Текст книги "Всеволод Залесский. Дилогия"
Автор книги: Александр Золотько
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 36 страниц)
Противотанковая пушка, чудом уцелевшая под обстрелом, имела калибр всего тридцать семь миллиметров. Но от нее до «Т-40» было каких-то двадцать метров, а броня в танке была всего десять миллиметров.
И в танке, помимо двух членов экипажа и патронов, было еще сто килограммов тротила.
Танк исчез в огненной вспышке. Взрывной волной снесло дом неподалеку, вывернуло из земли противотанковую пушку и вдребезги разметало артиллеристов. Даже танк Селина, казалось, проволокло по мосту.
«Все, – пробормотал Селин. – Все».
– Давай наружу, – приказал Селин механику-водителю. – Возьми оружие.
Шнур на взрывчатке будет гореть полторы минуты.
Селин открыл люк, чиркнул спичкой по коробку. Выглянул из люка, чтобы убедиться, что механик уже отбежал. Сережа лежал возле стальной опоры моста, автомат валялся рядом. По броне и по крышке открытого люка защелкали пули. Еще один пулемет, понял Селин. И это значило, что уйти не получится.
Селин погасил спичку, закрыл люк. Посидел, зажмурившись, потом достал из кармана комбинезона коробку «Беломорканала». Покрутил в руках папиросу.
Пули били по броне не переставая.
– Такие дела, – сказал Селин, закуривая.
Он не собирался совершать подвиг. Он просто должен был выполнить приказ. Ему никто не отдавал распоряжения умереть. Он и не собирался умирать.
И тезка-артиллерист не собирался, но Селин его, похоже, пережил. Значит, можно попытаться поджечь шнур и выпрыгнуть. Селин посмотрел в перископ – ни хрена не было из-за дыма видно, немцы могли уже подползти к самому танку.
«А это неплохая мысль, – подумал Селин. – Собралось бы их побольше, вот тогда и рвануть… Но как не хочется умирать…»
Комок подкатился к горлу. Зажечь фитиль и полторы минуты смотреть, как огонек подбирается к детонатору? Интересное, наверное, зрелище. А если зажечь, выпрыгнуть? И получить пулю, а фитиль погаснет? И что тогда?
Селин докурил папиросу и прикурил от нее следующую. Никак не накурится. Звон пуль о броню прекратился. У немца закончились патроны? Или это кто-то подобрался к танку, и пулеметчику приказали прекратить огонь, чтобы не задеть своих.
Сейчас немец постучит по броне и предложит сдаваться.
«Плен, – отстраненно подумал Селин, – это ведь не очень плохо? Нет?»
По броне постучали.
– Никого нет дома! – крикнул Селин.
По броне снова постучали и что-то сказали – Селин не разобрал, что именно. Да и не знал он немецкого языка. В школе он больше с приятелями по чужим садам шастал, чем немецкий учил. Однажды чуть дом не спалили, баловались спичками на чердаке.
Он после этого обещал отцу, что не будет играть с огнем.
Обещал.
– Извини, батя, – сказал Селин. – Так получилось.
Танк взорвался, разбросав осколки и обрывки металла на сотни метров. Мост содрогнулся, заскрипел всеми своими суставами и заклепками, опора прогнулась, пролет просел…
Просел, но не рухнул.
Рельсы были скручены, опоры погнуты, несущие балки в нескольких местах лопнули.
– Не менее суток, – сказал немецкий военный инженер, осмотрев через несколько часов мост.
– Сутки и не больше, – сказал немецкий генерал, выслушав доклад.
У него не было времени, он наступал. А темп наступления армии, как известно, рассчитывается исходя из скорости железнодорожных перевозок.
* * *
Август, сентябрь и почти половина октября прошли для Севки незаметно. У него просто не оставалось времени и сил ни на что, кроме тренировок, занятий, снова занятий и тренировок с коротким перерывом на ночное забытье, которое и сном-то назвать было трудно.
Не было сновидений. Коснувшись головой подушки, Севка проваливался в кромешную темноту, из которой автоматически выныривал утром ровно за минуту до того, как Никита или Костя приходили его будить.
