Текст книги "Сатирикон и сатриконцы"

Автор книги: Александр Куприн

Соавторы: Иван Бунин,Александр Грин,Самуил Маршак,Леонид Андреев,Аркадий Аверченко,Илья Эренбург,Владимир Маяковский,Осип Мандельштам,Саша Черный,Алексей Ремизов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

В ресторане, упрекая меня за то. что я всеми силами стараюсь отговорить ее от ужина в общем зале. Анна Петровна велела приготовить все, что надо, в большом отдельном кабинете. Весело забегали лакеи. Я прощупывал через боковой карман унылую наличность в бумажнике. Пить Анна Петровна не хотела, но, повинуясь моему нескрываемому желанию ее напоить, чтобы она развязала мне руки для шаблонных мужских поступков, она велела заморозить две бутылки шампанского.

После недавнего ужина я с тихой обидой смотрел на красиво разложенных рябчиков, которым Анна Петровна с детской шаловливостью отламывала лапки, и мысленно складывал и устрицы, и шампанское, и кофе в один плохо утешавший меня итог. Анна Петровна пила маленькими глотками шампанское, розовела и искренне смеялась над тем, как легко она видит насквозь все мои стремления.

Хватаясь за последнюю попытку оставить себе, для срочной статьи, хоть самый маленький остаток утра, я ничего не пил и тоскливо поглядывал на часы.

– Не пьете, – вскинула глазами Анна Петровна, – спаиваете меня… О нет, это не пройдет… Нет, это не пройдет… А замыслы ваши… Сядьте сюда рядом… Я не могу смотреть на ваши глаза… В них что-то цинично-мужское…

– Да уж… глаза, – вежливо согласился я, – действительно, это вы…

– Не глупите… Я прекрасно понимаю… Ну, вот одно условие, – я разрешаю вам меня поцеловать, но только чтобы не было этих взглядов… Поцелуй ни к чему не обязывает, а эти взгляды… Ух, какая гадость… Ну, целуйте…

– Да нет… Что вы. – покраснел я, – я, право же, не хочу…

– Ну, милый мой… Я не из тех женщин, которых можно провести скромностью… Ну, целуйте один раз, шут с вами, только больше не приставать… Ну, вот сюда…

Я вздохнул и поцеловал ее в губы, на мгновенье почувствовав горьковатый запах рябчика и шампанского.

– Ну, будет, будет… Зверь… ну, поехали…

Прощаясь со мной около своего дома, Анна Петровна вдруг сделалась серьезной и сказала строгим тоном:

– Я сейчас всю дорогу видела, какими вы на меня влюбленными глазами смотрели. Только, пожалуйста, без глупостей… Я знаю – завтра же с утра начнутся звонки по телефону, когда меня можно видеть, когда нет дома мужа, где я гуляю… Помните, что я не одна… Я очень прошу… Если уж вы не можете утерпеть, я лучше сама позвоню… Какой номер? Один – пятьдесят один – двадцать шесть?.. Карандаша нет… Ну, хорошо, я запомню и так… Целуйте руку и – до свидания…

Когда я приехал домой, уже светало. Со злобой взглянув на часы, я оставил записку, чтобы меня не будили часов до двух, разделся и лег спать.

Утром, около десяти часов, около уха забарабанил телефон, я сорвал трубку и стал слушать расколотившего, как стекло камнем, мой тяжелый, после бессонной ночи, утренний сон.

– Да… Алло… Станция… То есть слушаю…

– Вы? – услышал я чей-то тоненький голос. – Силякин?

– Саламин. Я. Что угодно?..

– Это Анна Петровна… А вы уж, чай, на ногах? Одел, наверное, с утра смокинг, вертится перед зеркалом и дожидается минуты, когда можно было бы поехать сюда… Эх вы… Ну да ведь верно?..

– Я еще сплю, – хрипло ответил я.

– Ну, ладно… Других проводите… Я вас всех знаю – во как… Ну-с, милостивый государь, ко мне раньше шести нельзя. Слышите?.. Только не вздумайте раньше… Я так боюсь, что вы прилезете раньше шести, что готова сама приехать, чтобы отговорить вас…

Сон быстро вылетел из головы. Я схватил обеими руками трубку и, делая на измятом лице вежливую улыбку, стал уверять Анну Петровну, что это неудобно, и напомнил ей, что у нее есть муж.

– В шесть буду… Честное слово буду, – упавшим голосом обещал я.

