Текст книги "Аналект (СИ)"
Автор книги: Александр Галиновский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
21. Прошлое значит больше, чем будущее
Две недели назад.
Окрестности Ахерона.
Стробель почувствовал слежку сразу же после того, как покинул поместье. Самым большим его желанием было оглянуться, однако он не стал этого делать. Миновав сторожку, сейчас пустовавшую, ведь охранники остались у гаража, Стробель бросил взгляд на разложенную на столе газету. Кроссворд эти двое так и не осилили. «Специфический, землистый запах асфальта после того, как прошёл первый дождь после долгой засухи».
– Петрикор, – машинально произнёс он и вышел за ворота.
Он знал, что дорожка из жёлтого кирпича будет продолжаться ещё двенадцать шагов, затем вдруг оборвётся и сменится хорошо утрамбованной землёй, словно строителям хватило кирпича только до определённой отметки. Далее следовало около полутора километров просёлочной дороги, и Люциус невольно подумал о том, не по ней ли ездил старик на своей «ласточке».
На самом деле он кое-что слышал о моде на гонки несколько десятилетий назад. Костоправы тогда ещё соревновались за качество, скорость, привлекательные формы. Но со временем самоходы становились все более похожими друг на друга, соревнования и тем более гонки прекратили интересовать публику, а такие вот штучные экземпляры постепенно становились все большей редкостью.
Интересно, насколько пригоден тот аппарат был бы сейчас? Или, как и его владелец, он не просто устарел, а постарел? Поскольку самоходы были почти целиком сделаны из органики и представляли собой сложные биологические аппараты, они тоже были подвержены старению.
Грунтовая дорога шла через заросли кустарника, которые высадили здесь словно бы специально для того, чтобы скрыть дом от любопытных глаз. Наверняка планировалось что-то вроде парка, но было видно, что десяток лет или около того, за посадками никто не ухаживал, и зелёный уголок зарос бурьяном и колючими кустами. Но все равно его присутствие напоминало о чем-то живом, природном. Люциус знал: за этим пятачком находится шумная магистраль, ведущая к городу.
На самом деле в его решении передвигаться пешком был смысл. Отсюда до черты города было всего двадцать минут ходьбы, а погода была приятной, хотя воздух был немного душным, как перед дождём.
Раз или два Стробель останавливался, чтобы стереть платком пот с шеи и обмахнуться шляпой. Все это время он чувствовал, что за ним наблюдают.
Неужто охранникам того старика стало известно, что он вынес нечто из гаража?
Нет, вряд ли. Скорее всего оба знали о темных делишках хозяина, и теперь просто боялись, что Стробель пойдёт в милицию (чего он, конечно же, делать не собирался).
Неожиданно он поймал себя на мысли, что, шагая по дорожке, пытается высмотреть следы самохода.
Когда старик садился в него последний раз? Пытался ли он повторить те чувства, что бушевали в нем десятилетия назад, когда его самоход бы молодым и выигрывал одну гонку за другой?
Однако ни единого следа не нашлось. А вскоре кончилась и сама просёлочная дорога. Впереди перпендикулярно ей простиралась широкая магистраль, по которой в обе стороны колесили транспортные средства: от гражданских самоходов до громыхал с их прицепами. Вдалеке, подёрнутый пеленой тумана, раскинулся Ахерон – мегаполис на сотни тысяч жителей.
Стробель двинулся вдоль дороги по направлению к городу, и как раз в этот момент начался дождь.
Его капли падали на разгорячённый дневной жарой асфальт и мгновенно испарялись. Воздух вокруг насытился влагой и своеобразным, ни с чем не сравнимым ароматом.
– Петрикор, – сказал Стробель ни к кому конкретно не обращаясь.
Он шагал вдоль обочины, чувствуя, как возвращается привычное спокойствие.
***
На окраине Арехона размещались множество баров, ночлежек и игорных домов, где под тусклым светом неоновых ламп пропадали последние гроши и надежды заезжих путников. А кроме того, здесь было полно подпольных клиник, где можно установить, либо наоборот – удалить любую модификацию тела: от кошачьих зрачков до боевой руки капторов. Город здесь был одноэтажным, неброским, без ярких вывесок и цветных огней, зато многолюдным и как это не парадоксально, удивительно щедрым на открытия. Только здесь прямо на улице вы найдёте резервуары с искусственно выращенным мясом, а в подвалах, где всегда стоит запах формалина и дрожжей, вам в два счета поменяют цвет глаз или кожи, очистят кровь или перепрошьют гормональный фон, чтобы вы навсегда забыли о страхе или боли. Это конечно, не Рынок Шёпотов и тем более не Влажные петли, но и здесь можно найти массу интересного.
