Текст книги "Всеволод Залесский. Дилогия"
Автор книги: Александр Золотько
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 36 страниц)
– Зачем тебе было нужно все собирать здесь? – спросил Севка. – Ты чокнутый?
– Ему было нужно заполучить сюда одного из нас, – сказал комиссар. – Меня или Евграфа Павловича…
– Тебя. Я даже не предполагал, что генерал попрется сюда вместе со всеми. Мне нужен ты, Женя… – Орлов выбросил окурок и прикурил новую папиросу. – Мне нужны люди, способные спланировать и провести операцию любой сложности. В любом времени…
– То есть ты чуть не спровоцировал химическую войну только для того, чтобы поставить нас в безвыходное положение?
– И волок меня, рисковал сам только для того, чтобы заполучить комиссара?
– И для этого тоже, – громко произнес Орлов, и Севке в его голосе послышалась истерика.
– А еще для чего?
Над трупами появились мухи. Они с противным жужжанием обсели раны.
– Какая вам разница? – Орлов покрутил головой, разминая шею. – Какая разница? Мне было это нужно. Нужно! И я это сделал! И снова сделаю.
– Верю, – спокойно сказал комиссар. – Сколько человек ты убил, чтобы привести меня сюда и поставить перед каким-то выбором. Давай, действуй! Ты ж не просто должен был меня просить. Ты должен был меня как-то заставить. Предъявить аргументы…
Орлов посмотрел в сторону леса.
– Стрельбы ждешь? Не будет стрельбы. Группа мне еще нужна. Нам с ней еще идти через линию фронта.
– Так вы поняли?..
– Что ты захочешь сюда меня затащить? Конечно. И Всеволод очень точно воспроизвел твои слова о том, что все отдал бы, чтобы заполучить нас. Во «все отдать» мы не поверили, но в твою заинтересованность…
– Поймите. Вы все поймите… На самом деле есть возможность следить за временем. И есть возможность видеть последствия тех или иных событий, проследить возможные варианты и просчитать, как отсечь плохие и не угробить все и всех…
– Это мы слышали уже от тебя. И даже поверили.
– И есть всего три человека, которые этим занимаются. Три человека! – выкрикнул Орлов. – И у этих трех человек нет времени, чтобы подготовиться. Нет времени! Нужно действовать. И я… я смог придумать только такой вариант.
– Чтобы предотвратить химическую войну, ты решил ее организовать? – Севка недоверчиво покачал головой.
– При чем здесь химическая война? – выкрикнул Орлов. – Не было ничего. Не было!
– То есть не было той линии, о которой ты говорил?
– Не было. Она бы возникла, если бы мы не остановили Сличенко.
– Неплохая ставка… – вроде как одобрил Евгений Афанасьевич.
– Пойдемте со мной, – предложил Орлов. – Через пятнадцать минут здесь появится воронка. Я уберу отсюда машины. Не стоит их отдавать немцам с такой начинкой… Я вас заберу, потом верну в ваше время. И вы сможете вместе со мной…
Комиссар молча покачал головой.
– И пожалуйста. Не хотите – не нужно. У меня четыре установки. Четыре. За руль одной сяду я. Еще одна – Малышев. Третья – военинженер. И Всеволод. А вы оставайтесь здесь, если хотите… оставайтесь здесь! Даже если вы выберетесь отсюда, то откуда вам знать, сколько вы проживете? Откуда вам знать, когда за товарищем комиссаром придут его коллеги…
– А придут? – с усмешкой спросил Евгений Афанасьевич.
– Придут, Женечка. Обязательно придут. А я могу вас вытащить. Генерала сразу могу забрать к себе. Тебя – чуть позже. Ты подготовишь здесь промежуточную базу, поможешь со снаряжением…
– И деньгами?
– Деньги у меня есть, этого добра в июне можно было набрать сколько угодно. Но мне понадобится много чего. Очень много. Я должен построить систему, или все рухнет… То, что мы делали сегодня, – ерунда, мелочь… Давайте в машины, заберем и ваших лейтенантов. Вначале – по моему делу, это недолго, потом я верну вас назад, в сорок первый, в октябрь. С момента старта до финиша пройдет всего полчаса…
– Я не поеду…
– Что? – Орлов медленно повернулся к Севке.