– Ну, то-то же, – сказала она, – а то норовит к двум часам забраться… Так к шести жду…

В половине шестого она предупредила меня, чтобы я не вздумал приехать к одиннадцати, а в шесть я сидел у нее за столом и пил чай. Было довольно много народа, клеился веселый разговор. Анна Петровна мало уделяла мне внимания и только изредка подмигивала какой-то даме с трясущейся губой и показывала глазами на меня. Дама отвертывалась в сторону и смеялась.

А когда почему-то зашел разговор о том, что все люди неискренни. Анна Петровна мило улыбнулась и кивнула головой на меня:

– Особенно мужчины… Они неискренни до ужаса… Вот возьмите господина Саламина… Он влюблен в одну из находящихся здесь женщин, а ведь у него никогда не хватит смелости сказать открыто… И влюблен, как кошка… И все они на один лад.

Все засмеялись обидным смехом и посмотрели на меня. Муж злобно сверкнул глазами, сделался со мной исключительно любезным и даже зачем-то спросил, играю ли я в шахматы.

Уходил я с предупреждениями, чтобы не надоедал звонками…

Вот поэтому-то теперь, когда мне показывают какого-нибудь мрачного, худого человека и говорят: «Видите вот этого господина? Он влюблен в одну даму, а та на него и внимания не обращает. Он прямо с ума сходит», – я подхожу к этому человеку и, улыбаясь внутренней, одному мне понятной улыбкой, по-братски пожимаю ему руку…

Потомки

Много лет тому назад, выходя из дому, Пушкин вспомнил, что не захватил с собой чистого носового платка.

Вернувшись домой и после тщетных поисков не найдя этого платка, великий поэт оставил на столе записку. Тис как Пушкин писал только стихами, то даже эта скромная записка была написана звучными строками автора «Евгения Онегина»:

NN! Когда б ты приволок

Мне носовой один платок!

Тебе я благодарен буду

И сей услуги не забуду.

NN, к которому была обращена эта записка, платка не нашел, но сверху приписал и свою просьбу, тоже стихами, так как в пушкинский период даже прозу все писали стихами:

О Пушкин, друга пожалей

И оставь у прислуги семь рублей.

В течение двух дней, пока бумажка валялась на столе, на ней появлялись новые и новые фразы.

«Был у тебя. Поедем завтра к Д. Ладно?» – писало на ней какое-то незнакомое лицо.

«Хорошая тема, – набросал на уголке сам Пушкин. – Грозный. Опричники. Лес. Большой монолог. Народ. Музыка».

«Был я. Приду завтра», – писало другое незнакомое лицо. На обратной стороне скучающий гость нарисовал козу. Бумажку вымел лакей. Потом поднял ее и вместе с другими бумажками отдал прислуге на растопку.

Коза, нарисованная опытной рукой, привлекла внимание простодушной женщины. Она взяла бумажку и положила ее к другим бумажкам, так или иначе заслуживающим внимания.

Судьба играет человеком. Кухарка вышла замуж. Через восемьдесят лет ее внук, ветеринар в одной из глухих провинций, разбирая архив бабушки, аккуратно сложенный покойницей в коробке из-под карамели, нашел бумажку, на краешке которой стояла подпись гениального поэта.

Через две недели ее вертели в руках два исследователя Пушкина, которых многие осторожно звали пушкинианцами. Это ремесло перешло им по наследству; к этой профессии они приучали и своих детей обоего пола.

– По-моему, Пушкин, – уверенно сказал один из них, прочитав бумажку, – и фамилия похожая: Пушкин, и год подходящий…

– Опять же по козе видно, – согласился другой, – кто, кроме автора «Полтавы», мог так нарисовать это простое животное? К тому же этот ритм в стихах: «Был у тебя. Поедем завтра к Д.».

– Это, кажется, проза…

– Это проза? Ну, знаете… Тут даже непоэт окончание припишет: сегодня я, а завтра ты в беде… Слышите?

– Что ж, я не пушкинианец, что ли?! Слышу.

– Дополним?

– Воспроизведем.

– Издадим?

– Может быть, вы думаете, что я миллионер, что у меня по особняку в кармане, чтобы я стал спорить?..

Приблизительно через месяц в одном из журналов, печатавшем большей частью варианты ненаписанных стихов гениальных людей, появилось новое неизданное стихотворение Пушкина. Из уважения к автору оно было названо посмертным.

Стихотворение имело, после тщательной обработки его, приблизительно такой вид:

NN! Когда б ты приволок

Мне чистый носовой платок.

О Пушкин, друга пожалей

И оставь у прислуги (вариант: прислуге) семь рублей.

