Текст книги "Всеволод Залесский. Дилогия"
Автор книги: Александр Золотько
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 36 страниц)
Севка отбросил пистолет, с размаху сел на землю, ударившись копчиком о какой-то корешок.
Сжал виски ладонями.
Это называется истерика, Всеволод Александрович. Истерика. Как-то ты за последние дни совсем разболтался, Всеволод Александрович. А был ведь такой крутой орденоносец!
Как ты в Ростове вывел в расход одного товарища, работавшего на немцев. Допросил энергично, не обращая внимания на стоны, кровь и тому подобную ерунду, и пристрелил.
…Наполненные ужасом глаза, трясущиеся руки; кровь и слюна, стекающие по подбородку.
– Слышь, лейтенант, не нужно… я ведь все сказал… я могу работать против немцев… я еще много знаю… я…
– Извини, мне некогда с тобой возиться.
Выстрел.
И ничего не щелкнуло ни в голове, ни в душе. Работа. Только работа. Приказано допросить и ликвидировать. Приказ выполнен.
И в Донбассе не сдрейфил, перестреливался с парнями из абвера – с тремя парнями, – пока Костя не обошел их с фланга и не убил. Ведь не сдрейфил, правда? А пули свистели над самой головой. Одна даже портупею задела на плече.
Костя поднялся из-за невысокого кирпичного заборчика, держа револьвер в вытянутой руке, все еще фиксируя тела немцев. Двое были мертвы, один умирал, бормоча что-то. Пахло сгоревшим порохом, кровью, кажется, пахло, и тянуло гарью – немцы успели сжечь бумаги.
– А можно было быстрее? Я прям истосковался весь…
– А я думал, что тебе и без меня было нескучно… – ответил Костя и пошел разбираться с комендантским патрулем, прибежавшим, наконец, на выстрелы.
А тут?
Трудно было, что ли?
– А я и говорю – козел… – Чалый сглотнул с трудом, отполз на спине от Севки и прислонился к склону балки. – Етить твою…
– У меня еще наган есть, имей в виду… – напомнил Севка, похлопав ладонью по расстегнутой кобуре. – Семь пуль… И я не промажу…
Севка посмотрел на свою правую руку – так и есть, между указательным и большим пальцами кожа была содрана, и сочилась кровь.
Вот по этой причине Севка и не любил «ТТ». У Севки глубокий хват, а у «Тульского-Токарева» ствольная коробка посажена низко, при движении назад закусывает кожу и срывает.
Раз или два на первых стрелковых занятиях проклятая машинка вырывала куски кожи. И Севке посоветовали «ТТ» не пользоваться. Наган в этом смысле был куда вежливее и, подсказали Севке, не разбрасывал гильзы куда попало.
А потом пошли слухи, что немцы разработали к нагану хитрую насадку, глушащую звук выстрела, Севке даже пообещали такую достать, но потом все завертелось, командировки за командировками…
Руку ободрал, но пальцы не дрожали. Хотя внутри организма все колотилось и даже хлюпало.
– Сидеть, – приказал Севка, увидев, что Чалый собирается встать.
Револьвер уже был в руке у Севки и смотрел в лоб капитану. А курок щелкнул в предвкушении выстрела.
– Ловко, – оценил Чалый. – Ты бы его снял с боевого взвода, что ли… А то ведь…
– А ты не дергайся… Сиди спокойно и отвечай на вопросы… Можешь?
Над балкой один за другим проскочили несколько самолетов – немцы и наши, не поднимая головы, определил Севка. Кто-то за кем-то гнался, пока еще не стреляя.
– Могу. Только я на время буду поглядывать, если ты не возражаешь… – Чалый поднял левую руку, демонстрируя массивные часы на кожаном ремне. – Мне очень важно знать, сколько время…
– Смотри, – разрешил Севка. – Сколько у нас есть времени на беседу?
– По первоначальному варианту – около часа. Но после канонады, которую ты устроил… Может, уже сейчас сюда бегут или даже скачут казаки… Лучше особо не затягивать.
– Тогда – быстро. Год рождения?
– Эк ты… Сразу быка за рога…
Ствол револьвера качнулся.