– Я сказал – не поеду.
– Идиот. Только не нужно сейчас начинать игры в упрямство и благородство.
– Это не игры, – сказал Севка. – Какие тут, на хрен, игры… Понимаешь, я понять хочу… Понять. Раньше я думал, что здесь, в прошлом, все были одинаковыми. Все – за идею, все – за власть Советов… Потом… Потом я увидел, что все не так, что нет единого народа, есть испуганные люди, мечущиеся в поисках спасения. И я не мог понять, что их может заставить… как они могут победить…
– Их заставят, поверь… Уже есть приказ Жукова о расстрелах трусов. Когда станет совсем плохо, организуют заградительные отряды. Штрафные батальоны, штрафные роты… Приказ о наказании семей попавших в плен – тоже есть. Так что… – Орлов развел руками. – Вот так все и произойдет…
– Я тоже так подумал, – кивнул Севка. – Тоже так подумал. А потом… Ты ведь не дурак, Данила, ты просто не хочешь этого видеть… не хочешь… мы же шли с тобой вместе с бойцами, которые несли комдива. Им никто не угрожал, они могли его бросить. Они могли сдаться в плен, в конце концов…
– При мне и тебе?
– Да грохнули бы они меня и тебя, если бы хотели. Думаешь, мы их испугали? Или приказ о пленных, которого они не читали? – Севка взял Орлова за отвороты воротника гимнастерки, тряхнул. – А чего так испугался тот постовой милиционер, что принял нож вместо женщины? Он чего испугался? Чего испугались те ребята, которые погибли возле моста, выполняя твой план? Они тебя испугались? Чего боялся капитан Сличенко, когда решился на такой кошмар? Какой страх его гнал, когда он, уже почти мертвый, полз к пульту управления? Что тебя заставляет заниматься твоим делом? Страх перед кем-то? Или желание спасти кого-то? Орлов, ты не хочешь видеть правды, ты себе запрещаешь видеть правду… Вот что я тебе скажу, Орлов. А поймешь ты меня или нет – мне наплевать.
Севка замолчал. Только сейчас он заметил, что Никита стоит рядом и смотрит на него со странным выражением.
– Красиво, – сказал Орлов.
Севка ударил, не задумываясь. Орлов упал на спину, взмахнув руками. Медленно встал, вытирая кровь с разбитой губы.
– И это красиво! Такой символичный и пафосный жест! Да пожалуйста! На здоровье! Оставайся… Только… Только мне и в самом деле нужно четыре машины. Все четыре, понимаете? Мне нужно…
– Я поеду с вами, – сказал Никита. – Я – поеду.
Севка удивленно посмотрел на него.
– Меня все равно здесь нет, – сказал Никита. – Нет меня, меня убили на дороге во время боя. Так что не велика потеря. Я сяду за руль.
– Хорошо, – торопливо кивнул Орлов и посмотрел на часы. – Хорошо. Значит, у меня есть четыре водителя на четыре машины. Теперь с вами…
– Сейчас он достанет из кармана заранее заготовленную бумажку, – сказал, усмехнувшись, Евгений Афанасьевич. – Там будет прописан маршрут до линии фронта, с пометками и предупреждениями…
– Не достану, – сказал Орлов. – Дайте мне карту Сличенко и карандаш. Быстрее, у меня нет времени.
Севка протянул карту, комиссар – карандаш.
– Значит… – Орлов быстро что-то начал писать на карте. – Вот здесь, через шесть километров и через полтора часа, появится воронка. В Москву попадете через час после вашего… нашего отправления сюда. Большая воронка, да еще снизу вверх – пройдете все. Можете и группу с собой взять, если не надумаете ее уничтожить. Сверим часы. Сейчас пять тридцать пять. В семь ноль семь будет воронка. Место не спутаете – там развалины какого-то дворянского гнезда, еще с революции. В пяти метрах от парадного входа будет воронка. Станете перед входом, в интервале от семи ноль семи до семи пятнадцати вам нужно будет три секунды стоять неподвижно, потом сделать один шаг вперед. И все. Понятно?
– Понятно.