Был у тебя. Поедем завтра к Д.

И будем оба мы везде.

Опричник. Грозный. – Тема вот.

Лес, монолог большой, народ.

Был я. Приду к тебе опять.

Играть. Кидать. Пытать. Шагать.

Споров по поводу стихотворения почти не было. Некоторые пытались из упрямства приписать его Лермонтову, ссылаясь на нарисованную козу, так как Лермонтов был на Кавказе, где коз очень много, но пушкинианцы не выпускали добычи из зубов, и пришлось им уступить.

Когда неизданные стихи увидел режиссер большого идейного театра с повышенной платой на места, он побледнел, схватил себя за сердце и упал на стул.

– Бедные мы, – успел простонать он, – другие возьмут и сделают…

– Успеем, – успокоил его близкий человек, притворяя дверь. – инсценируем за один присест… Это не энциклопедический словарь в четыреста двух полутомах в кожаных переплетах… Сядем вместе, и пьеса будет…

Инсценировали стихотворение для большой обстановочной пьесы. Сначала хотели переделать в комедию, чему сильно способствовала развязная поза козы, нарисованной на обороте, и история с носовым платком. но для памяти Пушкина это показалось неудобным. Решили остановиться на вполне законченной исторической драме.

«Декорации-то нетрудно сделать, – хмуро думал режиссер. – художника только хорошего надо позвать: в первом действии все на фоне носового платка, во втором можно завтрак в сукнах, в третьем монолог зеленой краской с желтыми переливами… Вот четвертое… Не то козу эту самую живую поставить, не то в духе Грозного…»

Пьесу писали заново, придерживаясь пушкинского замысла. Содержание получалось довольно яркое и, как об этом не раз высказывался в интервью с репортерами сам режиссер, выдержанное в духе творчества гениального поэта.

Молодой опричник во время чтения монолога теряет носовой платок. Появляется незнакомец в маске, который говорит, чтобы ему за платок выдали семь рублей, иначе он грозит уехать к Д. За сценой настоящий мотор гудит в настоящий рожок. Для реальности в первых рядах даже пахнет бензином. Опричник не соглашается на такую трату и уходит в лес, собрав пред этим громадную толпу народа и объявив ей. что эти семь рублей он оставляет своей прислуге, а так как у него прислуги нет, то эти деньги берет с собой коза.

Кончается пьеса выходом NN. загримированного под Пушкина, с последней краткой фразой: «Был у тебя, приду опять…»

Так как слов для всех действующих лиц не хватило, пришлось их заимствовать из других неизданных произведений разных авторов.

Диалоги получались хотя и красивые, но часто не соответствовавшие развитию фабулы.

– Была та смутная пора, – горячо говорил герой пьесы, – когда Россия молодая, в бореньях силы напрягая, мужалась гением Петра…

Героиня, не давая ему докончить фразы, возражала уверенно и сердито:

– Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь, так воспитаньем, слава Богу, у нас не мудрено блеснуть.

Ссора кончалась только благодаря вмешательству третьего лица, введенного в пьесу режиссером для заполнения пустого места, у настоящего розового куста с чудными плодами, причем это третье лицо давало резюме, мирившее всех:

– Зима. Крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь.

В одном месте, где пушкинские неизданные стихи были слишком неуместны, а нужно было все же брать что-нибудь из пушкинского материала, герой пьесы читал большой монолог из ежедневной газеты о необходимости устройства лечебницы для алкоголиков имени великого поэта.

Пресса в своих мнениях о пьесе раскололась на две неравные части. Большая, не получившая контрамарок на премьеру, укоряла декоратора и вторые персонажи в чрезвычайно долгих антрактах; меньшая часть, уступившая свои контрамарки родственникам жен, наоборот, пьесу выдвигала, сравнивая ее даже с «Крейцеровой сонатой» по звучности стихов…

И только один экстерн, прочитав к экзамену «Капитанскую дочку» и сделавшийся внезапно поклонником Пушкина. – скопил от продажи старых учебников семнадцать рублей, поехал на могилу великого поэта и выразил свое мнение по поводу пьесы. Взял бумажку, прикрепил ее ржавым гвоздем к ограде и вывел большими кривыми буквами:

«ЗДЕСЬ ПЛЕВАТЬ ВОСПРЕЩАЕТСЯ!»

1915

Философские стихи

Птичка Божия не знает

Ни труда и ни забот:

Птичка сахар не скупает

И муку не бережет.

Птичка в песнях век проводит.

Ей не скучно без вина.

Птичка в лавочку не ходит —

Ей и мелочь не нужна.

