Текст книги "Всеволод Залесский. Дилогия"
Автор книги: Александр Золотько
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц)
Конвоиры привязали к крюку его руки и вышли.
Севка стал напевать «В траве сидел кузнечик…», время от времени хихикая и всхлипывая. На пришедшего массажиста он даже не взглянул, не дернулся и не закричал. Из уголка рта у Севки показалась тонкая ниточка слюны.
Когда массажист приблизился, Севка мельком, исподлобья, глянул на него и что-то простонал. На светлых парусиновых брюках Севки проступило пятно. Запахло мочой.
Массажист покачал головой, вздохнул и…
Севка ударил ногами. Не обращая внимания на боль в запястьях, повис на веревке и ударил двумя ногами по челюсти, снизу вверх.
Мужчина отлетел к стене, упал и замер, со странно свернутой набок головой.
– Сука! – плюнув в его сторону, выдохнул Севка. – Я же тебя предупреждал! Я же тебе, сволочь, говорил, что поймаю… Не поверил? Напрасно не поверил…
Изо рта массажиста показалась струйка крови, потекла по щеке на пол, на белый, ослепительно-белый кафель.
– Как тебе красненькое? – спросил Севка. – Нет, я не умею, как ты, – без крови… Выучил, тварь, точечки разные… В Китае небось был? Или своим умом дошел? А я их не знаю, я знаю, что по челюсти можно врезать… Ногой вот или двумя ногами… Куда твоя улыбочка подевалась, урод? Ничего, полежи, отдохни.
Севке было хорошо! Ему было необыкновенно хорошо, сердце билось часто, но не как раньше – от страха, а радостно, почти счастливо. Стрелки на часах отмеряли время побоев, а побоев-то и не было… Не было.
– Лежи-лежи! – сказал Севка. – Жаль, что я не могу тебе добавить! Обоссаться пришлось, чтобы ты расслабился. Ничего, я потерплю. А ты… Ты будешь знать, сука, что я… что я…
Массажист не шевелился. Только минут через десять Севка сообразил, что и не дышит он, кажется. Лежит мешком, лужица крови натекла вокруг его щеки, глаза открыты и не моргают.
– Ты чего? – спросил Севка, холодея. – Ты там не умер, часом?
Массажист не ответил.
Севка хмыкнул, пытаясь понять, что именно должен сейчас ощущать – радость или сожаление о случайно отобранной у человека жизни. Что-то там внутри Севки подсказывало, что должен он ужаснуться, и Севка понимал, что да, что нормальный человек не может радоваться убийству, но ничего, кроме радостного удовлетворения, Севка сейчас не испытывал.
Смотрел на убитого, и улыбка сияла на его лице – от уха до уха.
– Вот такие дела, – сказал Севка. – Такие дела! Думал, ты тут хозяин? Думал, я тебе болванка, которую можно строгать? Обломайся, лузер! Я…
Открылась дверь, и в комнату заглянул Дятел. Вошел, присел возле убитого и пощупал пульс. Посмотрел на Севку со странным выражением на обычно бесстрастном лице.
– Нравится? – спросил Севка. – Правда хорошо получилось?
Конвоир показал большой палец, подхватил тело массажиста под подмышки и вытащил из комнаты.
Лужица крови сохранила рисунок профиля убитого. На крючке остался висеть пиджак.
Конвоир вернулся с напарником, они подошли к Севке осторожно, с двух сторон.
– Да вы не бойтесь, парни! – засмеялся, срываясь на визг, Севка. – Я вас не трону! Вы меня не били, и я вас не ударю. Я, в принципе, пацифист.
Его отвязали, вывели в коридор, но повели не налево, как обычно, в камеру, а направо, к лестнице, и по ней – наверх.
Севку даже не связали, просто придерживали за локти, пока вели по лестнице, по коридору, ввели в кабинет. Там его оставили и вышли.
За широким письменным столом напротив двери сидел комиссар. Комиссар что-то читал.
– Присаживайтесь, – не поднимая головы, сказал комиссар.
– Пошел ты, пидор, – как можно более выразительно сказал Севка. – Чмо болотное.