– Сейчас вы отойдите к грузовику. Да, имейте в виду, тут будут рыскать немцы. Вам придется бегом преодолеть минимум три километра на северо-запад. Там – небольшой овражек. Вот за ним немцев не будет до полудня. Только не шумите. И собак у немцев тоже нет. Когда мы уйдем, не забудьте утопить снаряды.
Никита подошел к комиссару.
– Извините, Евгений Афанасьевич…
– Ничего, Никита. Ничего. – Комиссар хлопнул Никиту по плечу. – Нам всем приходится делать выбор. И никто не знает, какой выбор правильный.
Никита кивнул Евграфу Павловичу, Севке и пошел к машине. Малышев пожал Севке руку и побежал за ним.
– Всеволод, на два слова, – позвал Орлов, уже поставивший ногу на подножку.
– Что? – подойдя, спросил Севка.
– Я приду за тобой, – сказал Орлов.
– Пошел ты…
– Я приду. Я должен выполнить свое обещание, которое дал Женьке. До декабря я появлюсь обязательно. Самое главное – любой ценой забери старика из его квартиры. Любой ценой. Скажешь Женьке, что иначе он никогда не узнает о том, что случилось с его сыном. И не узнает имени того, кто организовал убийство.
– Что будет с домом?
– Бомба. Пятисоткилограммовая бомба.
– Это не изменит историю? То, что генерал выживет?
– Тебе еще не надоело думать об этом? – спросил Орлов.
– Нет, – честно сказал Севка.
– И тебя я отвезу домой. Ты перебесишься, и я тебя отвезу.
Севка не ответил.
– Все, – вместо прощания сказал Орлов и захлопнул дверцу.
Севка отошел к комиссару и Евграфу Павловичу. Остановился возле них. Они стояли и смотрели, как четыре машины по гудку двинулись вперед. И исчезли. Без вспышки, взрыва или толчка. Были – и не стало.
Комиссар посмотрел на часы.
– Снаряды – в болото. Справимся?
Они справились. Вернувшиеся от леса вместе с Костей бойцы помогли утопить снаряды. Потом Костя сел за руль грузовика, завел двигатель и выпрыгнул из машины.
Грузовик завалился набок, потом перевернулся и медленно утонул.
– А под гатью тут глубоко, – удивленно сказал Репа. – Если бы сюда нас профессор перебросил, все бы и пошли на дно.
– Все, – сказал комиссар, посмотрев на часы. – Пора.
Бойцы и Костя пошли вперед.
Генерал, комиссар и Севка шли в нескольких шагах сзади.
– А мне даже немного жаль Данилу, – сказал Севка неожиданно даже для самого себя.
– Это почему? – недовольным тоном осведомился комиссар.
– Он все это разработал, придумал, провернул все для того, чтобы забрать вас, заставить вместе с ним…
– Ага, сражаться за правильный ход истории, – кивнул комиссар.
– Да, а что?
– А мы сейчас чем занимаемся? – спросил комиссар. – Мы сейчас всем народом чем занимаемся? Не за правильный ход истории боремся?
– Не нужно высоких слов, Женя, – попросил старик. – Мы не боремся, мы работаем. Бороться мы потом будем, в учебниках истории, когда станем единым народом, в едином порыве… Как там говорил Всеволод?
– Но он хотел, чтобы…
– Он хотел, – подтвердил комиссар. – Он хотел, чтобы я с ним сотрудничал. И я буду с ним сотрудничать. Потому что он – Данила Орлов, один из самых честных и порядочных людей, которых я знаю. И один из самых умных.
– Но он же проиграл?
– Он? – приподнял бровь Евгений Афанасьевич. – Это еще не факт.
– Но ведь вы…
– Смотри внимательно, мальчик, – сказал старик. – Он ушел, забрав с собой Никиту… Человека, которого не должно было быть в живых. Так?
– Так, – ошарашенно ответил Севка.
– Он, так или иначе, получил свой аэродром подскока в нашем времени. Так?
– Так…
– И, боюсь, он получил то, ради чего все это затевалось…
– Что именно?
– Учись, Всеволод. Учись, тебе придется с ним, похоже, очень долго общаться… – сказал комиссар. – Ты поверил, что он пригнал сюда установки с люизитовыми снарядами только ради того, чтобы поставить меня в безвыходную ситуацию? Не смеши меня, Всеволод! Он использовал нас, чтобы забрать у Сличенко эти установки, чтобы не дать ему выстрелить и совершить глупость. Мы ему были нужны как тупая ударная сила…
– Вы это знали?