– Да ладно тебе, ладно… – Чалый пытался улыбаться, но глаза смотрели напряженно. – Чалый Александр Федорович, тысяча девятьсот шестьдесят третьего года рождения… Из Харькова, между прочим. Твой земляк…
– И что? Думаешь, это что-то меняет? Знаешь, сколько земляков я бы, не дрогнув, своей рукой?.. – Севка опер руку с револьвером о колено. – То есть ты сюда…
– Я к тебе. Один наш общий знакомый очень настойчиво просил, чтобы я тебе помог…
– Серьезно? А этот знакомый не сказал, чтобы ты сразу меня предупредил? Ерунда могла бы получиться… – Севка на мгновение зажмурился, вдохнул и выдохнул, пытаясь унять дрожь, возникшую во всем теле. – Не мог сразу…
– Нет. Приказано было только песенку напевать, да пару-тройку раз вставить цитаты из…
– А если бы я не распознал цитат? Ну, просто не вспомнил бы впопыхах? Что тогда?
– Тогда… Я бы еще раза два попробовал что-нибудь эдакое сказануть… Типа «настоящий полковник»… Местные не поняли бы, а ты… ты имел бы шанс этот экзамен сдать…
– Смешно, – кивнул Севка. – То-то бы я офонарел…
– А если бы ты и тогда не понял, то двинулись бы мы с тобой на восток, а на ближайшем привале я бы ушел, оставив тебя одного…
– И что я?..
Севка задал вопрос спокойно, как бы невзначай, но внутренне напрягся.
– А хрен тебя знает, товарищ лейтенант… – Чалый почесал в затылке. – Ты же должен помнить – мы видим только то, что происходит ДО нашего появления здесь, в этом времени. То есть как вы выбрались с Узловой, как попались казакам – по-детски, между прочим, попались, стыдно – видел, как вас расстреливать повели – видел. Как расстреляли – тоже видел.
– Что? – спросил Севка тихо. – Как – расстреляли?
– А вот так. Тебе пуля попала в лоб, а Косте – в сердце. Упали вы в овраг, рыжий казак…
– Грыша…
– Может, и Грыша… Он хотел спуститься за формами и орденом, но младший сержант…
– Младший урядник, – автоматически поправил Севка.
– Что ты говоришь?! – изумился Чалый. – Младший урядник? Так вот этот самый младший урядник рыжему в рыло настучал и погнал пинками на хутор. Потом, к часу дня, на хутор пожаловали, наконец, немцы в количестве четырех особей на бронемашине, разведчики. Были очень тронуты гостеприимством местных жителей. Пожрали, попили молочка свеженького и укатили довольные. А потом, к вечеру…
– Так это ты нас?.. Ты казачков убил? – спросил Севка.
– Нет. А что?
– Тут кто-то еще есть? Из ваших?
– Нет здесь, кроме меня, никого…
– Так кто же?..
– Понятия не имею и даже не интересуюсь, – Чалый посмотрел на часы. – Воронка, по которой я вышел в сейчас…
– Куда вышел?
– В сейчас. Как еще это прикажешь называть? В эту точку временного континуума? Воронка вывела меня в семи километрах к северу и за полтора часа до встречи с вами здесь… К расстрелу я никак не успевал. Может, кого другого отправили, но я что-то в это не верю – все заняты. Жутко заняты, лишних рук нет и пока не предвидится. Во-от… Я вывалился, припустил бегом, пришлось на полпути пережидать, пока казачий дозор проедет… но успел…
– И зачем?
– А домой тебе пора, Сева… – сказал Чалый. – Последний шанс, можно сказать…
– Это как?
– Ну… Понимаешь, комиссар больше не сможет тебя прикрывать. Время у комиссара вышло, и то, что без нашего вмешательства, и то, что с ним. Вот и говори об изменении времени после этого. В варианте без встречи с тобой комиссар героически погибал от рук своих коллег в июле этого года, а в нынешнем варианте – в середине августа. От тех же дружеских рук. Поводы разные, причина одна. Останешься ты здесь – живой или мертвый, выйдешь ли из окружения – все равно тебе, как бы… При любом раскладе жизнь твоя резко усложняется. Снова придется придумывать… – Чалый прижал к животу руку и поморщился. – Не везет мне с тобой, честное слово… То нос мне сломал, то…
– Так это ты меня возле дома…
– Нет, это ты меня возле дома, а тебя уже Леня Ставров приложил… – снова взгляд на часы. – В общем, если ты хочешь уходить домой – нужно двигаться. Воронка откроется через полтора часа, тут, неподалеку…
Где-то, чуть ли не рядом, раздался хлопок, свист и над балкой, над самой головой Севки, повисла зеленая ракета.