Первые дни, когда Севка только приступил к занятиям, тело отказывалось выполнять приказы, а мозг, заваленный лавиной новой информации, даже не пытался ее воспринимать или усваивать. Севка путался в статьях устава, названиях учреждений и служб, безбожно врал, пытаясь читать воинские звания с петлиц и нарукавных знаков.
Не могло уложиться у него в голове, что одна шпала обозначала капитана только при наличии золотой окантовки на петлице и нарукавного знака. В зависимости от эмблем и цвета окантовки этот носитель шпал мог оказаться и военинженером, и техник-интендантом, и военным юристом, и военфельдшером… Каждая специальность имела не только свой цвет, но и цвет окантовки, у танкистов это было красным по черному, у техников – синим по черному, а у химиков и петлицы, и окантовки были черными.
Сбивали и воспоминания о прошлом – своем прошлом, которое здесь было будущим. Раз за разом Севка забывал, что кубик – «кубарь» – вовсе не был аналогичен звездочке на погонах… Или был, но только до звания капитана, которое не добавляло на петлицы четвертого «кубаря», а обозначалось шпалой. При этом полковник имел четыре шпалы.
Потом еще нужно было усвоить всю путаницу с ромбами и звездами. Ромбов, как и званий комбригов, вроде бы уже не было, но нужно было иметь в виду, что еще иногда можно встретить начальника с такой экзотикой в петлицах и, на всякий случай, нужно уметь разбираться в недавно отмененных знаках различия.
Офицеров нет, есть командиры. Командиры и бойцы. И боец – не романтическое обозначение, а вполне обычная воинская должность. Не звание – должность. А звание – красноармеец.
Остальным курсантам, с которыми Севка время от времени сталкивался на занятиях, было намного проще. Им не нужно было помимо всей военной премудрости заучивать еще и реалии их мира. Для них было вполне естественно, что существует купюра в три червонца, что в трамвае проезд стоил в зависимости от расстояния, что московское метро носило имя наркома путей сообщений товарища Кагановича, – все это они знали с детства, а Севка проходил это с нуля, и время на эти уроки по быту выкраивалось из его сна, из перерывов между занятиями по огневой, физической и специальной подготовке…
Первые дни к вечеру Севка валился на кровать, не раздевшись и даже не умывшись. Сил хватало только на то, чтобы снять сапоги. И на то, чтобы не вырубиться за ужином, прямо за столом. Руки тряслись, стакан с чаем приходилось поднимать ко рту двумя руками, чтобы не выронить и не расплескать. Болели мышцы всего тела, на плече, жестоко избитом прикладом винтовки, автомата и пулемета, образовался кровоподтек, правое ухо было заложено от грохота выстрелов.
Когда его в первый раз повезли на аэродром, Севка ни на секунду не замешкался перед первым своим прыжком с парашютом. Просто вышел в открытый люк, шагнул в пустоту и даже немного удивился, когда парашют все-таки раскрылся. Если бы вытяжной шнур не сработал, то Севка, наверное, даже не огорчился бы, а падал бы вниз, без всяких эмоций глядя на приближающуюся землю.
Его заставляли слушать радио, сводки Совинформбюро. Его заставляли слушать пластинки с местными шлягерами, заучивать тексты, фамилии певцов и певиц, запоминать и узнавать киноактеров, помнить содержание книг, точные формулировки поступков и подвигов красных героев, знать имена предателей, вызубрить формулировки, по которым каждый из этих врагов проходил по суду, и ни в коем случае не упоминать тех имен, которые упоминать было не принято или даже просто опасно, но знать эти имена твердо.
Севка учился стрелять из пулемета и пользоваться патефоном, чистить зубы зубным порошком и обходиться без туалетной бумаги – обрезками газет.
Никита и Костя попеременно избивали Севку, это называлось специальной подготовкой – Севке показывали прием, контрприем и начинали метелить, требуя, чтобы он реагировал. Севка честно пытался, но зацепить или ударить подвижных лейтенантов было непросто, поначалу казалось, что это просто невозможно. И Севка уже совсем было приготовился просто переносить побои, пока однажды его рука сама не перехватила руку Никиты, а нога автоматически не подсекла ногу лейтенанта.