Птичка спрыгает в курятник,

Пару зернышек сопрет.

Птичка Божия – не ратник

И на службу не пойдет.

Птичка Божия не плачет.

Ей нельзя газет читать.

Для других она не скачет

В кружку деньги собирать.

Завтра выберу полено —

Не забыть бы только мне —

И уверенно задену

Птичку Божью но спине.

Перед кем мне быть в ответе?

Это ж свинство бытия:

Почему на белом свете

Не родился птичкой я?..

«Новый Сатирикон», 1915, № 48

Евгений ВЕНСКИЙ

Мое копыто

Пародии

Константин БАЛЬМОНТ

Хочу на дачу… Хочу к чухонцам…

Хочу столицу скорей забыть.

Купаться в море весь день под солнцем.

Варить варенье и сливки пить…

Столичной жизни забуду вздорность,

Гозет, кузенов, жены родню.

Забью забором дверь в коридорность.

Счастливо-гордым себя возмню.

А вечер – еду винтить к соседу…

А ночью – в садик, и там кучу.

Итак, я еду на дачу в среду…

Ни слова, теща! Я так хочу.

Михаил КУЗМИН

Жалко, что вы не любите «Давыдки»^[3].

В интересной драповой вы ходите накидке.

Впрочем, иногда и в «Вене»

Подают удивительно микроскопические пельмени.

Говор, шум, пахнет пивом, немножко грязно…

Как в «Свадьбе Фигаро», – пленительно-буржуазно.

Приходите завтра, – обязательно с Эйленбургом.

В этой шапке вы смотрите драматургом.

Вы замечательно талантливый и хороший…

Позвольте расцеловаться с вашей калошей…

Леонид АНДРЕЕВ

Безумие и ужас… Над всей моей жизнью тяготел суровый и загадочный рок. Точно проклятый неведомым проклятьем, я с младых ногтей своих нес тяжелое адское бремя злобных печалей, ужасных болезней и страшного горя, и никогда не заживали на пористом сердце моем кровоточащие травматические раны. Казалось, воздух губительный и тлетворный окружал меня, как невидимое прозрачное облачко. И никого не было около меня. И никакого Бога не было. И дьявола не было. И людей тоже не было. Рожи одни были. Множество рож. Все рожи, рожи, рожи. Очень смешные рожи. И страшные и зловещие рожи… И вот сейчас придут они, и съедят меня, и раскусают меня на части…

Словно сотня миллионов адских экспроприаторов шушукаются у зловещего окна, и, будто злобный осенний ветер, шелестит их мрачная роковая злоба. Треск! Что это? Это ты, Серый? Я не боюсь тебя. Серый! Изменников и предателей сажают в «Кресты»! Я не боюсь тебя, Серый! Как страшно ворочает кто-то мою серую стену. Это они!.. Будто смерч, поднявшийся со дна громадного чудовищного моря, и словно самум, летящий по раскаленной пустыне, будто стадо диких черносотенных бизонов мчится по пампасам Южной Америки, так и они взломают мою стену. И убьют меня, будто щенка, отчаявшегося найти правду жизни. Но я не боюсь вас, экспроприаторы! Чу! Слышен шепот! Слышен топот! Слышен ропот!.. Идут! Словно десятки миллионов гигантских барабанов отбивают густую тревожную дробь. Рата-плян, плян, плян. Трам! Трам! Трам! Идут предместья моего кабинета. Идут защищать хозяина. Разве можно удержать падающую лавину? Это Степанида бьет в заслонку. Кто осмелится сказать землетрясенью: стой, досюда земля твоя, а дальше не трогай! Это Марфа громыхает ухватом. Идут предместья. Трам, трам, трам… Гремит оружие. Это Максим точит топор! К оружию, граждане. Собирайтесь в батальоны. Максим! Будь корпусным. Рота, пли! Идем! Спасена свобода! Марфа! К шестой дивизии! Степанида! На левый фланг шестой полуроты! Играй же, музыка, труби победу, мы победили, и враг бежит, бежит, бежит…

Будто зловещий, суровый и тяжелый рок висит над всей моей жизнью. И никогда не заживают мои кровоточащие раны и несчастья, мы убили поросенка, что чесался у моего серого зловещего окна…

Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ

Formula inltlalis. После Бородинского сражения, в палатке для раненых, доктор с окровавленными руками держит одной из них сигару между мизинцем и большим пальцем, чтобы не запачкать ее.