– Вот ведь суки… – пробормотал Чалый. – Все-таки не стали дожидаться указанного времени… Это, между прочим, ты виноват. Затеял стрельбу, совсем запутал бойцов… А нам пока деваться некуда, имей в виду… Можно бежать в другую сторону, но тогда следующая воронка будет только через неделю и в ста километрах. Я так бегать не нанимался…
Не обращая внимания на Севкин револьвер, Чалый встал, подошел к винтовкам, брошенным красноармейцами, поднял одну, покрутил в руках и положил на землю.
– Вооружают, чем попало… Разболтанная, смотри, как я не знаю… Он винтовку бросил, а затвор и вылетел. – Чалый поднял вторую винтовку, клацнул затвором, одобрительно кивнул. – Побежали, наверное. Еще часик побегаем, может, и получится…
– А Костя? – спросил Севка, не вставая с земли.
– А он так и так в наше уравнение не входит. Ты что, забыл? – Чалый наклонился, поднял свой пистолет, сдул с него пыль и спрятал в кобуру. – Либо мы его оставляем живым, либо, пожалев, мертвым. Ты оставляешь, имей в виду, я здесь в качестве проводника, не больше…
Севка усмехнулся, чувствуя, как скрипит задеревеневшая кожа на лице.
– Где воронка?
– Ты туда с раненым не доберешься вовремя…
– Не твое дело, – Севка встал, поднял револьвер. – Где воронка?
– Ты дурак совсем? Ты его с собой туда тащить собрался? В две тысячи одиннадцатый? И что ты там будешь с ним делать? С тобой – еще куда ни шло. Я тебе твои шмотки верну, а вот с ним, что ты там будешь делать?
Чалый поднялся по откосу к краю балки и выглянул.
– Имеем четверых конных в пределах прямой видимости. Они сейчас подождут подмогу и возьмутся за нас…
Севка взял с земли винтовку, дослал патрон в патронник, поднялся к Чалому.
Казаки гарцевали метрах в двухстах. Конные фигуры были видны четко, а вот четверых пеших, стоявших неподалеку с поднятыми руками, Севка рассмотрел не сразу.
– Уходим, Сева… – мягко, почти по-отечески, произнес Чалый. – Чудес не бывает…
Севка лег, прицелился из винтовки. Помотал головой, выставил на прицеле дальность. Снова прицелился.
– Не сходи с ума… – Чалый протянул руку, то ли собирался отобрать у Севки винтовку, то ли хотел прижать ствол к земле. – Ни хрена у тебя…
– Руку отрежу, – сквозь зубы пробормотал Севка, не отрываясь от винтовки. – Чудес не бывает. Но в стрелковом деле случается всякое…
Выстрел.
Один из казаков вылетел из седла.
Севка быстро передернул затвор. Прицелился.
Приклад ударил в плечо, конь встал на дыбы и завалился на бок. Два всадника бросились прочь, скрылись за холмом.
– Где воронка? – Севка дослал новый патрон и наставил винтовку на Чалого. – Я не шучу…
– Не сходи с ума… Ты попадешь с раненым на руках в свое время, с огнестрелом его тут же сдадут в милицию, а тебя, как потенциального преступника…
– Давай это будут мои проблемы, – сказал Севка. – Ты отведешь меня к воронке, мы туда войдем, дома попрощаемся и разойдемся… Договорились?
Из-за холма взлетела еще одна ракета, на это раз – красная.
– Ладно, – Чалый вытер по очереди руки о гимнастерку. – Будешь мне должен.
– Хорошо.
– Слово офицера?
– Слово командира Рабоче-Крестьянской Красной Армии, – серьезно сказал Севка.
– Ладно, – кивнул Чалый. – Верю. Тебе – верю. Только лейтенанта ты понесешь сам… Если не донесешь…
– Хорошо, – сказал Севка. – Понесу.
– Побежали, – скомандовал Чалый.
Бежать в общем-то не получилось.