– Вот так вот? – удивился комиссар, взглянув наконец на Севку. – То есть вы все шесть дней прикидывались? Мне докладывают, что вы сломались, потекли, я сам вижу, что еще день-два, и вас можно будет разливать по бутылкам, а вы вдруг… Честно скажите – вы с самого начала все рассчитали?
Севка посмотрел на свои руки – запястья он все-таки ободрал, повиснув на веревке. Вон, сукровица сочится.
– Я вам задал вопрос, – напомнил комиссар мягко. – И даже предложил сесть…
– А тебе, тварь комиссарская, не сказали, что я обоссался? – спросил Севка. – Стульчика не жалко? Вон у тебя какие – с бархатом. Не жалко?
Комиссар улыбнулся.
– Вы очень занятный экземпляр, Всеволод Александрович. Очень.
– Это почему?
– Вы так жестко со мной беседуете, так резко выражаетесь, как человек, которому нечего терять…
– А что, есть чего? – ухмыльнулся Севка.
– Наверное, нет, – пожал плечами комиссар. – Но тогда отчего вы вдруг решили беречь мою мебель? Такой, знаете ли, диссонанс… Несостыковка в психологии.
Севка посмотрел на стул, сделал неуверенный шаг к нему.
– Нет-нет, – торопливо проговорил комиссар и поднял ладонь. – Теперь уже не нужно. Вы правы. Вы совершенно правы – не нужно портить мебель. Вы сейчас пойдете, примете душ, переоденетесь… А потом мы с вами поужинаем и поболтаем. Нам ведь есть о чем поговорить?
Севка набрал воздуха в грудь, честно собираясь выложить комиссару все, что накопилось за неделю, но промолчал. В конце концов, его пока не бьют и даже не угрожают. Ему предложили помыться и пожрать – зачем же он будет вести себя как партизан на допросе в гестапо?
Теперь Севку сопровождал его ровесник в форме и с двумя кубиками в петлицах. Оружия у лейтенанта не было, но даже так он не выглядел безоружным. Севка мельком глянул на его руки и вздохнул.
– Сюда, пожалуйста, – сказал лейтенант, указав рукой на дверь. – Купайтесь, там есть полотенце, мыло. Одежду вам скоро принесут. Только, пожалуйста, не закрывайте дверь на засов.
– А то что?
– В общем, ничего. Но одежду вам как-то занести будет нужно?
– Резонно, – кивнул Севка. – А тебя, кажется, зовут Никита?
Лейтенант не ответил.
– Ну и черт с тобой, – заявил Севка и вошел в ванную.
Комната была здоровенная, и чугунная ванна посреди комнаты была огромной, и зеркало над умывальником было в рост человека.
Севка посмотрел на свое отражение, и отражение ему не понравилось. Он похудел. Вокруг глаз – черные круги. Губы покрыты белым сухим налетом. И щека дергается. Несильно и нечасто, но дергается, зараза.
– Ладно, – сказал Севка своему отражению. – Могло быть и хуже.
«И, может, будет хуже», – добавил Севка мысленно. Стащил с себя серую от пота рубаху, вонючие холщовые штаны, бросил их на пол. Нижнего белья ему неделю назад не выдавали.
Севка осторожно залез в ванну, поежился, став босыми ногами на холодный металл. Труба душа поднималась кверху, изогнувшись, как шея лох-несского чудовища. Севка открутил кран и чуть не заорал от удара холодной воды, вырвавшейся из душа. Торопливо крутанул второй вентиль.
Мылся долго, с наслаждением. Не услышал, как открылась дверь и кто-то вошел. И вышел.
Севка стоял под душем, закрыв глаза, и ни о чем не думал. Голова была легкой и пустой. Вода тонкими иголочками била по коже, и это было чертовски приятно.
Потом Севка взял мыло и намылился. Оглянулся в поисках мочалки, но ее не было, был пучок чего-то, вроде тонко нарезанной коры или лыка. «Наверное, это и есть мочалка», – подумал Севка, хотел даже ею воспользоваться, но в последний момент подумал, что лучше помыться просто мылом, чем выглядеть идиотом, натирая тело фигней, предназначенной, например, для уборки помещения.
Смыв с себя пену, Севка вылез из ванны, стал босыми ногами прямо на желтый шершавый кафель. Возле запотевшего зеркала на табурете лежала военная форма. Возле табурета стояли хромовые сапоги, на сапогах сверху лежали новые портянки.