Antecedens. Гениальный штрих, достойный кисти Винчи, Беклина, Левитана, Айвазовского…

Connexio. В нем заключено: и непрерывность ужасной работы, и отсутствие телесной брезгливости, и равнодушие к ранам и крови, и усталость, и желание забыться. Сложность всех этих внутренних состояний сосредоточена в одной маленькой телесной надобности – в положении двух пальцев, описание которых занимает полстрочки.

Точно так же необходимо указать на такие штрихи, достойные кисти (см. каталог галерей: Третьяковской. Мюнхенской, Римской, Парижской и т. д.), – маленькая, хорошенькая, с чуть черневшими усиками, чуть-чуть короткая по зубам, верхняя губка молодой княгини Волконской; тяжесть обрюзгшего тела Кутузова, его ленивая старческая тучность, белые пухлые руки Сперанского…

Таких примеров я приведу около двухсот. Поставлю их в таком порядке и наконец представлю.

Consequens. Из сего следует, что Толстой есть величайший тайновидец человеческой плоти. Лев Толстой есть величайший изобретатель этого не телесного и не духовного, а именно телесно-духовного, душевного человека, той стороны плоти, которая обращена к духу, и той стороны духа, которая обращена к плоти…

Достоевский в противоположность Л. Толстому…

Formula finalis. Припоминаю интересный анекдот из жизни и творчества Винчи. А в общем, Толстой и Достоевский знаменитые писатели.

1910

Остались лазейки

«Дождались мы светлого мая.

Цветы и деревья цветут…»

И, длань на печать поднимая.

Законы с угрозой ползут.

«Спокойно ложись на полати

И лапу блаженно соси…» —

Вот новый закон о печати.

Смиряющий резвость Руси.

Заснуть ли?.. Возьмутся ль за лапу?

Умрет ли навеки печать?

Опять не придется сатрапу

Вторые законы писать?

Заплачет бедняга издатель.

Редактор поплачет за ним,

За ним коновод-подстрекатель,

Передовик-аноним.

Заплачут политики кучей,

Забыв вызывающий тон;

Повоет без рифм и созвучий

Строчащий в стихах фельетон.

Корректор заплачет, читатель;

Читателев сват и свояк;

Читателев дальний приятель

И ближний читателев враг.

Там все предусмотрено строго,

Кружится кругом голова.

 Но все ж, попущением Бога,

Останется пресса жива

И будет сильна и здорова, —

Ее не покроет кора.

Читателя кот и корова

Забыты в законе!.. Ура!!

В законе о них ни полслова,

О, как еще много свобод!

Читателя кот и корова

Доставят немало хлопот.

«Новый Сатирикон», 1913, № 2

Ну и времечко!

Гдe-то возле Брынска-града

Жил когда-то Воробей,

Распевавший средь ветвей

Слаще меда-лимонада.

То был век богатырей.

Мы теперь таких не сыщем.

Звал себя и Воробей

Сверхмогучим Воробьищем…

В наше время крупных краж

И свирепых спекуляций

Сдан в архив без апелляций

Исторический кураж.

Нет гордыни, хоть убей!

Всяк в толпу пугливо жмется,

И разбойник Воробей

Воробейчиком зовется…

«Новый Сатирикон», 1915, № 46

Обыватель

Ах, Господи Боже,

Чего же, чего же?

Не знаю, – досада.

Чего бы мне надо?

Восторга?.. Порыва?..

Подумаешь, – диво!

Нирваны?.. Не надо.

Досада, досада!..

На выставку?.. Скучно.

В театр?.. Несподручно.

На лекцию?.. Скука.

Взять книжечку?.. Мука.

Чего же мне надо?

Стакан шоколада?

Ни кофе, ни чаю, —

 Убей, – не желаю.

Отрады молитвы?

Иль отзвуков битвы?

Шантанного танго

Иль яри мустанга?

* * *

Тоскливо… Тоскливо.

Стаканчик бы пива.

О, где ты, отрада?..

Пивишка мне надо!

Я душу больную

Отвел бы в пивную.

 За стол усадил бы,

И пил бы я, пил бы…

О, муки надрыва!

О, где же ты, пиво?!

Александр ВОЗНЕСЕНСКИЙ

Nihil^[4]

Я часто прохожу к себе во флигель

И вижу каждый раз под будкой у ворот

Собаку старую с латинской кличкой Nihil.

Студенты звали так, и дворник так зовет.

Умело брошена студенческая кличка.

Вы знаете ли взгляд, когда еще он жив.

Но в нем уже «ничто»? И если б не привычка

Дремать здесь у ворот, на лапы положив

Свою спокойную всезнающую морду.