Вначале Костю тащил только Севка. Повторить номер с поездкой на спине не удалось – Костя не мог удержаться руками за Севкины плечи. Взвалить его на плечо не давала рана, пришлось нести на руках перед собой, как невесту на свадьбе. Только весил Костя чуть тяжелее, чем среднестатистическая невеста. Раза в полтора, если не в два. Так что Севка шел медленно, а тут еще колючки и выгоревшая трава под босыми ногами…
Пот заливал глаза, сердце подкатилось к самому горлу, гнало кровь частыми сильными толчками, перед глазами танцевали огоньки вперемешку с черными точками. В горле пересохло.
Первый раз споткнувшись, Севке удалось удержаться на ногах, во второй ему помог Чалый.
– Ладно, – сказал он. – Хрен с тобой. Потащили вдвоем…
Севка держал Костю за правую руку и правую ногу, Чалый – за левые. Время от времени Севка оглядывался, пытаясь понять – гонятся за ними или нет, но все равно преследователей проглядел. Пуля тонко пропела у них над головами. Потом долетел звук выстрела.
– Неплохо… – выдохнул Чалый. – Не так, как ты, но все равно – неплохо… Пристреляется, и все у него получится…
– Бросьте меня… – прошептал Костя.
– Ну? – спросил Чалый.
– Бегом! – приказал Севка. – Бегом…
Винтовка, заброшенная за спину, колотила по ребрам, а ее приклад путался в ногах.
– Плохо… это… уговариваешь… – в три приема выговорил Чалый. – Как-то… решительнее нужно, товарищ лейтенант… Решительнее… Всеволоду сейчас стыдно тебя бросить. Еще и адреналин в голове гуляет… Ты б его матом. Только сознание не теряй, а то он товарища в беспамятстве нипочем не бросит…. Это совсем уж нужно стыд перед собой… потерять, чтобы без сознания…
Следующая пуля просвистела где-то в стороне.
– А… казачки… нас обходят… – Чалый остановился, тяжело дыша. – Вон, смотри… По левому флангу…
– Двое, – глянув мельком, сказал Севка. – Подмога еще не подошла… Бегом…
– Какой, на хрен… бегом… Мне сорок восемь… между прочим… Это ты тренировался, а мне это уже… без надобности… полковники по степи пешком… не бегают… – задыхаясь, Чалый все-таки попытался бежать, но получалось это у него не особо.
Да и Севка уже выдохся.
– Может, ты их… ты их подстрелишь? – предложил Чалый.
– Больше двухсот метров, – ответил Севка. – И руки у меня сейчас будут дрожать… Не получится…
Казаки выпустили еще одну красную ракету в сторону беглецов.
– Просто… праздник какой-то… – Чалый остановился. – Фейерверк устроили… А нам ведь и не очень далеко… Вот, туда… Высотка такая… двуглавая… на правой вершине… ровно через тридцать с половиной минут… и… в течение семи минут тридцати пяти секунд воронка… воронка будет открыта прямо к тебе домой… А мы не успеем… или не добежим…
Костя дернулся, пытаясь вырваться, Севка его удержал, но упал на колени.
– Оставьте меня… – попытался крикнуть Костя, но сорвался и закашлялся. – Уходите…
Севка и Чалый осторожно опустили Костю на землю. Повязка на его груди снова пропиталась кровью.
– Слышь, настоящий полковник… Оставь винтовку и беги… – Севка двумя ладонями стер с лица пот. – Привет там передай Орлову, скажи, что я был тронут его заботой…
– Я… – Чалый запрокинул голову. – Я… Ложись!
Чалый толкнул Севку в спину и упал на живот рядом с ним.
Над их головами с ревом пронесся самолет. Тень на мгновение заслонила солнце, Севка даже почувствовал запах выхлопных газов, «мессер» прошел низко, еще немного, и снес бы Севке голову винтом.
Во всяком случае, Севке так показалось.
– Твою мать! – крикнул Чалый. – Он сейчас…
Ударили пулеметы. Или пушки, Севка не разобрал, получилось громко – неожиданно громко.
Вначале пули выбили две аллеи фонтанов сухой земли, потом разнесли в клочья всадника вместе с конем. Второй метнулся в сторону, что-то крича и размахивая нагайкой.
Истребитель развернулся и пошел на второй заход.
– И вправду, – пробормотал Чалый, – откуда немцу знать, что конные варвары за них? Давай сваливать побыстрее, там промоина небольшая, по ней доползем к воронке. Время нас поджимает…
Казак хлестнул коня нагайкой, попытался уйти с линии огня, но «мессер» чуть довернул и коротко выстрелил.
– Вот и все… – сказал Севка.