Никита упал, перекатом через спину ушел от следующего удара и, поймав Севку на противоходе, завязал в узел, но в следующий раз Севка снова успел отреагировать на удар и снова провел прием, а потом, пользуясь своим ростом и весом, начал все чаще бросать инструкторов на брезентовые маты…
Эти успехи ознаменовались тем, что вместо Никиты и Кости рукопашным боем с Севкой стал заниматься молчаливый крепыш лет сорока, и Севка снова почувствовал себя беспомощным и слабым.
Он с остервенением наносил удары по тяжеленной кожаной боксерской груше, бил руками и ногами. Метал ножи в деревянную мишень, сцепив зубы, зарезал специально привезенную свинью и выпотрошил ее под пристальным взглядом Гориллы. Если бы ему приказали рвать зубами сырое мясо – он бы рвал. Время от времени у него кое-что стало получаться: достать ударом нового инструктора, заслужить одобрение у Дятла, следившего за его стрелковой подготовкой, и добежать до финиша сорокакилометрового марш-броска с тридцатикилограммовым тюком за спиной.
Собственные успехи Севку особо не радовали, он даже и не замечал изменений в себе, не задумывался над этим. Ему нужно было преодолеть препятствия. Ему нужно было доказать себе и остальным, что он может, что он способен выдержать если не все, то многое.
Раз или два в неделю ему приказывали переодеться в чистое и отправляли вместе с Никитой или Костей сопровождать комиссара. В Москву. В города и деревни области, к фронту. Иногда позволяли садиться за руль вместо Петровича.
Севка молча выполнял приказы, коротко отвечал на вопросы и никогда не задавал своих.
Он здесь временно. Это нужно помнить. Он здесь временно. Это главное. Он найдет способ вырваться отсюда в свое время. Правду сказал комиссар, соврал ли – это неважно. На самом деле Евгений Афанасьевич поставит условие об эвакуации Севки в будущее при переговорах с Орловым или это Орлов предложит Севке сдать комиссара за путевку домой – неважно. Важно то, что Севка решил.
Он сделает все, чтобы вернуться в свое время. Нужно будет убить? Предать? Он готов.
Во всяком случае, Севка был в этом уверен. На все сто.
И в тот октябрьский день он был в этом уверен. Легко прошел полосу препятствий, отстрелялся из «нагана» и «ППШ», а после обеда без волнения стал готовиться к рукопашному бою. Но вместо инструктора за ним в столовую зашел Никита.
– В подвал, – сказал лейтенант.
Севка молча встал из-за стола. Кормили его плотно и, как заподозрил Севка, не без умысла заставляли набивать желудок перед физическими тренировками и боями. Был у них свой расчет. «И черт с ними, – решил Севка. – Черт с ними со всеми».
Следом за Никитой Севка спустился по лестнице. Перед той камерой, где когда-то, миллион лет назад, целую неделю Севку допрашивали и где его обрабатывал покойный массажист, их ждал комиссар.
– Здравствуйте, Всеволод, – сказал комиссар.
– Здравствуйте, Евгений Афанасьевич! – ответил Севка.
– У вас сегодня экзамен в некотором роде. – Комиссар еле заметно дернул щекой.
– Чистописание?
Севка проигнорировал неодобрительный взгляд Никиты. Это пусть лейтенант психует, как хочет, а Севка будет вести себя так, как знает. Не нарушая, естественно, субординации и не хамя, но полностью сознавая свою независимость. И время от времени демонстрируя ее.
В конце концов, когда Севка родился, комиссару было уже далеко за девяносто… Если он вообще дожил до Севкиного рождения, не умер от болезней, не погиб в бою или не был расстрелян за антисталинизм или, наоборот, как пособник и кровавый палач.
– Чистописание? – переспросил комиссар. – В какой-то степени. Там, за дверью, вас ждет человек…
Сердце Севки дрогнуло. Неужели Орлов появился и был настолько глуп, что дал себя схватить? А если это так, то, может, теперь встал вопрос о возвращении Севки домой?