Окраина города встретила его только что пошедшим дождём и сумерками. Ранний вечер для подобных мест – это все равно что раннее утро, здесь все только начинает оживать. Некоторые заведения даже не открываются раньше заката, чтобы потом работать всю ночь напролёт. Иногда Люциус думал об окраинном городе как о месте, нигде все приобретает иной смысл.
Затерявшись между приземистых зданий и тесных улочек, он прекратил чувствовать слежку, но подозревал, что рано или поздно она появится.
В подобных местах он бывал редко. В основном по долгу службы, когда требовалось утилизировать какой-либо старый биомех. И то, здешние умельцы по большей части разбирали самоходы и прочее на части, которые затем повторно пускались «в дело».
Люциус заприметил вывеску бара, выглядевшего более-менее прилично (у него хотя бы была вывеска, в отличие от мест «для своих», часть из которых и вовсе не нуждались в обозначениях только потому, что их публика и так знала, что к чему). Направившись к бару, он сразу поймал себя на мысли, как неуютно чувствует себя в толпе. Здешние улочки хоть и нельзя было назвать многолюдными, но из-за тесноты они таковыми казались.
Люциус постоянно задевал кого-то локтем, постоянно касался чьих-то лодыжек своим саквояжем. Он, кстати, один был с багажом, будто только что сошедший с поезда чудак, который отправился не в гостиницу или домой, а прямиком на окраину, за странными и дикими развлечениями. Многие правда, признавали в саквояже сумку ликвидатора и боязливо уступали дорогу.
Люциус не знал, как в этом месте относятся к ликвидаторам, но все же решил рискнуть. Он распахнул дверь бара.
***
Когда-то давно, ещё до наступления Истинной биомеханики, в Ахероне заправляли кураторы – алхимики крови. У них были свои подручные, которых называли практиками, и они занимались тем, что собирали кровь умерших. Точно так же, как и нынешние ликвидаторы, они одевались в длинные плащи и носили с собой саквояжи с медицинскими инструментами. Кураторов боялись и ненавидели одновременно. Главным образом потому, что те владели секретом изготовления элексира крови – эссенции памяти, способной хранить воспоминания умерших. Впоследствии они организовали своеобразное хранилище воспоминаний – целую библиотеку прошлых жизней, называемую Курсором.
Люциус не знал, распространялись ли эти страх и ненависть на практиков, ведь те были всего лишь подручными, но был уверен, что боязливое отношение к костоправам уже в его время накладывало отпечаток и на восприятие ликвидаторов.
Итак, получалось следующее: костоправы пришли на смену кураторам. Первые верили, что плоть так же бренна, как и все остальное. Всё, что имеет значение – это кровь и запечатлённые в ней воспоминания. Костоправы же пошли дальше и доказали, что плоть, кровь и воспоминания (особенно те, что уже собрали до них кураторы в Курсоре) – это заготовки, которые можно использовать как пожелаешь. Так наступила эра Истинной биомеханики.
Кураторы ушли в тень, а вслед за ними исчезла и профессия практиков.
А вскоре появились и первые ликвидаторы, ведь все большему количеству устаревших и отживших своё механизмов требовалось дать возможность уйти.
Конечно, сравнений ликвидаторов с практиками было трудно избежать, особенно когда ты высокий мужчина в шляпе и плаще с саквояжем в руках. Воплощение смерти по мнению одних и презренный слуга заносчивых костоправов – по мнению других. И по опыту Люциус мог судить, что вторых на порядок больше, чем первых. Он давно привык к враждебному отношению и даже был согласен терпеть его – при условии, что его личные границы при этом останутся нетронутыми.
Поэтому, когда он вошёл в то заведение, и музыка на мгновение сорвалась на фальшивую ноту, а посетители замолчали, он ощутил что-то вроде удовлетворения.