Даже знаки различия были на гимнастерке. По два кубика в петлицах.
«Два кубика для счастья», – подумал Севка и улыбнулся. А местные эту немудрящую шутку могут не оценить.
«Значит, – подумал Севка, – я снова младший политрук». Но на рукавах звезд не было. Значит, лейтенант. И ладно. И не очень хотелось.
Севка намотал портянки, всунул ноги в сапоги, подтянул голенища. Хотел надеть гимнастерку, но глянул в зеркало на свою щетину и покачал головой. Хрен с ним, с комиссаром, но самому Севке была неприятна даже мысль о том, что он будет вот так нелепо выглядеть в форме и со щетиной.
На полочке под зеркалом была круглая картонная коробка с надписью «Зубной порошок», зубная щетка в граненом стакане, мыло в мыльнице и помазок для бритья.
Нужна бритва.
Севка подошел к двери, открыл.
Лейтенант, стоявший в коридоре возле окна, оглянулся.
– Мне бы побриться, – сказал Севка. – Бритву какую-нибудь.
– Хорошо. – Лейтенант подошел к ванной, жестом предложил Севке войти и вошел следом.
Подвинул ногой табурет. Достал из кармана галифе бритву.
– Я вас побрею, – сказал лейтенант. – Садитесь.
Лезвие блестело очень зловеще. Севка внутренне содрогался всякий раз, когда оно прикасалось к его щекам, подбородку, горлу. Но рука у лейтенанта была легкая, чувствовалась практика, так что все обошлось без порезов и травм.
– Извините, денег нет, – не удержался Севка, когда стер с лица остатки мыла полотенцем. – И на чай дать не могу…
Лейтенант ударил. Севка задохнулся и стал падать на колени, но лейтенант подхватил его, удержал, пока тот не смог снова дышать.
– Спасибо, – сказал лейтенант. – Я работаю бесплатно.
– По… пожалуйста… – смог выдавить Севка. – За мной не заржавеет…
– Очень может быть, – недобро улыбнулся лейтенант. – А пока – пошли.
Стол был накрыт на застекленной веранде, окно было распахнуто, сквозь него тянуло свежим лесным воздухом. А за окном была ночь, сообразил Севка. А ведь он был уверен, что должно быть утро. Он ведь следил за часами, чтобы не потерять чувство времени.
Оказывается, и тут его купили.
– Присаживайтесь. – Комиссар сел к столу и указал на стул напротив себя. – Без изысков, извините.
– Спасибо. – Севка решил быть вежливым.
Наверное, это реакция лейтенанта в ванной настроила его на конструктивный лад. А еще – смерть массажиста.
Зачем демонстрировать свою злость? Лучше затаиться и выждать. А потом нанести удар.
На столе был чай, бутерброды с колбасой и сыром, варенье в хрустальной розетке и баранки в плетенной из соломы вазе.
– Итак, – сказал комиссар, разлив чай в чашки. – Вы с самого начала решили играть, чтобы добраться до Фридриха Генриховича?
– До массажиста?
– Массажиста? – улыбнулся комиссар. – Можно и так сказать. Так все-таки сразу решили?
Севка бросил себе в чашку три кусочка сахара, помешал ложкой и удивился, что они не сразу распались.
– А у нас есть быстрорастворимый сахар, – сказал Севка. – Пару раз ложкой крутанул – и готово.
– Меня устраивает и такой. – Комиссар подвинул к себе варенье, переложил ложечкой немного себе на блюдце. – Но вы не ответили на мой вопрос.
Севка задумался на секунду и решил не врать. Незачем.
– Накануне. Я решил накануне. Понял, что не могу больше терпеть…
– И решили убить? – внимательно смотрел комиссар в лицо Севки, не отрываясь.
– Решил в морду дать, – ответил Севка. – Просто дать в морду, чтобы он больше не лыбился, сука…
– У вас странная лексика, Всеволод Александрович, – как бы между прочим заметил комиссар. – Смесь обычной, высокой, уголовной и непонятной. И вы сознательно вставляете в свою речь «как бы» и «типа»?
– Я сейчас такого не говорил…
– Во время наших бесед, – пояснил комиссар. – В подвале. Вы говорили быстро, не успевали обдумать, значит, использовали наиболее привычные и часто употребляемые слова. Так что «типа» и «как бы»…
– У нас это распространенные паразиты речи.