Комиссар ждал, что Севка спросит – это было понятно. На лекциях по методике допроса Севке объяснили, как читать по лицу и моторике мышц намерения и эмоции человека, комиссар умел владеть собой, но и он демонстрировал сейчас некоторое возбуждение, что ли… То, что сейчас произойдет, заставляет комиссара нервничать. Чуть-чуть. Но для обычно бесстрастного Евгения Афанасьевича это была почти буря эмоций.
«А Никита тоже нервничает, – вдруг понял Севка. – Руки, лицо… Кобура на ремне, ее Никита никогда не надевает на даче. Плечи напряжены».
Что-то не так. Это не встреча с Орловым, это нечто, опасное для Севки. Именно для Севки, и только для него. Взгляд Никиты, брошенный им на Севку… Тревога? Никиту тревожит судьба недоделанного попаданца?
Комиссар расстегнул нагрудный карман своего кителя, как обычно, без знаков различия. Севка, кстати, так и не выяснил точного звания Евгения Афанасьевича. То ли комиссар какого-то ранга, энкавэдэшник, то ли комиссар – просто прозвище, кличка, память из славного прошлого.
– Вот. – Комиссар протянул Севке бумагу. – Читай.
Севка бумагу развернул.
Текст напечатан на машинке. Снизу прилеплена печать. Как принято говорить в Севкино время – мокрая. Настоящая. «Да и откуда здесь ксероксы», – отстраненно подумал Севка, пытаясь вчитаться в текст.
Так, некто Татаренко Александр Васильевич, двадцатого года рождения, беспартийный, лейтенант, приговаривался за измену родине к расстрелу. Вчерашним числом.
– И что? – спросил Севка, опуская бумагу. – Ошибок в тексте нет.
– Он в камере, – сказал комиссар. – Можете взглянуть в глазок.
Севка посмотрел.
Ну, Татаренко. Ну, двадцать один год. Небрит. Нервничает. Ходит по камере, все время смотрит на дверь, словно ожидая чего-то. Его приговорили за измену… В чем она заключалась? Побежал без приказа, когда немецкие танки прорвались в тыл? Отказался подниматься в атаку?
– Он ушел с позиции, – словно отвечая на Севкины мысли, сказал комиссар. – Он и его взвод. И три немецких танка прорвались к госпиталю, который не успели эвакуировать. Нужно было всего полтора часа удержать переезд. Полтора часа. Сорок человек при трех пулеметах и двух пушках. И три разведывательных немецких танка. Три «Т» «вторых». Ерунда, консервные банки, они бы отступили при малейшем сопротивлении… Но сопротивления не было. И была кровавая каша на месте госпиталя. Полторы сотни человек. Тяжелораненых.
Голос у комиссара был чуть напряжен. Его эта информация беспокоит. Ему жалко этих тяжелораненых, наверное. И он испытывает ненависть к этому самому лейтенанту Татаренко. А Севка…
Севка ничего не испытал. Те полторы сотни человек, наверное, ему должно быть жалко. Но ведь они погибли за сорок восемь лет до его рождения. Они погибли, потому что должны были погибнуть. Они погибли.
Лейтенант Татаренко просто хотел жить. Как там говорил Орлов? Побеждали те, кто мог заставить трусов идти в бой и на смерть? Этого заставить не смогли. И что?
И что-то Евгений Афанасьевич недоговаривает. Севка отвернулся от глазка, посмотрел на комиссара. Спросить напрямую? Это значило чем-то помочь ему, а Севка вовсе не собирался помогать кому-либо из здешних товарищей. Только в обмен. Его для того, кстати, и держат – для обмена.
– Приговор должен быть приведен в исполнение, – сказал комиссар.
– Бог в помощь, – успел ляпнуть Севка, прежде чем до него дошло – приговор должен быть приведен в исполнение им, Всеволодом Александровичем Залесским. Вот зачем Никита пришел с пистолетом.
Подразумевается, что Севка должен взять оружие, войти в камеру и пристрелить беднягу, единственной виной которого является желание выжить?