– Догадывался.
– И вы знали, что у него для нас есть выход к воронке? Запасной выход?
– Подозревали.
– И поэтому позволили убить артиллеристов?
– Для наших парней мы всего лишь прогулялись сквозь пространство. Странным, необычным способом, но прогулялись. Если они вернутся назад, то ничего, кроме этого, не расскажут. Тем более что сразу после возвращения они будут сброшены в тыл к немцам. Без вас, Всеволод, если вас это интересует. А появление артиллеристов в Москве, из августа в октябрь… Это вызвало бы слишком много разговоров. Так что Данила потребовал, а мы… мы выполнили.
Севка остановился.
– Не останавливайтесь, молодой человек. Не останавливайтесь, – посоветовал генерал. – Нам нужно торопиться.
– Какие вы все сволочи…
– Мы не сволочи. Кто-то должен уметь убивать. И кто-то должен быть мерзавцем для того, чтобы остальные могли не быть мерзавцами и убийцами. Данила это понял. И это предстоит понять вам, Всеволод. Так или иначе. И знаете что?
– Что?
– Я думаю, у вас получится, Всеволод Александрович.
– Пошли вы все в жопу, – сказал Севка и зашагал быстрее, чтобы догнать Костю и ребят.
– Полагаешь, Даниле были нужны установки?
– И не просто установки, – сказал комиссар. – А установки с люизитовыми снарядами. У него не было возможностей все это заполучить другим способом. Тогда он предоставил такую возможность капитану Сличенко…
– А нам – возможность у Сличенко это отобрать…
– И теперь где-то в прошлом…
– Или в будущем для нас, – добавил невесело Евграф Павлович. – Через год… Или через десять лет…
– Думаю, все-таки в прошлом, – сказал комиссар и добавил уже увереннее: – Точно, в прошлом.
* * *
3015 год но н. э. Азия. Рассвет
Четыре грузовика возникли прямо из воздуха. За мгновение до этого на скалистой площадке над обрывом ничего не было, а потом вдруг появились четыре «ЗИС-6» со смонтированными на них пусковыми установками реактивных минометов.
Распахнулись дверцы, из машин выбрались люди.
– Извините, Артем Егорович, не предупредил, – сказал Орлов. – Надеюсь, вы не станете обижаться?
Егоров молча присел на подножку машины.
Малышев стоял на краю обрыва, потрясенно глядя на расстилающийся под ногами пейзаж. Никита подошел и стал рядом. Внизу, метрах в трехстах, лежала долина, утопающая в зелени и тени от горной гряды.
Вдалеке мерцали огоньки.
– Там город, – сказал Орлов. – Около пяти тысяч человек. Со всех сторон закрыт горами. Слышите, Артем Егорыч?
– Слышу, – ответил военинженер первого ранга.
– Площадь долины – десять гектаров. Город расположен в низкой ее части. Имеем один залп четырех установок. Боевое вещество – люизит. Ваше мнение как специалиста?
– Там же просто люди… – сказал Егоров.
Ему снова выпадало спорить с фанатиком. И снова ничего, кроме банального призыва к гуманизму, он не мог предъявить.
– Люди, – кивнул Орлов. – Пять тысяч человек. Мужчины, женщины и дети. Но если они останутся в живых, то умрут миллиарды. И вы не родитесь. И я не рожусь. И не будет всего, что мы с вами любили.
– Вы-то откуда все это знаете? – устало спросил Егоров.
– Знаю. Уж вы мне поверьте.
Над хребтом появился край солнца, но в долину солнечный свет пока еще не проник.
– Поражение, близкое к ста процентам, – медленно произнес Егоров.
– Тогда по машинам, – сказал Орлов. – Что крутить, все знают?
Через минуту первый снаряд сорвался с одной из установок и устремился к долине. Затем второй, третий… Снаряды стартовали с интервалами, словно тот, кто крутил ручку на пульте управления огнем, делал это через силу, заставлял себя отправлять смерть в спящий город.