– Понятно. А имхо, простите, это с какого языка?
– Это аббревиатура с английского, кажется. Что-то вроде «по моему мнению». Это в Сети… – Севка кашлянул неуверенно.
О Сети и компьютерах он уже говорил, даже упомянул о том, что кибернетику объявят лженаукой, но в подробности не вдавался.
– Очень интересно. – Комиссар отпил из чашки. – Я проверил некоторые из ваших сообщений, Всеволод Александрович. И, если честно, поставлен в тупик. Некто Королев, как оказалось, действительно существует и действительно работает в области ракетной техники. Но на нем, как мы понимаем с вами, не написано, что он будущий генеральный конструктор. К Сталинграду немцы не рвутся, что касается генерала Власова…
– Он предатель, сволочь. – Севка даже выронил от волнения чайную ложку. – Его потом повесили…
– Повесили?
– Или расстреляли, – упавшим голосом сказал Севка, наклонился под стол, поднял ложечку и осторожно, чтобы не стукнуть, положил на стол.
– Понимаете, Всеволод… Я уверен, что вы искренне верите в то, что рассказали в подвале… И об Андрее Андреевиче Власове тоже. Но, согласитесь, странно подозревать командарма тридцать седьмой армии, которая сейчас защищает Киев… и неплохо защищает, в предательстве. Да, когда Власов командовал четвертым мехкорпусом в районе Львова – ему не повезло. А кому повезло подо Львовом? Но сейчас он крепко лупит немцев, стоит, так сказать, насмерть.
– Но он точно…
– Когда? Когда именно он перейдет к немцам? Под Киевом? Позже? Что мне прикажете делать в этой ситуации? Я не исключаю, что он и сам еще не подозревает о своем будущем предательстве… Вот вы, Всеволод, сидите напротив меня, искренне уверены в том, что не можете совершить, скажем, подлость. Или предательство. А через месяц окажетесь в положении, когда нужно будет выбирать между жизнью и… – комиссар задумался на секунду, подбирая слова, – и гибкостью нравственности. И вы не сможете сейчас гарантировать, что выберете то или другое…
– Я…
– Вы, Всеволод, вы… И, кстати, может оказаться, что неожиданно для себя вы вдруг выберете смерть. Вот секунду назад страстно хотели жить, а потом вдруг – опля – встаете в полный рост под пулеметным огнем и с пением «Интернационала»…
– Я не знаю «Интернационала». – Севка сцепил под столом пальцы, понимая, что чертов комиссар прав, прав, за последние дни Севка столько раз совершал поступки, неразумные и необъяснимые с точки зрения нормального человека.
– Хорошо, не под «Интернационал», а под… полонез, какая разница? Я знал сотни людей, которые совершали подвиги или подлости совершенно неожиданно не только для окружающих, но и для себя… Я и сам, помню… – Комиссар усмехнулся невесело своим воспоминаниям. – Ну, об этом как-нибудь потом. Сегодня я хотел поговорить с вами о вашей дальнейшей судьбе.
– После того, как я убил? – осведомился Севка.
– Нет. После того, как все-таки нашлось подтверждение ваших слов о том, что вы знаете кое-что из будущего… – Комиссар допил чай и отодвинул чашку.
За открытым окном полыхнуло и через мгновение – грохнуло так, что задребезжали стекла.
Севка вздрогнул, подумал, что это бомбежка, но это была гроза. И ливень, который с шумом обрушился вдруг на землю за открытым окном.
– Это всего лишь гроза, – сказал комиссар, заметив Севкин испуг. – Великолепная погода, чтобы вот так вот посидеть с открытым окном, не думая о светомаскировке… Или вы полагаете, что я могу себе позволить ночью жечь огни, не боясь воздушных налетов? И кстати, о воздушных налетах… Его фамилия не Талалихов, а Талалихин. Младший лейтенант Талалихин, вчера был опубликован Указ о присвоении ему звания Героя Советского Союза за ночной таран. Вы не могли это знать заранее. Он сам не мог этого знать заранее. Можно, конечно, предположить, что вы обладаете даром ясновиденья… Но мне отчего-то проще поверить в то, что вы – из будущего…
Севка от неожиданности прыснул, закрывая рот ладонью.