Они скатились в промоину, стащили туда Костю. Затаились.
Самолет проскочил над ними, сделал разворот и ушел вертикально вверх, к солнцу. Поднятая им пыль закрутилась спиралью и повисла в воздухе.
– Время, – сказал Чалый, взглянув на часы. – Осталось пятнадцать минут. И что-то мне подсказывает, что прыть у наших преследователей… того… поубавилась… И у нас есть шанс успеть…
Они успели.
Поднялись на правую вершину двуглавого холма за две минуты до открытия воронки. Стояли не таясь, не пытаясь спрятаться, поддерживали Костю, который каким-то чудом еще оставался в сознании.
– Осмотрись, Всеволод Александрович, – Чалый снял винтовку и как копье запустил ее с холма. – Попрощайся. Все, ты едешь домой. Оружие я тебе очень рекомендую оставить здесь. На всякий случай. И дома оно тебе не понадобится…
Севка осмотрелся.
Раскаленный воздух над степью дрожал, над самым горизонтом мелкими мошками вились самолеты. Наверное, там шел воздушный бой. Время от времени самолеты падали, задымив или вспыхнув. Рассмотреть, кто именно сбит, наши или немцы, Севка не смог.
Медленно стащил через голову винтовку, сильным ударом вогнал ее штыком в пересохшую землю. Винтовка качнулась и замерла.
Снял с ремня кобуру с наганом и подсумки. Бросил рядом с винтовкой.
Не так он себе это представлял. Не так…
Севка не придумывал каких-то подробностей своего возвращения домой. Но отчего-то был уверен, что произойдет это после того, как он во всем разберется, поймет, что же все-таки заставляло людей драться, что разделяло тех, что хотели выжить любой ценой, и тех, что были готовы умереть…
И точно – после победы. После девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года. И еще лучше – после Парада Победы. Пройти мимо трибун, мавзолея… И немецкий штандарт бросить на мостовую. Так стать, чтобы на правом фланге, чтобы в кадры хроники попасть… А потом, уже дома, в своем времени и в безопасности просматривать и говорить себе – вот, ты там был, молодец… Не струсил.
Были же на том параде бойцы невидимого фронта?
Как там в старом анекдоте?
«– Здравствуйте, товарищи чекисты!
– Здравствуйте-здравствуйте, товарищ маршал…»
Костя покачнулся и медленно сполз на землю.
– Слышь, Всеволод… – Чалый вздохнул устало и посмотрел Севке в глаза – твердо и печально. – Он все равно не выживет… Домой ты попадешь к ночи, в мороз, без мобильника… Шмотки будут рядом, переоденешься… А он? Ты его прямо в форме потащишь? Понимаешь, что с тобой потом будет?
– Ерунда.
– Правда? Ты про парафиновый тест слышал?
– Это о следах пороха?
– Точно. Ты понимаешь, что тебя сразу погонят на него? Сразу. А ты сегодня стрелял сколько раз? Десять? Так что у ментов будет раненый и будет стрелок. Раненый, имей в виду, умрет и показаний даст не успеет… И ты…
– Пошел ты… – сказал Севка.
– Да я-то пойду. Я тебе твою одежку передам и отправлюсь на теплые моря, на кокосовый остров. А ты…
– Я рад за тебя. Прямо завидую. И про свой долг я тоже помню. Зайдешь на досуге, получишь. Как только мы Костю перетащим – так сразу я стану твоим должником…
Костя застонал, поднял голову.
– Ничего, Костя, уже скоро, – сказал Севка, присев возле друга. – У нас там знаешь какая медицина? О-го-го! Заражение – ерунда. У нас там антибиотики есть…
Костя улыбнулся.
Попытался что-то сказать.
– Не напрягайся, – попросил Севка. – И сознание не теряй… Мы там с тобой еще поболтаем перед больницей…
– Раздевайся, – сказал Чалый.
– Полностью?
– Абсолютно. Ибо нагой ты пришел в этот мир…
Севка хмыкнул, вспомнив разговор перед расстрелом. Перед своим расстрелом, между прочим. Кто еще может похвастаться такими воспоминаниями? Это было еще до моего расстрела, а вот это – после.
– Быстренько, – поторопил Чалый. – Время.
Севка стащил гимнастерку, нательную рубаху. Неловко переступая с ноги на ногу, стащил штаны и кальсоны. Отбросил.