Он направился к стойке, за которой находился приметного вида здоровяк с тряпкой в руке. Прежде чем опуститься на один из свободных стульев, Люциус прикинул, обошлось ли здесь без модификаций и пришёл к выводу, что бармен обладал богатырским телосложением от природы. Весьма редкое явление сейчас, когда проще добиться подобного с помощью регулярного приёма стимуляторов и пары хирургических вмешательств.
Люциус присел за стойку. Вся его одежда давно промокла. Он и не заметил, как прошёл расстояние от особняка до окраины под моросящим дождём.
Когда он снял шляпу и положил перед собой, на стойке вокруг неё тут же образовалось лужа. Бармен заметил это и смахнул воду тряпкой. Другой рукой он выложил на стол что-то вроде тетради или тонкого блокнота.
Одного взгляда Стробеля хватило, чтобы понять, что перед ним. Он махнул рукой, стараясь, чтобы жест выглядел как можно беззаботнее.
– Все в порядке. Я здесь не за этим.
Однако бармен не убирал тетрадь. Его рука по-прежнему лежала на обложке. Он передвинул тетрадь к Люциусу.
Ликвидаторов нередко принимали за самих костоправов. Только последние могли требовать документы на биомеханизмы. Люциус таких прав не имел. Он просто шёл и убивал то, что ему приказывали убить.
Стробель мотнул головой.
Ещё несколько мгновений бармен таращился на него, после чего, заметно расслабившись, убрал тетрадь.
Атмосфера разрядилась. Двое парней у столика в углу, пристально следивших за происходящим, вернулись к игре в кости.
Люциус заказал пиво и, пока бармен наполнял бокал, огляделся.
Народу в заведении было не так уж много: вечер только начинался. Двое уже упомянутых игроков в кости о чем-то негромко спорили. Далее за стойкой сидел одинокий пьянчуга с протезом вместо носа, от которого тянулись две толстые трубки, исчезавшие у него за воротником – там находился баллон для искусственного дыхания. В дальнем углу расположилась компания из троих работяг в комбинезонах. Люциус не мог рассмотреть знаки на рукавах и спинах, но был уверен, что обнаружит название одной из фабрик костоправов. Эти трое то и дело бросали в его сторону настороженные взгляды.
В целом бар казался приятным местом. Играла музыка, и Люциус с удивлением понял, что слышит её не в записи, а вживую. На крохотной сцене размером не больше кабины лифта, играл оркестр: барабаны, саксофон, контрабас. У микрофона стояла девушка. Её голос разносился в тишине зала и, казалось, заполнял его весь без остатка.
Песня, которая она пела, была смутно знакома Стробелю, однако он никак не мог вспомнить, где именно её слышал.
Бармен поставил перед ним полный бокал.
– Думал, уже нигде нет ничего подобного, – сказал Люциус, кивая в сторону музыкантов.
– Моя племянница. Мечтает попасть на большую сцену.
Люциус кивнул, как будто это всё объясняло.
– Тяжёлый день?
Стробель вновь кивнул.
Следующие четверть часа он пил пиво, то и дело погладывая на двери входа. В какой-то момент парочка игравших в кости приятелей исчезла и ей на место пришли двое других – в деловых костюмах не первой свежести. Некоторое время Стробель пытался понять: уж не это ли его преследователи? Устали мокнуть снаружи и пожаловали внутрь?
Стробель допил пиво и заказал ещё. На самом деле он не хотел больше пить, да и не следовало. Однако почему-то выходить на улицу прямо сейчас показалось ему плохой идеей.
Как раз в этот момент музыканты окончили играть и объявили перерыв. Почти все они направились на улицу на перекур. Девушка же подошла к стойке и попросила воды. Бармен с готовностью наполнил ей стакан из бутылки и поставил на стойку.
Пока девушка пила, Люциус разглядывал её. Ей было наверно лет девятнадцать-двадцать. Стройная, с тонкой шеей, миловидная. Заметив, его интерес, она нисколечко не смутилась, а наоборот по-дружески улыбнулась Стробелю, смутив его самого.
– Впервые у нас? – спросила она.
Люциус ответил утвердительно.
– Не обращайте внимание на Забадана. – Сказала она заговорщицким тоном, когда бармен отошёл обслужить очередного клиента. – Он будет расспрашивать.
– Расспрашивать? О чем?
Она кивнула на саквояж.