Татаренко просто хотел выжить. И, кстати, вовсе не его вина в том, что немецкие танки добрались до госпиталя. Если бы их не прозевали двадцать второго июня, если бы генерал Павлов не завалил подготовку… Если бы не сдали Смоленск, Брест, Минск, Киев, лейтенанту Татаренко не пришлось бы делать свой выбор. Но расстреляют, конечно, не маршалов, а лейтенанта. Генералов расстреливали, Севка читал все эти приказы и сводки, не те, что звучали по радио, а настоящие, видел карты, на которых были четко нарисованы схемы окружений и выписаны названия окруженных и разбитых дивизий, корпусов, армий…
Он видел, как почти каждую ночь бомбят Москву, имел сомнительное удовольствие наблюдать раскрашенные под лужайки и крыши мостовые Третьего Рима, макет жилого дома, сооруженный над мавзолеем, деревца и окна, нарисованные на Кремлевской стене… Это все допустил лейтенант?
Ленинград окружен. Севка не помнил из своей прошлой жизни, сколько именно народу там погибнет и умрет, но знал, что счет этот пойдет на сотни тысяч… Это лейтенант их туда пропустил?
– Я не буду в него стрелять, – безразличным тоном сказал Севка.
– И не нужно, – спокойно – слишком спокойно сказал комиссар. – Никто и не требует, чтобы ты стрелял.
Никита расстегнул кобуру, повернул в замке ключ. Взялся за дверную ручку.
– Нужно, чтобы ты вошел вовнутрь, – сказал комиссар.
– И все? – недоверчиво спросил Севка, которому все происходящее начинало напоминать игру.
– Ты можешь помочь лейтенанту остаться в живых, – сказал комиссар. – Для этого нужно войти.
– От двери! – скомандовал Никита, заглянув в глазок, и, повернувшись к комиссару, почти шепотом добавил: – Он отошел к стене.
– Прошу, – сказал Евгений Афанасьевич Севке. – Входи.
– И он останется жив?
– Он может остаться в живых, – серьезно ответил комиссар. – Все зависит только от тебя.
Дверь распахнулась, Севка увидел лейтенанта, стоявшего у противоположной стены. Руки за спиной, голова опущена, лейтенант глядит исподлобья, его глаз не видно – только черные провалы глубоких глазниц.
– То есть переступить порог? – уточнил Севка.
– Да.
– И он будет жив?
Ерунда какая-то… Севку решили проверить на гуманизм, который ему ничего не будет стоить? Решили выяснить, насколько Севка стал воспринимать это время своим, убедиться, что он так ненавидит предателей этой родины, что даже шагу не сделает для их спасения?
– Вот. – Севка шагнул через порог. – Он помилован?
Дверь за спиной с лязгом захлопнулась.
– Не смешно, – сказал Севка, глядя на Татаренко.
Можно постучать кулаками в дверь, прижимаясь к ней лопатками, и заорать нечто вроде «Хулиганы зрения лишают», но вряд ли комиссар и Никита оценят шутку.
Лейтенант возле стены улыбнулся.
– Всеволод, – глухо прозвучало из-за двери, – он может остаться живым, если убьет вас.
Севка вздрогнул.
Нужно было сообразить раньше. Тоже придумал для себя испытание – переступать порог или нет. Совсем мозги отсидел. И мог просто отказаться заходить, его никто не стал бы вталкивать сюда. Просто нужно было спросить, уточнить… А он решил, что выше беседы с Евгением Афанасьевичем.
А ведь на одном занятии Евграф Павлович, приехавший для этого из Москвы, говорил, что самым опасным занятием на свете является подгонка окружающей действительности под свое мировосприятие. Главная, смертельная ошибка – это не обращать внимания на то, что не укладывается в твою схему, приписывать противнику или оппоненту свои взгляды на вещи и свои моральные принципы, думать, что противник ничего не знает о тебе, и полагать, что ты о нем знаешь все.
Старик говорил очень живо, приводил примеры, Севке даже показалось, что все понятно. А вот теперь убедился, что слушать и услышать – вещи разные.
– Татаренко условия знает, – сказал за дверью комиссар. – Он будет жив, если вас убьет. Просто вернется на фронт.
Улыбка лейтенанта стала шире. Или это он, как зверь, скалил зубы, пытаясь запугать жертву?