Все возвращается на круги своя. Год назад, почти день в день, он стоял вот так же голый, пытаясь понять, где находится и что с ним, и вот теперь…
– Приятеля своего тоже раздень, – Чалый посмотрел на часы. – Быстрее… Не хватало еще ему в галифе командирском в больницу попасть…
Севка быстро раздел Костю, оставив только почерневшую от крови повязку на ране. Спохватился, вырвал свой орден с гимнастерки, прямо с мясом.
– Подняли, – скомандовал Чалый. – Замерли. Считаем до пяти…
Неподалеку грохнул выстрел, пуля ударилась в землю, больно стегнув комками глины по голым ногам.
Казачки все-таки их нагнали.
Пятеро поднялись из балки, целясь из карабинов.
– Руки! – крикнул старший, с седыми усами на коричневом от загара лице. – Руки!..
– Четыре… пять… – пробормотал Чалый, усмехнулся, подмигнул Севке и сказал громко, почти выкрикнул: – Станишник, ты в чудеса веришь? Смотри, наслаждайся.
– Я тебя!.. – крикнул казак. – Я тебя!..
– Я знаю – на ремни, – сказал Севка.
– Шаг вперед! – тихо скомандовал Чалый.
И они сделали шаг.
15 августа, Малые Антильские острова
Стемнело быстро. Вот только что еще было светло, и вдруг – бац, и зажглись на небе звезды. Крупные и яркие.
Малышев снова закрыл глаза и попытался приманить сон, вспомнив что-нибудь хорошее. Например, дом. Или хотя бы казарму. Хорошая у них была казарма в тридцать восьмом. Теплая, можно сказать, уютная. И сам работал, и бойцов гонял, но устроили куколку. Со всего полка приходили посмотреть. И начальство из дивизии любовалось, и всех проверяющих обязательно в казарму Малышева водили. Ребята из других рот обижались, говорили, что из-за его, Малышева, выпендрежа все остальные страдают. Ведь не скажешь, что невозможно. Вон, Малышев-то смог!
Потом границу перешли, и пришлось селиться в старой польской казарме, а на их языке, между прочим, казарма – кошара. По-нашему – загон для овец. Снова пришлось самому работать и личный состав напрягать… И все – зря.
И все исчезло в один день. Да что там – в день. В одночасье исчезло. В минуты. Малышев только и запомнил виноватое лицо дневального, потом свист, удар, темнота… А дальше была война.
Как сказал давно, еще когда Малышев срочную служил, старшина роты, армия – штука хорошая. И люди нормальные, и паек, опять же форма… то-се, девки на запах ремней идут, как завороженные. Если бы еще воевать было не нужно.
Не нужно было бы воевать…
Малышев открыл глаза.
Хорошо пахло на острове. Вкусно. Какие-то цветы, от моря тянуло свежестью. Даже запах гниющих водорослей не мешал, не портил общего впечатления, а наоборот – подчеркивал. Как в духах эта фигня из желудка у китов. Малышев даже когда-то помнил название, но забыл. Недопереваренная пища, что ли. Гадость, но делает запах духов устойчивым и долговременным, как ДОТ.
Костер погас, кто где лежит – не разглядеть. Если всматриваться очень сильно, то перед глазами начинают плыть разноцветные пятна.
Малышев сел.
– Не спится? – тихо спросил из темноты Никита.
– Какой там…
Малышев встал, закинул на плечо «ППШ» и осторожно, чтобы не наступить на кого-нибудь ненароком, отошел от стоянки. Достал из кармана папиросы, закурил.
Рядом с ним скрипнул песок.
– Закуришь? – спросил Малышев.
– Нет, не хочу, – Никита присел несколько раз, разминаясь. – Завтра – последний день курорта.
– Что? – не понял Малышев.
– Орлов сказал – три дня отдыха. Завтра – третий. А потом – та самая операция…
Малышев оторвал зубами кончик папиросы, выплюнул.
– Как думаешь, – после паузы спросил он, – что будет?
– А черт его знает, – ответил Никита. – И Орлов, естественно, тоже. Он точно знает. Только не скажет. Или скажет, но не все…
– Напрасно ты так о товарище старшем лейтенанте, Никита, – Малышев затянулся, огонек осветил лицо стоявшего рядом лейтенанта. – Хороший он человек. Ты сам посуди, кого попало не поставили бы старшим особой группы. Главное разведывательное управление Генштаба – это тебе не просто так…
– ГРУ – солидная организация, – подтвердил Никита серьезно, но Малышеву примерещилась в его голосе усмешка.