– Ну, о вашей... В общем, о том, чем вы занимаетесь. Он ужасно любопытный.
– Понятно, спасибо.
– Меня зовут Либби-ли. Или просто Либби.
Люциус назвал себя.
– Необычное имя, – сказала Либби.
В это время по одному начали возвращаться музыканты.
– Ну, мне пора, – бросила девушка и упорхнула в сторону сцены. – Ещё увидимся.
– Наверное.
– Ещё пива? – Раздался голос бармена.
Стробель покачал головой. В этот момент он заметил справа от стойки лестницу на второй этаж. Рядом было написанное от руки объявление о сдаче комнат. У него в голове мгновенно созрел план.
– У вас есть свободная комната? – спросил он.
***
Он не знал, были ли двое в костюмах теми, кто следил за ним. Заплатив за сутки и получив ключ, Стробель тут же отправился в комнату наверху.
Своим размерами комнатушка напоминала скорее склад или подсобку, чем гостиничный номер. Здесь не было никаких удобств. Санузел располагался в конце коридора и был единственным на весь этаж. Впрочем, для Стробеля это не имело значения. Главное, что в комнате была кровать, пара стульев, небольшой раскладной столик и нечто вроде платяного шкафа. Но главное: дверь выглядела крепкой и имела замок… Который Стробель первым делом и запер.
Он бросил тяжёлый саквояж на кровать, и сел на стул, который жалобно скрипнул под его весом. В тусклом свете единственной лампочки Стробель извлёк из внутреннего кармана плаща свёрток. Прежде чем сунуть модуль в карман, он обмотал его носовым платком.
Развернув ткань, Стробель замер.
Это был странный модуль размером чуть больше ногтя большого пальца – угловатый брусок из матового тёмного полимера. Стробель крутил его в руках, ощущая непривычную для такого размера тяжесть. На одном из торцов виднелась контактная группа: сложная вязь тончайших капилляров, утопленных глубоко в корпус. Он никогда не видел подобного разъёма. Это не было похоже на стандартные интерфейсы гражданской техники или громоздкие штекеры промышленных биокомпьютеров. Стробель перебрал в уме всё, что знал о современной биоэлектронике. Куда это подключать? К какому терминалу? И всё же, интуиция не подводила: перед ним был носитель информации.
Может, это продукт закрытого военного производства? Из тех лабораторий чьи бюджеты скрывались за грифами «секретно», а разработки опережали время?
– Откуда ты взялся? – прошептал он, касаясь подушечками пальцев гладкого бока модуля.
Самым необъяснимым оставалось одно: как этот артефакт оказался в недрах самохода, предназначенного на утилизацию? Ведь старый «гоночник» годами гнил в том гараже.
Стробель положил модуль на столик. Под хлипкой мебелью дрожал пол от проезжавших внизу громыхал, но его взгляд был прикован к черному бруску.
Стробель выудил из сумки походный набор инструментов – видавшую виды скатку с тонкими отвёртками, щупами и увеличительным стеклом. Придвинув лампу к столу, он принялся изучать стыки корпуса. Внимательно осматривая грани, Стробель замер. На нижней части модуля, под определённым углом к свету, проступила едва различимая маркировка: секторная диаграмма, напоминающая радарную метку.
Снаружи в коридоре послышались тяжёлые шаги. Они были намеренно тихими, но старые половицы немилосердно скрипели. Шаги замерли прямо за его дверью.
Стробель медленно, стараясь не скрипеть стулом, потянулся к тяжёлому пневматическому пробойнику – единственной вещи в его арсенале, которая могла сойти за оружие.
Однако спустя несколько мгновений, в которые его сердце пропустило десяток ударов, шаги внезапно возобновились. Кто бы ни был за дверью, он направился дальше.
Стробель выдохнул, только когда скрип половиц затих у самого конца коридора, а спустя мгновение раздался приглушенный рокот смываемой воды в туалете. Напряжение, сковавшее плечи, отпустило не сразу. Он осторожно положил пробойник обратно на стол, чувствуя, как мелко дрожат пальцы.
Затем снова взял увеличительное стекло. На этот раз он внимательно изучал сетку тончайших капилляров вокруг порта.
– Может ты – ключ? – Сказал он. – Но если так… то какие замки ты открываешь?