Собака старая издохла бы давно:

Так всеми благами пресыщенному лорду

Бывает – жить ли, умереть ли – все равно.

Я никогда не видел столько безразличья

Ко всем и ко всему. Такой покой нельзя

Напрасно нарушать, но – чудится – покличь я.

Она не шевельнет зрачком, по мне скользя.

Вдаль простирая взор и старческие скулы,

Поросшие седой лохматой бородой.

Она молчит. Слышны ль ей городские гулы,

И лай собак, и хохот дворни молодой?

Над ней рой жалящих, звенящих насекомых.

Взмахнув на них хвостом… да стоит ли того?

Она похожа на кого-то из знакомых.

Но только вспомнить не могу я, на кого.

«Новый Сатирикон», 1915, № 30

У нас всегда 1-е апреля

Ну, хоть первого апреля – в день, когда разрешено, —

Врите вдосталь, врите щедро, лейте враки, как вино!

Выходите на пороги отомкнувшихся дверей

И ревите вольным ревом разыгравшихся зверей.

Похваляйтесь тем, что ваши домочадцы, как в раю.

Не насытятся, смакуя долю сладкую свою.

Выходите, папы, мамы, выволакивайте всех

Ребятишек, чтобы миру показать их «бодрый смех».

Жены сверху, жены снизу, из квартир и этажей

Выбегайте, щеголяя буйной радостью мужей.

Ковыляйте и мужчины, затаив на сердце шрам

И с размазанной улыбкой по измученным губам.

Выползайте, журналисты, из редакций: полным ртом

Уверяйте, что в «принципах» – весь ваш «стол» и весь

ваш «дом».

Эй, художники, поэты и носители идей,

Заполняйте дыры улиц и прорехи площадей.

Шумом, гулом, визгом, звяком ваших лгущих голосов

Заглушайте правду жизни: к черту правду! На засов!

Ах, хотя бы врали смачно, врали смело, как борцы,

Если правды ваши дрянны, как гнилые огурцы.

Пусть хоть этот лживый праздник будет весел, будет пьян.

Пусть хотя б в одном обмане надоест и вам обман.

Выходите ж, выбегайте, выползайте, господа. —

Будем врать, чтоб уж навраться нам сегодня на года…

И авось настанет чудо! Солнце к завтрему взойдет

И увидит: кто-то где-то дышит, смотрит… и не врет!

«Новый Сатирикон», 1916, № 14

Владимир ВОИНОВ

Жизнь человека

Сидел в трактире. Пил и ел.

Потом внезапно заболел.

Потом упал на грудь земли.

Потом подняли, повезли.

Потом мозги окутал мрак…

Карета черная… Барак…

Носилки подали…

Кладут… Несут…

Опять кладут… Капут!

«Сатирикон», 1909, № 41

Музыкальный критик Дурной

Басня, пожалуй

Однажды, а когда – я позабыл число,

Дурного на концерт зачем-то принесло.

Окинул взором зал. взял место, где не глушит.

Уперся в землю лбом, развесил чинно уши

И принялся внимать с улыбкой на тубах

Тому, что написал когда-то немец Бах.

Ворочались смычки, аккорды трепетали.

Сердился контрабас, тромбоны рокотали,

И вот уже вошли в круг баховских идей

Все «сорок человек и восемь лошадей» —

Весь доблестный состав прелестного оркестра:

Отчаянно махал конечностью маэстро:

За звуковой волной плыла опять волна,

Мистического трепета полна.

Проснулся старый Бах. Толпа заволновалась,

И в души слушавших, как в пропасти, вливалась…

И чутко приняла великого творца

От самого начала до конца.

У входа полисмен – и тот залюбовался…

Один только Дурной сидел и улыбался.

Потом сердито встал и плюнул на паркет:

«Mon Dieux!^[5] какая дрянь! Ведь это ж винегрет!

Где девственность игры? Скрипичная невинность?

Где эти сладкие клубничность и малинность,

Которые в своей стыдливой наготе

Уносят нашу мысль к предвечной пустоте?

Аккорды труб должны огнем вливаться в вены, —

У вас они сверлят лишь потолок да стены

И глохнут, как старик столетний на одре.

У сцены бьется звук, как в кожаном ведре,

Теряя красоту, воинственность и зычность.

Рождая в голове одну ка-ко-фо-ничность.

О, не играйте так! Я вас молю, прошу.

Иначе я о вас такое напишу…»

Тут кто-то оборвал ворчливого Дурного:

«Послушай, борода! Да это же не ново!