– Я что-то сказал смешное? – приподнял бровь комиссар.
– Нет, ничего… Вспомнил. Я – из будущего. Только я ни черта толком не знаю. И то, что я вам рассказывал, – большей частью из фильмов. И мало того что я все это плохо помню, так еще и основывается на выдумках режиссеров и сценаристов… А им…
– Я знаю, насколько им можно верить. Имел счастье смотреть наши фильмы о Гражданской войне… «Чапаев», конечно, хороший фильм, но судить по нему о жизни Василия Ивановича… – комиссар покачал головой. – Но мы с вами не о кинематографе, а о вас. Орден вы в любом случае получите…
– Орден? – опешил Севка.
– Орден, – серьезно подтвердил комиссар. – «Звездочку». За спасение командира дивизии и уничтожение диверсионной группы противника.
– Чушь.
– Почему чушь? Народу нужны герои. Ваш подвиг вполне ложится в канву времени и обстоятельств. Спасать товарищей, выходить из окружения, проявлять бдительность и уничтожать врагов. Вообще-то, можно было соорудить и две награды, за каждое событие – по ордену. Но давать два ордена одному человеку посмертно…
Комиссар сделал паузу, внимательно глядя на Севку, ожидая, пока тот сообразит, что «посмертно» – это о нем, Всеволоде Александровиче Залесском. И, увидев, как собеседник вздрогнул, комиссар удовлетворенно кивнул и продолжил:
– Понимаете, нельзя вас было показывать людям в том состоянии… – Комиссар указал взглядом на пол. – Сегодня я бы попытался с вами поговорить еще раз, а потом…
– То есть я сегодня не только массажиста убил, – с трудом шевеля непослушными губами, сказал Севка, – но и жизнь себе выторговал?
– Не совсем. – Комиссар скрестил руки на груди. – Еще пока не выторговали. Но имеете возможность.
Ливень за окном усилился, оконный проем был похож на зеркало, кривое, бугристое и шевелящееся.
– Вас такая возможность интересует? – прищурился комиссар.
– Да, – не задумываясь ответил Севка.
Конечно, это его интересует. Он ни на секунду не усомнился в том, что комиссар говорит правду. И о том, что собирался его тупо грохнуть после разговора, и о том, что может сохранить жизнь.
– Что я должен сделать? – спросил Севка. – Я…
– Вы не имеете никакой ценности в нашем времени? – подхватил комиссар. – Вы это имеете в виду?
– Да.
– Это правда. И одновременно – не совсем. Знаете, что самое ценное в моей работе?
Севка пожал плечами.
– Кадры, уважаемый Всеволод Александрович. Кадры. Полагаете, так просто найти человека, который не переметнется на сторону… даже не противника, а коллеги и сослуживца? К каждому можно подобрать ключик. Почти к каждому. Вот до недавнего времени я был уверен, что ко мне ключик подобрать невозможно. А сейчас… – Комиссар взял баранку из вазы, положил ее на ладонь. – Вы обращали внимание, что баранка всегда ломается на четыре части? Вот так…
Кулак сжался, что-то хрустнуло, пальцы разжались – на ладони лежали четыре четвертинки бублика.
– В детстве меня это потрясало, казалось доказательством предопределенности всего происходящего и незыблемости законов природы. Не падение камней сверху вниз, а вот эти четыре кусочка баранки. И еще неделю назад я был уверен, что меня нельзя вот так вот, на четыре четверти, что я либо не поддамся, либо рассыплюсь в пыль… Или даже взорвусь, если слишком сильно нажать… – Комиссар чуть понизил голос и с заговорщицким видом наклонился вперед. – И скажу вам, все окружающие были уверены в том же. Со мной можно договориться, но заставить меня нельзя… Это так льстило моему эго… И тут появляетесь вы…
– Из будущего?
– Из прошлого, Всеволод Александрович, из прошлого… – Комиссар вздохнул. – Это сложно объяснить вот так, с ходу. Давайте перенесем этот разговор на завтра… Завтра у нас с вами еще будет время поговорить на отвлеченные темы. Никита!
Комиссар позвал негромко, но дверь открылась, и на пороге возник лейтенант.