– Ладно, мне он, положим, неправду сказал, – Малышев вздохнул. – Но ведь и товарищ комиссар, и тот дедушка старорежимный, который с нами на болото ходил… Они же к Даниле Ефимовичу со всей душой. С доверием, можно сказать… И ты вот… ты же сам вызвался с нами идти, никто тебя не неволил… Даже Орлов удивился, когда ты сказал, что пойдешь…
– Удивился… – сказал Никита. – Я и сам удивился. Ляпнул, а потом спохватился. Да поздно уже было.
– Думаешь, тебя Орлов не отпустит?
– Не знаю… – помолчав, ответил Никита. – Теперь, наверное, и сам не уйду… Подумал на досуге, прикинул… Кто я такой, чтобы против вселенной идти? Решило мироздание меня убрать в сорок первом – так нужно уходить…
Малышев задумался. Слова «вселенная» и «мироздание» он знал, слышал на лекции комиссара из политотдела дивизии, но вот так, чтобы кто-то употреблял эти слова в обычной речи, да еще связывал себя и эти самые «вселенные-мироздания» – это прозвучало для старшего сержанта странно. Непонятно прозвучало.
– Это как? – осторожно спросил Малышев.
– Что – как?
– Как это мироздание решило тебя убрать?
– Выпадало мне погибнуть в прошлом августе, на дороге. Вы остались мост удерживать, а мы поехали с комиссаром в тыл. И если бы не карта Орлова с пометками, то я бы погиб там, на дороге. А так… Так – выжил.
– Ага… – протянул Малышев, хотя так ничего толком и не понял из сказанного.
По его мнению, выжил – уже хорошо. Он сам сколько раз выжил чудом. Раз шесть или даже семь. Это получается, что вселенная его пока убирать не собирается? Или как?
Малышев задал вопрос. Никита хмыкнул, потом посоветовал спросить у Орлова.
– Он глянет, что там тебе светило при обычном течении времени. Может, там, возле моста, ты бы и погиб. Или даже из окружения не вышел бы… В плен бы попал. А там, глядишь, и в какие-нибудь полицаи бы подался, к немцам.
– Я? К немцам? – Малышев честно попытался прикинуть, а и вправду, не пошел бы на службу к фашистам, в крайнем случае, но ничего не придумал.
Так вроде и не собирался. И даже в мыслях не было. Там – присяга, клятва и все такое… Но с другой стороны, нельзя зарекаться ни от чего. Его дядьки, один побогаче, а второй – безлошадный совсем, так в Гражданскую дядька Антон, тот, что торговлей промышлял, к красным ушел, а Пантелей дослужился у белых до прапорщика. А когда коллективизация началась, Антон, орденоносец и большевик, сколотил банду и стал комбедовцев резать.
Голова человеческая – штука непростая.
– Я вот давно хотел спросить у товарища старшего лейтенанта, – сказал Малышев. – Про те установки, что мы с болота увели…
– Что?
– Ну зачем мы их брали? Куда стреляли там, в горах? Все из головы не выходит. Мы же по какому-то населенному пункту врезали. Военинженер говорил, что по городу несколько тысяч человек убили. Напился товарищ Егоров и говорил на Базе. Так если мы кого-то в таком количестве убили, то хотелось бы знать зачем и кого. Нет?
Низко, почти над самой головой пролетела птица. Или, может, летучая мышь – хрен их в темноте разберешь. Малышев плюнул на ладонь, загасил окурок и осторожно спрятал в карман. И просто так сорить не любил, и не хотел оставлять следы, раз уж операция предстоит серьезная.
– Не ты один интересуешься, – сказал Никита. – Не ты один…
– Сам, что ли, спрашивал?
– Я? Нет, конечно. Я слышал, как Егоров спрашивал.
– Это и я слышал. Там, в горах.
Егоров сидит на подножке кабины, крутит в руках фуражку. На давно бритой голове полукругом проступила щетина, обозначая громадную лысину. Орлов, стоящий рядом – подтянут и собран, словно с картинки о правилах ношения формы.
Там же просто люди, говорит Егоров устало и обреченно. Не спорит, просто приводит последний аргумент несостоявшегося спора.