Тишину комнаты внезапно разрезал звук, от которого волосы на затылке встали дыбом. Это не был грохот или резкий удар, а лишь тонкий, мучительный скрип несмазанных петель. Ему показалось, что он все же забыл запереть дверь и теперь незваный гость, чьи шаги он слышал снаружи, открыл её и заходит внутрь…
Однако это была всего лишь расшатанная дверца шкафа, которая распахнулась сама по себе. Стробель ударил по створке ногой. Дверца с грохотом захлопнулась
Этот пустяковый инцидент стал последней каплей. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица.
«Нужен Маркус», – вспыхнула в голове мысль.
Маркус Хейз. Человек, который годами ковырялся в кишках экспериментальных машин. Если кто-то и мог опознать эту вязь капилляров, то только он. Хейз давно отошёл от дел, затерявшись в лабиринтах Рынка Шёпотов, где держал мастерскую по ремонту оптики.
Стробель лихорадочно запихал модуль обратно в носовой платок и засунул во внутренний карман, прикрыв плащом.
– Плевать на оплаченные сутки, – прохрипел он под нос.
Он подошёл к окну и осторожно отодвинул край засаленной шторы. Улица внизу была погружена в серые сумерки. Люди, что следили за ним, не могли быть везде одновременно. У бара наверняка был черный ход.
Стробель приоткрыл дверь. Коридор был пуст, залитый болезненным жёлтым светом одинокой лампы, которая гудела где-то под потолком.
Он выскользнул из комнаты, прижимая саквояж к груди. Шаги по истёртому линолеуму казались грохотом. Мимо проплыли несколько соседних дверей – все комнаты сейчас пустовали.
Он резко свернул туда, где за покосившейся рамой угадывался служебный проход.
Дверь на черную лестницу поддалась с трудом. За ней начиналось царство абсолютной тьмы. Стробель сделал шаг в пустоту, нащупывая ногой первую ступеньку.
Он спускался на ощупь, ведя ладонью по холодному бетону. В какой-то момент он замер, услышав в нескольких пролётах выше отчётливый хлопок двери. Тот самый звук, который издала бы дверь его собственной комнаты, если бы в неё вошли без ключа.
Дыхание Стробеля перехватило. Больше не заботясь о скрытности, он бросился вниз по ступеням, перепрыгивая через две, а то и три ступеньки разом.
Стробель налетел на дверь внизу всей массой своего тела, ожидая, что она распахнётся под напором. Но вместо этого получил лишь глухой костяной удар в плечо. Дверь стояла насмерть. Тяжёлый стальной замок был заперт.
Сверху, по бетонным колодцам лестницы, отчётливо доносился топот шагов. Преследователи больше не таились. Они знали, что он в тупике.
– Ну же, проклятая ты железяка... – прохрипел Стробель, лихорадочно нашаривая в сумке тот самый пневматический пробойник. Его силы должно хватить…
Он приставил стальной раструб пробойника к замочной скважине и недолго думая, нажал на спуск. Раздался резкий, сухой хруст – личинка замка не выдержала, рассыпавшись внутри механизма.
Последним мощным толчком Стробель вышиб дверь и буквально вывалился наружу. В нос ударили запахи аммиака и разложения.
Стробель упал на четвереньки, угодив ладонью прямиком в глубокую маслянистую лужу, в которой отражался тусклый свет далёкого фонаря. Вокруг возвышались горы мусора: гниющие овощи, старое тряпье и то, что он боялся разглядывать – бесформенные кучи биологических отходов. Зловоние было почти осязаемым. Под другой его рукой что-то хрустнуло – похоже, старая кость. Стробель вскочил, отряхивая налипшую грязь, огляделся. Переулок походил на кишки огромного города, забитые нечистотами.
Где-то в глубине мусорных завалов копошились крысы размером с кошек, их красные глаза на мгновение вспыхивали и гасли в темноте. Стробель рванул вперёд, скользя по склизким камням и стараясь не думать о том, что стекает в эти зловонные канавы. Путь к мастерской Хейза лежал едва ли не через весь город.
22. Ниточка в пыли
Влажные петли проводили их удушливым паром. Проходя мимо шатра Иезекииля, Дарваз кожей чувствовал, что за ними наблюдают. Наверняка соглядатаем был тот самый черноглазый ангел. Дарваз почти тащил Амбротова на себе, пробираясь через Изнанку, где живые светильники под сводами уже начали тускнеть, предчувствуя скорую смену циклов. Наконец, они миновали Рынок Шёпотов, который к середине ночи превратился в скопище застывших призраков под лохмотьями брезента.