Ударили остальные установки. Залп накрыл всю площадь небольшой долины, снаряды рвались-рвались-рвались…
Дым от сгоревшего пороха, пыль, поднятая выхлопами реактивных снарядов, окутали площадку, и со стороны могло показаться, что это неведомое призрачное чудовище ворочается над обреченной долиной, выбрасывая из своей утробы все новые и новые сгустки ядовитого огня. Потом все стихло.
Когда дым выстрелов рассеялся, на скалистой площадке ничего не было.
1942: Реквием по заградотряду
Вы, господин Уэллс, исходите, как видно, из предпосылки, что все люди добры. А я не забываю, что имеется много злых людей.
И. В. Сталин
3 августа 1942 года, станция Узловая, Сталинградский фронт
Для того чтобы не сойти с ума, нужно четко разделить свою жизнь на то, что от тебя зависит и что не зависит. И еще можно разграфить листок бумаги на две вертикальные колонки и записать, как в свое время Робинзон Крузо, что плохо в твоей жизни, что хорошо.
В левой колонке – плохое, в правой – хорошее, типа – да, есть плохое, но…
Есть в этой системе один недостаток – плохого может оказаться так много, что просто напишешь, потом возьмешь в руку револьвер и – «бац!» – пулю в висок. От печали и безысходности.
Или не хватит вдруг колонок. Если не получается разделить на плохое и хорошее, остается еще множество такого, что и оценить нельзя. Не получается. Что тогда делать?
Тут призадумаешься.
Севка за год, кажется, нашел выход. Может, с точки зрения психологов, и небезупречный, но раз удалось сохранить более-менее разумный взгляд на жизнь – значит, работает.
Нужно только выбрать уединенное место, так, чтобы никто не смог заглянуть из любопытства через плечо Севке и прочитать, что именно выводит он химическим карандашом на листочке из ученической тетради. А со стороны – письмо пишет Севка. Может быть, родственникам, может, любимой девушке.
А на самом деле Севка выписывает события и фактики прошедшего года, пытаясь даже не понять – напомнить себе, что произошло. И потом попытаться понять, что из этого заносить в плохое, а что – в хорошее. А что – оставить без колонки. Нужно только писать быстро, не задумываясь над каждой строкой. Иначе ни черта не получится, иначе зависнет Севка над первой же фразой.
Как, например, оценить тот странный факт, что он, Всеволод Александрович Залесский, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения, студент-филолог, вдруг из января две тысячи одиннадцатого попал в самый конец июля сорок первого, из замерзшего Харькова в раскаленное поле где-то возле Смоленска? Однозначно плохо? Или однозначно хорошо?
Мало того что попал, так еще и полностью голым и совершенно не зная – куда и зачем попал. Тогда Севка, кстати, с ума не сошел. Повезло. И в том повезло еще, что немецкий истребитель не стал расстреливать голого парня, и в том, что погибший младший политрук вез с собой чемодан, а в чемодане – запасной комплект формы… Если вдуматься, то и в том, что политрук погиб на глазах Севки, тоже есть элемент везения, как бы отвратительно это ни звучало.
За двенадцать месяцев Севка научился не морщить нос по таким поводам. Когда кто-то оказывался между Севкой и пулей, Севка радовался. Не смерти ближнего своего, конечно, но тому, что остался жив. Что повезло.
Севка вообще оказался везучим – сумел увернуться от выстрелов немецкого автоматчика и свое первое «советский офицер» смог произнести не перед каким-нибудь особистом, а перед старшим лейтенантом Даниилом Орловым. Если бы перед особистом – попал бы как минимум в НКВД или сразу под расстрел, а так… Вначале Орлов сделал вид, что не заметил, потом вроде как разоблачил «попаданца», а потом…
Сволочь оказался этот Даниил Орлов. Умный, толковый, но сволочь…
Так, напомнил себе Севка. Без оценочных суждений. Просто – старший лейтенант Орлов. Вначале – просто командир Красной армии, а потом, оказалось, человек, который устроил Севке это путешествие в прошлое. И не для того, чтобы покуражиться, а с совершенно конкретной целью. Вывести Севку на своего старого знакомого – комиссара Корелина. А уж с его помощью предотвратить применение химического оружия одним сумасшедшим командиром Красной армии.