Люди, соглашается Орлов, пять тысяч человек. Мужчины, женщины и дети, говорит Орлов. Но если они останутся в живых, то умрут миллиарды. И вы не родитесь. И я не рожусь. И не будет всего, что мы с вами любим.
Малышев замер тогда, недоверчиво вслушиваясь в разговор, не ему предназначенный. Пять тысяч человек – это очень много. Это слишком много, чтобы вот так просто рассуждать – убить их или нет. Да и как убить такую прорву народа? Пусть даже и газ в снарядах, так ведь не сразу он убивает, на занятиях Малышеву рассказывали о том, что газовое оружие не такое уж и грозное. И железные конструкции на машинах, которые они только что отбили у немецких диверсантов, не производили впечатления чего-то страшного. Рельсы и рельсы.
Только потом, когда рявкнули, взревели ракеты, когда с воем сорвались с этих самых рельсов и унеслись к далеким огонькам внизу, когда рвануло там, в долине, полыхнуло, залило огнем, только тогда Малышев понял, что пять тысяч – женщин, детей, стариков, – пять тысяч человек они только что убили. Крутанули ручку на железной коробочке, как на полевом телефоне. Крутанули – и нет пяти тысяч человек.
Какого народу? Что за город?
Малышев потом, когда уже попали на Базу, долго думал, припомнил даже Ветхий Завет, то место, где про огонь с неба. Содом и Гоморра. Совсем почти уверился в этом, но потом сообразил, что это, получается, Орлов – бог, что ли? А он, старший сержант Малышев, – ангел? Или архангел? Глупость, наверное, тогда Малышеву в голову пришла.
– Там, в горах, Орлов не ответил.
– Не в горах, – вздохнул Никита. – Уже потом, на Базе. Егоров подошел к Орлову, схватил его за рукав и спросил. Спросил…
– И что?
– А ничего. Орлов засмеялся и сказал, что мы ведь все живы. И мы просто не можем знать, что там был за город в три тысячи бог знает каком году до Рождества Христова. Его не стало, и он исчез из истории вообще. И нечего ломать голову над этим, сказал Орлов. И я с ним даже согласился… Чего там… Сделано и сделано. Лишь бы на пользу…
– Пяти тысячам людей?
– Миллиардам, товарищ Малышев. Миллиардам. Учитесь мыслить глобально, товарищ старший сержант. Вот послезавтра прибудет господин Орлов, прикажет еще тысяч десять убить. А потом – еще двадцать тысяч. И мы ему должны будем поверить. Потому что доказать он этого не сможет. Не сможет, даже если захочет, наверное, – Никита невесело засмеялся. – И получается, что мы должны верить нашему великому вождю…
– А что, товарищ Сталин в курсе? – похолодев, спросил Малышев. – Нет, я понимаю, что раз такое дело, раз такая техника, то должен Иосиф Виссарионович знать… Это он и про меня…
– Товарищ Сталин знает все и про всех, – серьезно, очень серьезно сказал Никита. – Если он что-то забывает, то ему напоминает товарищ Берия, если ты забыл. Но я говорил не об Иосифе Виссарионовиче. Я говорю о нашем великом вожде Данииле Ефимовиче Орлове, единственном и неповторимом…
Это он так шутит, подумал, поежившись, Малышев. Сам старший сержант таких шуток не любил. Пару раз слышал от сослуживцев шуточки о САМОМ и не испытывал ничего, кроме озноба. Ясно, что глупость повторили сослуживцы. Плюнуть и забыть. А если не глупость? Если и в самом деле – враг? Или проверяют его, Малышева, на устойчивость? Как отреагирует: промолчит, потребует заткнуться, сообщит в особый отдел?
Малышев тогда рапорт писать не стал, но несколько ночей маялся от бессонницы и разных жутковатых мыслей.
– Не боись, Малышев, – засмеялся Никита. – У особой группы и права особые. Вот захочу я назвать товарища Сталина идиотом – и назову. И дураком назову. И…
– Хватит, – не потребовал – попросил Малышев. – Не нужно вот так…
– Извини, – сказал Никита. – На самом деле извини.
– Ничего, – буркнул Малышев, пытаясь прикурить новую папиросу. – Это у всех – нервы. После могилы…
Зажигалка стреляла искрами, но огонек не загорался. Малышев чертыхнулся и снова крутанул колесико.