Выход на поверхность был подобен удару в грудь – ночной воздух города показался им горным озоном.
Они долго петляли по тёмным переулкам, скрываясь от малейшего подозрительного шума, от любых прожекторов и фар самоходов. Найти транспорт в этот час было задачей почти невыполнимой.
Наконец, в тупике за старым депо, им повезло. У покосившейся заправочной колонки стоял облезлый почтовый самоход – громоздкая машина, чьи внутренности утробно ворчали. Водитель, полусонный малый в засаленном картузе, неохотно согласился подбросить их до жилого сектора за горсть монет, которых у Дарваза конечно же не нашлось. Не нашлось их и у Амбротова, который бежал из лаборатории без кошелька, однако некоторая часть наличности должна была находиться у учёного дома.
Получив обещание, что с ним непременно рассчитаются по прибытии, водитель согласился. Голову они предусмотрительно спрятали в рюкзак – вряд ли водителя обрадовала бы пара незнакомцев с отрезанной головой в формалине.
Скрежеща шестернями, самоход тронулся. Амбротов забился в угол кабины, судорожно сжимая в руках рюкзак, а Дарваз смотрел в окно на мелькающие силуэты высоток. Он чувствовал, как вибрация самохода передаётся ему, успокаивает. Медные трубки в приборной панели протекали и сипели, выпуская струйки пара. Водитель, кажется, уже забыл об их присутствии, погрузившись в полусонный транс.
Амбротов рядом хранил молчание. Он сидел, вцепившись в рюкзак так сильно, что костяшки пальцев побелели. Время от времени он вздрагивал, когда самоход подпрыгивал на выбоинах, и тогда из рюкзака доносился глухой, влажный плеск.
– Можно чуть быстрее? – Спросил Дарваз.
Водитель лишь махнул рукой в сторону заляпанного грязью лобового стекла, за которым в свете фонарей проступали очертания жилого сектора. Высотки здесь стояли тесно, словно бездомные, прижимаясь друг к другу в попытке сохранить остатки тепла. Дарвазу показалось, что далеко позади, в мареве ночного тумана, на мгновение вспыхнули два узких, неестественно ярких прожектора.
Он приложил голову к холодной коже самохода и, кажется, задремал.
***
В любом случае, он не так уж много пропустил.
Спустя какое-то время, показавшееся ему мгновением, его тормошил Амбротов, который уже выбрался из самохода, поставил рюкзак на асфальт и решил вернуться за спящим товарищем. Водитель терпеливо дожидался оплаты, прислонившись к самоходу и поглаживая его бок: машина довольно урчала.
На то, чтобы подняться по лестнице и попасть в апартаменты, Амбротову понадобилось больше времени, чем обычно. Несколько долгих мгновений он стоял внизу лестницы и прислушивался. Однако видимо его визиты в собственное жилище были настолько редки, что капторы просто пренебрегли этим адресом.
Добравшись (хоть и не быстро), до квартиры Амбротова, оба смогли наконец перевести дух. Но и здесь их ждал неприятный сюрприз. Очевидно, учёный действительно какое-то время не жил дома и не платил за жилище, поскольку свет в квартире отключили. Как и отопление. Внутри оказалось довольно темно и при этом холодно. Не полярная ночь, но всё же. Дарваз мысленно порадовался, что у вокруг в квартире не настолько много мебели, чтобы в темноте разбить себе ноги.
– Шкаф справа, – глухо бросил Амбротов, чья фигура в темноте казалась лишь более плотным сгустком теней. – И постарайся не наступить на стопку журналов.
Дарваз замер, вытянув руки перед собой. Холод в квартире казался осязаемым, застоявшимся веществом, которое заполнило углы и теперь медленно просачивалось под одежду.
– У вас есть чем посветить? – спросил Дарваз, чей голос в пустом помещении прозвучал неожиданно звонко.
Вместо ответа послышался металлический скрежет и щелчок. Тонкий, дрожащий луч ручного фонарика разрезал пространство, выхватив из небытия слой пыли на низком столике и пустую вешалку в прихожей. Свет в руках Амбротова метался, словно испуганная птица, пока не остановился на массивной двери, ведущей вглубь жилища.