«Хрен тебе, а не жертва, – прошептал Севка. – Думаете, у вас получится меня испугать?» Лейтенант будет драться за жизнь, понятно, но и Севка не собирается сдаваться. В конце концов, не зря же его столько времени били в рожу и тыкали мордой в землю. Что, он не сможет стреножить какого-то взводного, трусливо сбежавшего из боя?
Севка шагнул вперед. Лейтенант – тоже. Левую руку он выставил вперед, растопыренные пальцы подрагивали, но это был не страх, лейтенант собирался вцепиться в глотку своему противнику.
«Ничего», – подумал Севка. Потом сказал это вслух:
– Ничего…
Лейтенант сделал еще шаг вперед. Что же он только левую руку поднял, будто демонстрирует, какая она у него замечательная… Ногти лейтенант обгрыз почти до самого мяса… Так выставлять руку Севка отучился после недели тренировок. За такую руку не грех вцепиться. И сломать эту руку. Или завернуть за спину так, чтобы суставы затрещали… Мало ли можно придумать прекрасных способов вывести руку из строя…
Инструктор говорил, что для боя достаточно помнить две вещи: сустав всегда гнется только в одну сторону, и ваша рука всегда сильнее пальца противника. Хорошая, кстати, мысль – зацепить пальцы лейтенанта и заломить. Или даже просто сломать…
«Черт, я никак не могу поймать настрой, – спохватился Севка. – Бормочу что-то внутри себя, проговариваю какие-то фразы, вместо того чтобы начать действовать, думаю о том, что сейчас будет схватка, а не начинаю ее…» Так он в младших классах стоял у доски и вместо того, чтобы вспомнить выученное дома, панически повторял: «Я учил… я ведь учил…» И, естественно, заваливал ответ…
Татаренко сделал еще шаг, теперь лейтенант стоял посреди камеры, точно в том месте, где раньше подвешивали Севку во время допросов. И что же у него с правой рукой, отчего он все время держит ее за спиной?
Лейтенант прыгнул, Севка в последний момент ушел в сторону, не увидев, а вдруг поняв, чтом в руке у противника.
Нож. Эти сволочи дали лейтенанту нож, не предупредив Севку. И теперь он мог уже быть мертвым. Или умирать…
Татаренко больше не прятал оружие, держал его перед собой в полусогнутой руке. «Наружный хват, – отстраненно отметил Севка. – Прямые удары и рубящие».
Рубящие и прямые…
Лейтенант не торопился, примерялся, прикидывал… По его лицу блуждала улыбка. И до Севки дошло, что лейтенанту нравится происходящее, что он готов тянуть, чтобы насладиться моментом своей победы. Он жив и будет жить. Он уже считает себя победителем, осталось только прирезать этого парня, своего сверстника, переступить через него. И неважно, что никто этого парня не приговаривал к смерти, что парень этот не совершал преступления перед родиной. Если хочется жить – можно и убивать.
Севка, не спуская глаз с лейтенанта, снял ремень. На занятиях он носил обычный солдатский ремень, с простой пряжкой, на один зубец. Хорошо, что не портупею, с портупеей сейчас пришлось бы повозиться…
Конечно, лучше бы сейчас у Севки был солдатский ремень советских времен, с массивной медной бляхой. Однажды Севка видел, что в драке можно сделать такой пряжкой, но сейчас выбирать не приходилось. Лучше отбросить мысли и…
Лейтенант бросился вперед, сделал выпад, Севка хлестнул ремнем по руке и отпрыгнул в сторону. Нога, обутая в сапог, скользнула по кафельному полу. «Осторожнее, – приказал себе Севка, – подковки на каблуках очень скользкие».
Лейтенант был бос, ему было проще.
Севка намотал ремень на кулак правой руки. Снова попытаться ударить пряжкой? Не поможет…
Лейтенант покрутил головой, разминая шею.
Сердце в груди у Севки колотилось как бешеное, комната вокруг сжалась, исчезла. Севка видел только лейтенанта, который будто бы стоял в черном тоннеле с ножом в руке. Не в том ли тоннеле, по которому скоро предстояло пролететь одному из участников схватки?
Спокойно… Спокой…
Лезвие ножа чиркнуло Севку по плечу, удалось уклониться только в последний момент, удар ремнем пришелся Татаренко по лицу, он взвизгнул и отскочил, схватившись рукой за щеку.