– Никита, возьми, пожалуйста, Всеволода Александровича и надрессируй его по теме «Участие в получении награды из рук высокого начальника». Чтобы он все правильно сказал и сделал.
– Хорошо, Евгений Афанасьевич, – кивнул лейтенант.
– И, пожалуйста, поосторожнее с ним… во всех отношениях. Если повезет, он с нами останется надолго…
– Если ему повезет, – сказал Никита.
– Да, – согласился комиссар. – Но ни на секунду не забывайте, что он одним ударом убил Маэстро, а это…
– Я помню, – со странным выражением произнес лейтенант. – И буду осторожен. Во всех отношениях.
Севка встал.
Лейтенант отошел в сторону, пропуская его в дверь.
– Так почему вы решили, что я – подходящий кадр? – не оборачиваясь, спросил Севка.
Он смотрел в лицо лейтенанта, а тот не отводил взгляда от его лица.
– А я еще не решил. Я решил попробовать. А вам нужно надеяться.
– Я подумаю, – пообещал Севка.
– И примите к сведению, Всеволод Александрович… – Севка снова не оглянулся.
Лейтенант чуть прищурился и коротко дернул головой, приказывая обернуться.
– Да пошел ты… – одними губами прошептал Севка.
– Никита, только без рук. Молодой человек хамит с перепугу. Его можно понять. Но вы уже потрудитесь повернуться ко мне. Мы же выяснили с вами, что вы не хотите умирать в ближайшее время.
Севка четко повернулся через левое плечо и даже щелкнул каблуками.
– Вот, – удовлетворенно протянул комиссар. – Чему-то вас даже в вашей независимой армии научили. Кроме тактико-технических данных… как это? Автомата Калашникова, «АК» семьдесят четыре. Так вот, Всеволод Александрович, хочу еще раз указать на основные точки нашего с вами взаимопонимания. Вы можете отсюда сбежать…
Лейтенант за спиной Севки издал странный кашляющий звук.
– Можете, если повезет, – сказал комиссар. – И что дальше? Вы попытаетесь найти кого-то, кто поверит вам больше, чем я? Прошу вас это осознать. И еще – прошу вас выбрать как можно быстрее, лучше немедленно, форму нашего сотрудничества.
– Из чего выбирать? – поинтересовался Севка.
– Ну… Осознанный выбор, основанный на понимании отсутствия альтернатив, – лучший вариант для всех.
– Второе?
– Второе… когда в конце прошлого века…
– Девятнадцатого? – спросил Севка.
– Что? А, да, чуть не забыл, вы же из двадцать первого… В конце девятнадцатого века во Франции встал вопрос о создании контрразведывательной агентурной сети. И кому-то из тамошних специалистов пришла в голову замечательная мысль – употребить в этих целях парижских проституток. Даму брали, заводили в камеру и вручали ей машинописную страницу, заполненную текстом, лишенным всякого смысла и внутренних логических связей, да еще и с обилием цифр и непонятных терминов. И давали даме час-два на то, чтобы она этот текст запомнила. Потом просили воспроизвести. Если проститутка не справлялась, то ее крепко били. Больно, но без повреждений… Вы знаете, как это бывает…
– Знаю, – подтвердил Севка.
– После побоев даме давали новый листок с новым текстом. А потом новый. А потом – два. И три. И в результате ночные мотыльки могли дословно запоминать до часу разговора на незнакомом языке. Поверьте, мы можем…
– Я верю, – сказал Севка. – И я горю желанием сотрудничать.
– Вот и славно, – подвел итог комиссар. – Не задерживаю.
Севка вышел.
Этой ночью спать ему не пришлось, лейтенанты взяли его в оборот, заставили прошагать в общем несколько километров по комнате от стены к стене и обратно, отдать несколько тысяч раз честь и провозгласить: «Служу трудовому народу». Как к утру сообразил уставший и озверевший от повторов Севка, они вовсе не оттачивали его выправку и строевые приемы, им нужно было, чтобы в каждом его движении чувствовался автоматизм, равнодушие к ритуалам и ритуальным фразам.
Когда солнце наконец встало, Никита потянулся, сказал, что, в принципе, на один раз Севки хватит. И даже разрешил подремать часик-другой. Второй лейтенант, Константин, вышел из комнаты, а Никита задержался, прошел к окну, отдернул легкую занавеску, открыл фрамугу.