Пиши об этом всем в свой «Вестник», «Голос», «Край»,

Но только знай:

Коль в критики тебя пришлось избрать судьбе.

То прежде отнесись критически к себе, —

Под черепом своим учти-ка всю наличность:

А ну, как там всего одна ка-ко-фо-ничность?!»

Сатирикон». 1912. № 10

«Жуть зеленая»

В дни «культуры и прогресса»,

Исхудавшая, как тень.

Молчаливо терпит пресса

Ото всех кому не лень.

Кроме мелких унижений,

Ничего теперь не ждешь

От различных «положений» —

Щекотливых, точно еж.

Подвозить «идею» к «массе»

Нужно, трепетно дрожа.

Будто «зайца» в третьем классе

Под тюками багажа;

А покажется наружу

ГЪлова твоих затей —

Полезай, голубчик, в лужу.

Словно в песенке детей:

«Вдруг охотник выбегает,

Прямо в зайчика стреляет,

Пиф!

Паф!

Ой-ой-ой!..»

Вмиг

Штраф!

Да такой.

Что расчетливый издатель

Станет впятеро «умней».

Унеси меня, создатель.

От «культуры» наших дней!

«Сатирикон», 1913, № 2

Рыцарю скорби и гнева

Неугасимые слова.

Мы вам споем и про наяду.

И про кипучие ключи.

Но в наших песнях много яду.

Но в наших красках есть бичи!

А рыцарь скорби, рыцарь гнева

Нас упрекнуть всегда готов

За прелесть нашего напева.

За легкость звуков и цветов:

Он любит мир, где свечи тают,

Где глухо стонут голоса,

Где над покойником читают

И рвут от боли волоса.

Он равнодушен к чуткой лире.

Он от слезливости ослеп

И видит в целом Божьем мире

Одни кресты да черный склеп…

Не нападай на нас, дружище!

Раскинь, миляга, головой:

Что хуже: «смех ли на кладбище»

Иль над «живым» надгробный вой?

«Новый Сатирикон», 1913, № 28

Георгий ВЯТКИН

Пятый

Загадочная картинка

Сошлись случайно, как бывает всегда

(Не в этом ли наша беда?),

Земский статистик.

Писатель-мистик,

Фотограф,

Этнограф,

А пятый… черт знает кто.

Постояли пятнадцать минут у буфета

И прошли в читальный зал.

Там статистик к чему-то сказал.

Что не любит поэзии Фета.

И прибавил притом.

Что поэт должен быть гражданином…

Согласились с ним молча. Потом

Пробежали газету.

Подходили к буфету.

Играли в карты, в бикс и в лото:

Земский статистик.

Писатель-мистик,

Фотограф.

Этнограф,

И пятый – черт знает кто.

Играли небрежно, всё спорили больше:

О турках и сербах, о Вене и Польше.

О русской публике,

О китайской республике

И о том, что пора бы и нам по примеру Китая…

Так, волнуясь, вскипая и тая…

. . .

И, вновь зарядясь у буфета,

Просидели почти до рассвета.

А назавтра был обыск у мистика

И статистика,

У фотографа

И этнографа.

. . .

Так всю жизнь играем,

И не только в карты, бикс и лото:

Четверо добрых знакомых, которых мы знаем.

А пятый – черт знает кто.

«Сатирикон», 1913, № 44

Сергей ГОРНЫЙ

Как можно стать знаменитостью

I

Написал рассказ.

«…И они шли оба молодые, сильные, изящные, красивые, шли беззаботно и весело.

И казалось…»

Обязательно что-нибудь казалось!

(Принес один раз рассказ, где ничего не казалось, редактор даже не стал разговаривать.)

«…И казалось, что эти две фигуры – одна стройная, легкая, в белой, плотно облегавшей ее кофточке, под которой угадывалась высокая молодая, девственная грудь, и другая, в косоворотке, с мягкими, пушистыми волосами. упрямо и задорно выбивавшимися из-под студенческой фуражки, – одно целое в этом великом празднике солнца, смеха, цветов и весеннего приволья».

«И было странно…»

(Это тоже обязательно.)

«И было странно, почему они идут рядом, разделенные тканями рубашки, кофты, а не лежат тут же, в цветах, белые, стройные, молодые, как счастливые, смеющиеся боги.

– Сегодня жарко, – произнес он.

Я хочу тебя, означало это.

И она поняла.

– Да… жарко, – ответила она.

И это означало:

– И я.

Он понял.

И она поняла, что он понял».

(Без последних строк я не рисковал даже показать в редакции.)