Жаль, не за глаз… Севка искоса глянул на рану – ерунда, рассечена ткань линялой гимнастерки, тонкая красная линия на коже, выступила кровь, именно выступила, а не потекла.
Царапина, пустяковая, сколько таких Севка приносил домой в детстве после футбола или рыцарского поединка на палках. Десятки, и даже боли он сейчас не почувствовал… Совсем не почувствовал, но отчего-то к горлу подступила тошнота… Пол качнулся…
У Севки сегодня был плотный обед. И теперь этот обед решил больше не оставаться в желудке, а медленно, неторопливо перебирая щупальцами, пополз по пищеводу наверх.
Удар мог прийтись чуть выше, по горлу, куда и целился лейтенант. И тогда… Тогда что? Севка уже сползал бы по стене на пол, пытаясь зажать рану на шее? Инструктор говорил, что от такой раны умирают быстро и почти без боли. Несколько секунд – все. Сон. Вечный сон.
Лейтенант, осклабившись, шагнул вперед, попытался ткнуть ножом в грудь. Севка захлестнул ремень вокруг его руки, рванул в сторону и вниз, ударил ногой по босой ступне Татаренко, каблуком сапога, безжалостно. Не отпуская руки закричавшего от боли лейтенанта, Севка ударил ногой еще раз, коленом в пах. Потом – в лицо.
Врезал кулаком по кисти противника, нож стукнулся об пол и отлетел к стене. Еще удар ногой, на этот раз в бок, по ребрам, таким ударом легко ломается кирпич, Севка пробовал на тренировке. Звонко щелкнуло, ломаясь, ребро.
Лейтенант упал.
Он кричал теперь не только от боли – от страха, от разочарования, что не вышло обменять жизнь этого парня на свою жизнь, от обиды кричал Татаренко.
– Сука, сука! – кричал, завывая, лейтенант, пытался все-таки встать, дотянуться до противника.
Пальцы скребли по кафелю, размазывали кровь, текущую из рассеченной ремнем щеки, будто лейтенант пытался что-то написать или нарисовать красным на белом.
Еще удар – ногой в лицо! Хруст!
«А чего он пытался меня убить? Зачем ты меня хотел убить?»
Лейтенант, зажимая разбитое лицо, попытался отползти, но Севка ударил каблуком в спину, в поясницу. Татаренко распластался на полу, из-под головы текла кровь, руки елозили по полу, оставляя кровавые полосы. Наверное, пытались нащупать опору…
Теперь можно было просто связать противника, обездвижить и с презрением сказать комиссару и Никите что-нибудь обидное. Типа – сами добейте, я в ваши игры не играю, мне ваши приказы и приговоры до задницы… Можно было, и такая мысль скользнула в Севкином мозгу. И исчезла.
Лейтенант хотел его убить. Лейтенант пытался его убить. Лейтенант должен умереть не потому, что испугался трех немецких танков, а потому, что попытался лишить жизни Севку Залесского. Никто не смеет безнаказанно угрожать Севке Залесскому. И с каждым таким будет…
Даже не подумав, что можно поднять с пола выбитый нож, Севка шагнул вперед, скрестив руки, захлестнул горло лейтенанта ремнем, уперся коленом в спину, между лопаток. Потянул на себя, разводя руки и затягивая петлю.
Тело выгнулось, лейтенант попытался схватиться за ремень, но окровавленные пальцы только скользнули бессильно. Севка тянул голову противника на себя, давил коленом и тянул, давил и тянул…
Когда раздался хруст и тело Татаренко обмякло, Севка рук не разжал, тянул-тянул-тянул…
– Все, – сказал кто-то у него над ухом.
Севка ударил локтем, не отпуская ремня. Не попал.
– Все, он умер! – сказал Никита.
– Суки… Суки… – как заведенный шептал Севка. – Суки…
– Ты же ему голову оторвешь. – Никита попытался разжать Севке руки и получил за это локтем в лицо.
– Суки…
Севка не заметил удара, просто мир взорвался и погас.
Он не слышал, как его подняли, перенесли в комнату и положили на кровать. Не почувствовал, как сделали укол.