– Смотри, Сева, – сказал лейтенант. – Вон там, на западе, Москва. Сорок километров. Постов возле дома всего два. Если побежишь, никто тебя останавливать не будет. Думаю, Афанасьич даже нас за тобой посылать не станет.
– И что? – спросил Севка, поняв, что Никита ждет его реакции.
– Ничего. Ответь быстро на мои вопросы. Какие документы должен иметь командир Красной армии при себе? Сколько стоит проезд в московском трамвае и зависит ли стоимость от дальности поездки? Фамилия наркома обороны и состав политбюро?
– Я не знаю…
– Правда? Тогда подумай над тем, как долго ты сможешь оставаться на свободе, если сбежишь отсюда.
Никита вышел.
Севка, не раздеваясь, упал на застеленную кровать и закрыл глаза.
Никита все объяснил очень доходчиво. И все правильно обрисовал. И комиссар… «Евгений Афанасьевич, – сказал Севка. – Евгений Афанасьевич».
У Севки всегда были проблемы с именами-фамилиями, нужно было несколько раз повторить их, чтобы держать в памяти. Евгений Афанасьевич.
Мир качнулся и, словно примеряясь, готовясь к чему-то более серьезному, немного просел.
Севка вздрогнул и открыл глаза.
Посмотрел на свои руки и выругался – пальцы дрожали. Вот сейчас его накроет волна отката. Он слишком долго был напряжен. И он убил человека. И он чудом выжил. Получил шанс чудом выжить.
Севка сжал пальцы в кулаки.
Успокоиться. Не сорваться, не забиться в истерике… Севка помимо воли улыбнулся. Он так свободно говорит о возможности впасть в истерику… Если бы ему неделю назад сказали, что он может срываться, как последняя истеричка, плакать и кричать от страха, – засмеялся бы в лицо. Он всегда был очень спокойным человеком, которому проще перетерпеть, чем обострить.
Славную морковку перед ним повесил комиссар… Евгений Афанасьевич. Ты можешь оказаться полезным, Севка! Очень полезным. Если сам, конечно, захочешь. Ты должен постараться, и все получится. Тебя оставят в списках живых и даже наградят орденом. Звездочкой. Это присвоят Героя Советского Союза, что ли? Высшую награду?
Севка даже целую минуту представлял себе золотую звезду на груди и только потом понял, что вручат ему орден Красной Звезды. Будет у него на груди железяка. Или кусок серебра, если орден делают из серебра. Но в любой момент его могут снова сунуть в подвал. Толку что – массажиста с немецким именем нет в живых…
Судорога ледяными пальцами сжала желудок Севки.
– И пусть я убил массажиста… – заставил произнести себя вслух Севка. – Найдется кто-то другой. Тот же Никита, например.
Найдется кто-то другой, кто сможет снова смешать Севку с грязью. И этого другого Севка уже не сможет поймать на безумный взгляд и обмоченные штаны.
Поэтому лучше терпеть, ждать и готовиться.
Узнать, сколько стоит проезд в трамвае и зависит ли стоимость проезда от дальности поездки. Наверное, не зависит, социализм все-таки на дворе. С другой стороны… Черт его знает, что тут у них с другой стороны.
Терпеть и готовиться. К встрече со старшим лейтенантом Орловым, например. Они встретятся, не могут не встретиться. И пусть это будет похоже на дешевое кино, в котором персонажам, так или иначе, предначертано пересечься еще раз, но отчего-то Севка был в этом уверен.
Ему очень хотелось посмотреть Орлову в глаза и спросить…
Что, кстати, спросить?
Почему подставил?
Севка сел на кровати.
Это не вопрос, это так – ерунда. Комиссар… Евгений Афанасьевич. Евгений Афанасьевич взглянул на все по-другому. И, нужно отдать ему должное, очень профессионально взглянул.
Карта. Отметки на карте. Если он записывал все, что с ним происходило, то как вышло, что эшелон рванул в обозначенное время? Вот бы выяснить, отчего произошел взрыв.
Ладно, если Орлов действительно был немецким агентом, то какого черта он все это провернул? Если он случайно наткнулся на Севку, расколол его, опознал как гостя из будущего, то почему просто так отдал его русским? Да еще и карту передал. И записку.
