – такие как Нурсултан – начинали промышлять транзитом наркотиков или вставали на джихад. В пятнадцать лет он прибился к банде Черного Айбека, в двадцать лет – его соизволил одарить милостью, пригласив себе в дом Алиджон-хан, один из владетельнейших баев региона, которого судили трижды и ни один суд не посмел его осудить. То, что нищий паренек с перенаселенных гор увидел во дворце Алиджон-хана потрясло его настолько, что он и сейчас старательно копировал повадки Алиджон-хана и других баев, несмотря на то что они приговорили его к смерти.

– Разговоры говорить будем сейчас – припечатал британец – не далее как вчера от тебя пришел твой нукер, и сказал цену, которую ты хочешь. Эта цена выходит за грань разумного.

– Каждый товар стоит своих денег. – философски заметил Нурсултан, и в этот самый момент женщина, с головы до ног закутанная в паранджу внесла большое блюдо, на котором большой горой благоухал рис с бараниной и специями – плов. Никаких столовых приборов не было, это полагалось есть руками, а пиалы с водой, в которой плавали лепестки роз, подавались для того, чтобы омыть руки перед едой.