Но дальше шло самое важное.

«…И оттого, что повсюду в оврагах, за зелеными, мягкими кочками верещали что-то неугомонное быстрое, неразборчивое невидимые стрекозы, становилось как-то странно и жутко, свежо и радостно. Хотелось что-то угадать, всплеснуть руками и засмеяться. Обняться обоим, таким молодым, дрожащим и радостным, и побежать по полю, по цветам, по мягким зеленым кочкам, перебирать легкими упругими ногами…»

– Ну, а «казалось, что кто-то» есть у вас?

– Как же! Помилуйте.

Я даже усмехнулся. Попробовал бы прийти без этого.

Быстро перевернул несколько страниц и ткнул пальцем.

«За окном сгущалась тьма.

Словно кто-то огромный черный, больной и страдающий припал к стеклу и…»

– Хорошо. А дальше что?

– А дальше они приходят домой. Дома обыск.

Вот здесь.

«…Из темноты послышался чей-то голос. И потом мелко-далеким, чуть слышным звоном донеслось позвякивание шпор, словно кто-то жаловался на какую-то обиду тоненьким, наивным голосом. Хотелось прильнуть к этой темноте…»

– Хорошо. Ну, а дальше?

– А дальше на его глазах насилие над нею.

«…Он увидел только измятую, изорванную сорочку, высокие, девственные, словно недоумевающие груди и рассыпавшиеся волосы. С обнаженной ноги одиноко и сиротливо свешивалась голубая, словно удивленная подвязка».

– И все?

– Да еще пара страничек, и все.

Редактор протяжно свистнул:

– Не ходовой товар.

У меня по спине пробежали мурашки. (Хозяйка. Сапоги. Долг в лавку).

– Неужели не подойдет?

– За кого же вы нас, батенька, принимаете? Нынче не в ходу… Чем вздумал удивить? Шпоры… Жандармы… Скажите!.. Старье-с.

И, заметив в моих глазах мрачную решимость, прибавил:

– Кое-что, в виде аванса, могу дать.

И незаметно сунул зеленую бумажку.

II

Пришел через две недели.

Худой, небритый, голодный.

Мрачно протянул ему небольшой сверток.

«…Бежал домой. Казалось, что бежали за ним, приседая, мигавшие желтые фонари, мчались, скаля зубы, уродливые извозчичьи лошади, и пешеходы сторонились, хитрые, знающие, и провожали его острым, беспощадным смехом.

Бежал и смех за ним.

Юркий, увертливый, острый.

Взбежал на лестницу. Остановился.

Где я?

Попробовал пульс. Стал считать.

Долго считал.

– Тридцать два… а дальше?

Долго не мог вспомнить, как дальше.

– Это она. Агарь.

– Ха-ха! Она моя сестра. Все равно.

Все завертелось. Желтые круги, словно шапки подсолнечников, лизнули воздух. Дрожащей рукой взялся за ручку двери.

– Да… я не одета…

– Ха! Все равно!..

Взметнулось близкое, белое, рванувшееся тело.

Что-то липкое, красное, горячее залило рот, щеки, уши, глаза.

– Я давно ждала тебя…»

Редактор дочитал до этого места, отрицательно покачал головой, закрыл тетрадь и. порывшись в кармане, протянул небольшой золотой кружок.

– Аванс в счет будущего. Вместе с прежними – восемь.

III

Через две недели я свернул новую рукопись в трубочку и вышел из дому.

Дворник, стоявший у ворот, скользнул по мне взглядом и вдруг покраснел.

Что это? Случайность? Или виден кусочек какой-либо иллюстрации? (Кое-что для наглядности я рисовал.)

– Срам… На заборах рисуют… А еще барин…

Дальше я не расслышал.

Прибавил ходу. Спрятал рукопись глубоко в боковой карман.

Проходя мимо ломовых извозчиков, увидел, как один из них оборвал ругательство на полуслове и потупил глаза.

Неужели на них даже на расстоянии действует новый рассказ?

Прибавил шагу. Торжествующе вбежал в редакцию.

– Ну?

. . .

Через пять минут я лежал в объятиях редактора. В кармане у меня приятно шуршали две радужные бумажки.

– Дорогой мой, вы гений. Да ведь все они, нынешние, мальчишки по сравнению с вами. Ширь… Полет… Эдак мы вдвое подписку увеличим. Вы берете быка за рога. Все слова, все понятия чисто русскими знакомыми терминами. Без ложного стыда… Долой буржуазные пережитки. Долой ветхие слова! Как мне понятно наше молодое дерзновение.