И еще…
Так.
– Так! – громко сказал Севка.
А ведь странности начались вовсе не с момента появления записки и карты. Евгений Афанасьевич отреагировал на имя и фамилию старшего лейтенанта. С ходу отреагировал и очень остро. Как он там спросил? Сказал, что Орлову больше сорока? Как-то так. Потом сказал что-то вроде – возможны совпадения. Точно. Только…
Севка встал с кровати, прошелся по комнате.
Только, только, только…
Он не об этом сказал – совпадение. Он посмотрел Севке в лицо и сказал…
…Свет проникает в блиндаж через небольшое отверстие в стене. Через амбразуру. Севка не видит лица неизвестного начальника, встающего из-за стола. Только черный силуэт. Силуэт приближается… «Значит, так выглядит наш герой», – говорит силуэт и замолкает. На секунду, на полсекунды, но пресекается его дыхание, будто что-то неожиданное увидел этот самый силуэт, вырезанный из черноты. «Черт, бывает же такое…» – говорит силуэт и требует, чтобы Севка повернулся к свету. И снова: «Бывает же такое!» И он не реагирует на фамилию «Орлов» – распространенная фамилия, ясное дело. Только потом, когда старший сержант Малышев принес записку, вот тогда комиссар вздернулся по-настоящему и послал Никиту, чтобы тот задержал… нет, вырубил старшего лейтенанта.
Такие дела, Севка.
Ты серьезно полагаешь, что все закручено вокруг тебя любимого?
А хрен тебе в горло, чтобы голова не качалась, как говаривал старшина твоей роты. И как там красиво выразился Евгений Афанасьевич? Из прошлого. Из его прошлого пришло какое-то известие.
Севка вернулся к кровати, хотел снова лечь, но вспомнил, что придется куда-то ехать, получать орден, а это значило, что лучше выглядеть аккуратно. Севка снял форму, сложил ее на стуле.
Отдернул одеяло и лег в постель.
Прикрыл глаза на мгновение, но когда открыл, прямых солнечных лучей в комнате уже не было, а на стуле возле окна сидел комиссар.
– Доброе утро, – сказал Евгений Афанасьевич. – Пора вставать.
Севка молча встал, надел галифе, сапоги.
– Награждать тебя будет генерал-лейтенант, не напутай в звании. Обращаться…
– Я знаю, в мое время все осталось в этом смысле по-прежнему. Товарищ генерал-лейтенант, лейтенант… Я буду под какой фамилией, кстати? – спохватился Севка и замер с гимнастеркой, надетой на руки.
– Залесский, Всеволод Александрович. И да, лейтенант. Не младший политрук, а лейтенант.
– А если спросят…
– Биографию? Генерал не спросит. Он будет награждать почти пять десятков героев. Могут спросить газетчики…
Севка рывком продел голову в воротник.
– Газетчики?
– Непременно. К вам обратятся со стопроцентной гарантией. И даже сфотографируют, имейте в виду. Поэтому не шарахайтесь, пожалуйста. Улыбнулись так не слишком весело, но жизнерадостно, рассказали, не вдаваясь в подробности, как натолкнулись на раненого командира дивизии и пятьдесят километров по вражеским тылам транспортировали его в расположение наших войск. Можете поведать про штыковую… Не каждый день газетчики слышат о том, как командир Красной армии убивает четверых врагов холодным оружием. Просто подвиг казака Крюкова получается…
– Какого казака?
– Неважно, это еще в Первую мировую такая агитка была в царской армии. Когда дойдете до схватки с диверсантом, имейте в виду, вы не комиссара защищали, а пункт подрыва стратегического моста. Расположение моста и название поселка вы что?..
– Не рассказываю, ссылаясь на военную тайну. – Севка надел ремень, перекинул портупею через плечо.
– Там на столе – кобура, – как о чем-то обычном сообщил комиссар. – Ваш «наган».
– Вы даете мне оружие?
– А почему бы мне не дать вам оружие? – удивился комиссар. – Мы с вами так славно поговорили. Еще и Никита по своей инициативе с вами поболтал… Ему показалось, что вы все осознали правильно… Имхо. Я верно использовал это слово?