Евграф Павлович в комнату заходить не стал, постоял на пороге, потом резко повернулся и ушел. В кабинете его ждал комиссар.
– Тебе его не жаль? – спросил Евграф Павлович, усаживаясь на стул перед письменным столом.
– Всеволода?
– Нет, папу римского! – вспылил старик. – Турецкого султана, черт побери…
– В Турции уже давно нет султана. – Комиссар потер переносицу. – И Всеволода мне жаль. И что из этого должно последовать?
– Не знаю… – сказал старик. – Ты сунул парня в такую мясорубку… Он же может сломаться. Просто – бац, и на две половинки. На четыре, как в твоем любимом упражнении с баранкой. Или просто расползтись в кисель. У тебя же такое бывало с курсантами. И у меня, кстати, тоже. В девятьсот пятнадцатом целый курс школы вот так спалили, не подумав. Торопились очень… Ты не слишком торопишься?
– Я слишком тороплюсь? – невесело усмехнулся комиссар. Он взял со стола пачку бумаг и показал их Евграфу Павловичу. – Я не успеваю. Я катастрофически не успеваю за происходящим. Иногда мне кажется, что Всеволод соврал и что мы не сможем остановить немцев. Чем мы их остановим? Как? Все валится, все рассыпается… Только создается линия фронта, как ее рвут, сминают и комкают… Снова нужно затыкать дыры живыми людьми, снова нужно гнать на смерть необстрелянных юнцов и престарелых ополченцев. Сколько времени у нас раньше уходило на подготовку и доводку группы? Месяцы? А неделю не хотите, господин генерал? Мальчики и девочки получают винтовку и «наган» на пятнадцать человек, десяток гранат, четыре ножа и рацию… И – в бой. В тыл врага. Рации скоро закончатся. А мальчики и девочки с мечтой о подвиге – нет.
– Ты становишься жалостливым?
– Я остаюсь рациональным! – Комиссар врезал ладонью по столу. – Так неправильно расходовать материалы. Так неправильно гробить перспективы. Так неправильно лишать себя резервов…
– Ты избегаешь слова «будущее», – сказал Евграф Павлович.
– Что?
– В твоей фразе куда уместнее звучало бы «так неправильно лишать себя будущего», Женя. Будущего. В этом слове нет ничего страшного. Повтори за мной – будущее. Не нужно придавать словам какое-то дополнительное и сакральное значение… И не нужно так давить на мальчишку.
– Я на него и не давлю… Больше не давлю. Все, он сегодня сдал выпускной экзамен. И у меня больше нет времени на его подготовку. – Комиссар отодвинул в сторону стопку документов и достал из ящика стола потертую карту, ту самую, что ему передали от Орлова. – Вы же сами все прекрасно помните, Евграф Павлович.
– Помню. – Старик взял из рук комиссара карту, развернул ее, достал из кармана пиджака очки и водрузил на нос. – Последняя по времени пометка у нас тут… Ты, кстати, почерк проверил?
– Сличили с теми бумагами, что вы передали. Процентов на девяносто – он.
– «Москва, с 15.10.41 до 20.10.41…» – прочитал Евграф Павлович и посмотрел на собеседника поверх очков. – Что это значит?
– Время встречи. И место, – сказал комиссар. – Другие варианты есть?
– Другие варианты… А почему такая неточная дата? Почти неделя. И почему именно эти дни?
Комиссар вздохнул и промолчал.
– Нет, я понимаю, что мы с тобой это уже неоднократно обсуждали, но…
– Но чем ближе к этим датам, тем хуже я себя чувствую. Сегодня четырнадцатое октября. Хватаюсь за любую ниточку, даже тот бред, что мы обсуждали в самом начале, снова перелопачиваю…
– Ты о прорыве немцев к Москве в этот период? Далековато.
– Бомбежка?
– Уже пробовали, массированные налеты не получаются. Десяток-два ночных бомбардировщиков. Чаще и того меньше… – Комиссар потер виски кончиками пальцев. – А кроме того, он бы приписал, как в других пометках, комментарий. Бомбардировка, танки… А здесь – ничего…
– Может, потому, что те пометки он делал для себя, а эту, про Москву, – для тебя. Для нас.