Во всяком случае, так Орлов говорил, так вроде бы получилось, но что на самом деле задумал бывший поручик царской армии, в двадцатых годах вдруг получивший возможность путешествовать во времени, не знал никто. Даже Корелин не знал и даже Евграф Павлович – человек, повидавший за свои семьдесят пять лет столько всего, сколько вполне хватило бы обычному человеку лет на пятьсот.
Севка попал к Корелину – это уже было не везение, а расчет Орлова, хотя – да, тут все равно счастье улыбалось Севке. Когда в деревне он случайно разбудил немцев и, отчаянно испугавшись, заколол троих полусонных фрицев штыком – повезло. А то, что потом за это получил орден, – уже результат деятельности Корелина.
Так оно все и перемешалось у Севки. Везение, слово комиссара, снова везение, воля Евграфа Павловича, который решил все-таки Севку не устранять за ненадобностью, а пристроить к делу. К важному делу. Сам бывший генерал царской армии именовал эту должность как «убивец на государевой службе», а Севка… Севка никак не называл. Просто выполнял приказы – убить, задержать, допросить, ликвидировать. И даже особо не удивился, осознав, что получается это у него не то, чтобы совсем легко… нет, не легко… стало привычным и даже рутинным делом – лишить человека жизни.
Наверное, это тоже можно было бы отнести к хорошему. Он ведь все еще жив и все еще в здравом рассудке… Тут, правда, можно и усомниться. Ведь когда Орлов предложил Севке вернуться в его собственное время, в свой две тысячи одиннадцатый, на второй курс университета, к сволочи-работодателю, зажавшему зарплату за несколько месяцев, в мир, в котором Севку вот так вот запросто не убьют, – Севка ведь отказался?
Нет, он придумал для себя объяснение, что-то о желании узнать, что и как заставляет обычных людей жертвовать собой за Родину, которая, в общем, не слишком ласково с ними обращалась до войны, да и во время войны тоже…
Любопытство? Желание хлебнуть адреналина? Врожденная глупость или приобретенное безумие?
Попробуй разберись, что двигало Севкой, когда он решил остаться. В который раз уже Севка пытается разобраться в этом и в который раз понимает, что не знает ответа. И не может придумать внятного объяснения.
Его ведь ничего не держало на этой войне. Он ничего не знал о ней, только по фильмам и по книгам. По художественным книгам и фильмам.
Такая фигня.
Севка вздохнул, прикусил конец карандаша в задумчивости.
И нечего тут жалеть.
Нечего.
От него ничего не зависит. Он даже Евграфа Павловича спасти не смог. Орлов предупредил о той бомбардировке, Севка уши прожужжал Корелину и самому Деду, но никто его не послушал. Севка помнил, как матерился сквозь слезы, пытаясь растаскивать кирпичи из той груды, что совсем недавно была домом, в котором жил Евграф Павлович. И помнил, как стоял, сцепив зубы, на кладбище, стараясь не зареветь – не от жалости, а от обиды, что пытался спасти, но не смог.
Получается, что время не обманешь?
Что единственный способ спрятаться от своего жребия – это уйти с Орловым, как это сделал Никита Ивановский, ученик и помощник комиссара? Так получается?
И выходит, что у Севки одна надежда выжить – комиссар Евгений Афанасьевич Корелин. Нужно только старательно выполнять его приказы. Он защитит, если что.
– Товарищ лейтенант!
Севка оглянулся на голос – тощий конопатый красноармеец с повязкой дневального на рукаве стоял в дверном проеме.
– Что? – спросил Севка.
– Там товарищ лейтенант Шведов просили передать, что заняли место в углу, но если вы не поторопитесь, то кто-то влезет, а вам придется на улице ночевать, – бодро отрапортовал боец и, шмыгнув носом, добавил уже нормальным голосом: – Много народу на станции собралось, командиров – полный зал ожидания. Некоторые так на перроне укладываются. Вы бы шли, а то вон майор один, артиллерист, уже ругался, что место пустует…
– Ага, – кивнул Севка. – Я сейчас. Передай лейтенанту Шведову, что я прибуду через пять минут, пусть держится. Назад – ни шагу.
Боец вышел.
Севка посмотрел на исписанный листок, вздохнул. Легче не стало. Остались неприятные мысли, и, что самое отвратительное, сомнения остались. Сомнения, мать их так…
Севка открыл дверцу печки, осторожно прикоснулся к языку пламени уголком бумажного листка. Подождал, пока бумага догорит почти до конца, и только потом бросил остаток в печь.
За этот год он научился осторожности. Он решил дожить до победы, а это значило, что нужно остерегаться не только врагов, но и своих… А еще Севка осознал, что понять, кто свой, а кто враг, – самое трудное дело в жизни. Самое трудное.
Севка закрыл дверцу печки, встал с табурета, одернул привычным движением гимнастерку, расправил ее под ремнем. Вышел на перрон.
Небо было звездным, яркие огоньки светились, казалось, над самой головой – протяни руку и достанешь.
Завтра будет теплый солнечный день. Утром они с Костей Шведовым сядут на поезд и поедут в Сталинград. Оттуда – в Москву. Корелин приказал не задерживаться. Они и сами не собирались.
Как бы плохо Севка ни знал историю Великой Отечественной, о Сталинграде помнил твердо. И не собирался рисковать. Быть героем он не мечтал и не собирался.
Глава 1
5 августа 1942 года, Москва
– А я давненько у тебя здесь не был, – сказал гость, в задумчивости остановившись перед книжным шкафом.
– Если быть точным, – хозяин кабинета холодно улыбнулся, – вы,Дмитрий Елисеич, здесь не были никогда. И в мои планы не входило приглашать вас сюда когда-нибудь. Только звонок прямого начальника…
– Да-да-да, – закивал гость. – Совершенно точно – никогда раньше я здесь не бывал. Я посещал вас на даче. На вашей личной даче, уважаемый Евгений Афанасьевич.
Гость правильно оценил интонацию в голосе хозяина кабинета. Если бы Дмитрий Елисеевич попытался продолжать «тыкать», то вполне мог бы нарваться на нечто вроде «свиней вместе не пасли», а это было бы уже прямым оскорблением, пусть и не старшего по званию, но человека, наделенного особыми полномочиями.
И разговор бы не получился.
Собственно, Евгений Афанасьевич очень рассчитывал, что разговор не получится, что старый сослуживец обидится и уедет восвояси. И доложит на самый верх, что комиссар третьего ранга Корелин от приватной беседы отказался и что, возможно, наступил момент не в гости к нему ехать, а вызывать к себе. Или привозить к себе. Или нагрянуть в этот особнячок с хорошо подготовленной группой. И расставить уже все точки над і.
По реакции гостя станет понятно – прислали Скользкого Диму сознательно, чтобы спровоцировать конфликт и врезать, наконец, Корелину по рукам, или просто кандидатуру выбрали впопыхах, из категории «старых знакомцев», не удосужившись вспомнить о личном конфликте.
Хотя, напомнил себе Евгений Афанасьевич, если слишком тщательно искать причины, то можно придумать и другие замечательные версии. Говорили, что Дима за последнее время окреп, возмужал и приобрел некоторое влияние в высоких кругах. И ткнуть его мордой в грязь кому-то показалось нелишним и даже забавным. Или решил кто-то, на всякий случай, оживить в душонке Димы вроде бы погасший огонь ненависти к Корелину… Много чего можно придумать гораздо более красивого, чем реальность.
Посему перегибать палку не стоило.
Психологическое воздействие – оценка реакции – корректировка метода. Простая и действенная формула контакта в условиях неопределенности.
Ткнул в больное место, увидел, как изменилось выражение лица – даже не лица, его Дмитрий Елисеевич умел контролировать в любом состоянии, – зрачки уменьшились, сжались в точки. Эту реакцию контролировать невозможно. Можно отвести взгляд, но это было бы признаком слабости и опять-таки неискренности… В общем, при любом раскладе гость терял очки, набирал градус в эмоциях и продул вчистую первый раунд.
Что само по себе неплохо.
Разговор продолжился, гость обиду не продемонстрировал, значит, либо действительно имеет приказ на серьезный разговор, либо попытается зондировать глубже.
Бог ему в помощь.
– Да вы присаживайтесь, товарищ Домов, – Евгений Афанасьевич указал рукой на стул перед письменным столом. – Если бы разговор намечался короткий – мне бы просто позвонили, если бы он был простым, то прислали бы кого попроще… Вы ведь, насколько я знаю, человек занятой…
– Не без того, – кивнул Домов, садясь на стул. – Не без того… И значит, место мне указано посетительское, чтобы сразу обозначить приоритеты, наметить полюса взаимоотношений «старший – младший» и тому подобные изыски. Я даже не стану напрашиваться на беседу у гостевого столика, ты… простите, вы ведь можете ответить, что только лично приятных вам людей усаживаете в кресло и угощаете чаем…
– А вы готовы принять из моих рук чашку чая? – с немного театральным удивлением приподнял бровь Евгений Афанасьевич. – Вот так вот, запросто, не написав завещания?..
Гость хмыкнул, на губах появилась и тут же исчезла улыбка. Искренняя улыбка, между прочим. Идея настолько довериться собеседнику показалась Дмитрию Елисеевичу по-настоящему забавной.
– Коллекция, которую вы привезли из Китая, все еще существует?
– И даже пополняется.
– Вот ведь, – сокрушенно пожал плечами Домов. – А мне вот тут совсем недавно нужен был яд…
– Отравиться?
– Отравить, – серьезно сказал Домов. – И пожалуй, нам лучше бы сменить интонации. Я приехал к вам по делу серьезному…
– Так и начинать нужно серьезно. Итак?
Домов вздохнул, посмотрел на свои ладони.
– Не тяните, гражданин начальник, – посоветовал Евгений Афанасьевич. – Сразу, в лоб. Вопрос – ответ – перестрелка… Как в молодости.
– Ты… Вы должны понять, что… – похоже, Домову и в самом деле было нужно, чтобы Корелин все понял правильно. – Без обид, без подозрений и тому подобного… Нужна информация, совет. Дело щекотливое…
Евгений Афанасьевич молча смотрел в глаза собеседнику. Тот снова вздохнул.
– Власов… – тихо произнес Дмитрий Елисеевич.
– Андрей Андреевич? – оживился Корелин. – Нашелся? Вышел из окружения? Я всегда говорил, что он справится. В сорок первом, с сентября по ноябрь у немца по тылам шел, от самого Киева почти до Орла! А тут до своих всего ничего было…
Желваки вспухли на скулах гостя и опали. Домов заставил себя улыбнуться.
– Что-то не так? – осведомился Корелин.
– Тебе нравится прикидываться дурачком?
– Я – не прикидываюсь, – серьезно заявил Евгений Афанасьевич. – Я – в самом деле дурачок. Я настолько наивен, что ожидал от тебя какого-нибудь по-настоящему сложного вопроса.
– Власов попал в плен к немцам. И ты это прекрасно знаешь, – процедил Домов.
– Я? – удивился Евгений Афанасьевич. – Откуда?
– Немцы по радио…
– Что ты говоришь? – покачал головой Корелин. – В самом деле? И что же они сказали?
– Я…
– Соберись, Дмитрий! Ты по самому краю ходишь, имей в виду… Это ничего, что я тебя на «ты»? Вдруг подумал – старые знакомцы, еще с Гражданской… Чего это я с тобой так официально? Так мы на «ты»? И что же там все-таки сказали немцы по радио? Когда, кстати?
Раскачивать, напомнил себе Корелин. Раскачивать, а не опрокидывать. До взрыва не доводить.
– Четырнадцатого июля сообщили, что взят в плен… И ты об этом наверняка знаешь…
– А вот ты об этом знать наверняка не можешь. Я не слушаю вражеское радио. Это не рекомендуется гражданам Страны Советов, забыл? – Евгений Афанасьевич потянулся к радиоприемнику, стоявшему возле письменного стола, нажал на кнопку. Панель «Телефункена» засветилась, что-то зашипело, засвистело, потом диктор стал читать сводку Совинформбюро. – Я, пусть и по немецкому радиоприемнику, слушаю наше радио. А оно ничего о судьбе командующего Второй ударной армией генерал-лейтенанта Власова не сообщало. У тебя есть основания верить немцам? Генералы ведь и просто погибнуть могут – война такая нелепая штука, что звезды в петлицах перемалывает так же, как кубари и треугольники… А если даже и в плен… Мы что, уже отвыкли от списков старших командиров, попавших по той или иной причине в плен?