– Мой кабинет, – сказал учёный.
– Отлично. Надеюсь, там найдётся пара кресел. И… что-нибудь пожевать.
Амбротов рассмеялся.
– По поводу первого не сомневаюсь. Но вот насчёт второго… возможно, на кухне найдётся печенье.
– Вполне сойдёт.
И Амбротов распахнул тяжёлую дверь.
Внутри стоял затхлый запах и на некую долю секунду философ вновь почувствовал себя дома, в собственном кабинете… Усилием воли он отбросил эти воспоминания. Его собственного кабинета давно нет, как и его дома.
Спустя минуту-другую глаза Дарваза привыкли к слабому освещению. К тому же в кабинете было большое окно, сейчас незанавешенное, и часть света с улицы попадала через него. Вскоре Дарваз различал книжные полки, на которых громоздились тома по медицине. Рядом с ними в относительном спокойствии смерти пребывали различные медицинские экспонаты. Одних с уверенностью можно было назвать собратьями Головы, других – её дальними родственниками, а иных – так и вовсе предками. Это касалось в первую очередь высушенной человеческой кисти на пьедестале из красного дерева. Указательный палец руки был устремлён верх, остальные неплотно сжаты, словно обладатель руки указывал куда-то в небо перед смертью. А, может, и не в небо. Может, рука была повёрнута к своему губителю, а перст указывал на убийцу? Так или иначе Дарваз порадовался, что палец тычется не в его сторону. Другим таким экспонатом была засушенная человеческая голова. Уменьшенная до размеров кокосового ореха, она стояла на полке на одном с Дарвазом уровне и могла бы смотреть ему прямо в глаза, если бы её собственные глаза не были крест накрест зашиты грубыми черными нитками..
– Интересная коллекция, – сказал Дарваз.
– Так, посмотрим, – Амбротов принялся рыться в бумагах на столе.
В это время из рюкзака раздались недовольные возгласы. Дарваз вспомнил о Голове.
Вскоре после этого банка с Головой оказалась извлечённой из рюкзака и была водружена на край стола.
– Так, так, так, – раздалось бормотание из динамика. – В какую грязную дыру мы притащились на этот раз? Мало было мне Влажных петель… До сих пор ощущаю тот смрад.
– Ерунда! Вы не можете чувствовать запахов, – возразил Амбротов.
– Ещё как могу.
– Это невозможно.
– Дискуссионный вопрос! Хотите это обсудить?
Похоже, эти двое переругивались слишком часто и научились держать удар.
Дарваз взял фонарик со стола и направил луч на книжные полки. Один из томов привлёк его внимание. Вернее, привлекло знакомое имя на корешке.
– Архитектура нейро-перехода: механизмы трансплантации когнитивных матриц, – прочитал он вслух.
Амбротов кивнул, ни на мгновение не прекращая поиски.
– Нашли все-таки.
– Немаленькая книга. Наверняка много труда.
– Не захотелось бы считать её работой всей жизни. Ведь все ещё впереди верно?
Дарваз не ответил, только кивнул, хотя и сомневался, что учёный увидит движение в полумраке.
Дарваз провёл пальцами по корешку. Кожа была холодной и шершавой, словно шкура рептилии.
– Даже не знаю, что все это значит, – пробормотал Затычка.
Голова в банке издала звук, похожий на помехи радиоприёмника – так она обычно имитировала едкий смешок.
– Архитектура нейро-перехода… Это и было целью ваших исследований?
Амбротов ответил утвердительною.
– И это… нечто, которое вы приобрели… Оно имело отношение к вашим исследованиям?
– Если коротко – то да, имело.
– Как вы сами сказали, это «слишком очевидно». Итак, вы связались с неизвестным посредником, который свёл вас с Иезекилем во Влажных петлях, который – что? Направил вас к тому, у кого вы ту таинственную вещь приобрели? Что это было? Какая-то новая технология костоправов? Настолько эта вещь важна, что за ней охотятся сами капторы?
– Поверьте мне, важна.
– Значит, тот человек в шатре… Иезекииль – он не владелец?
– Нет, был кто-то ещё. Иезекииль – всего лишь посредник. Того, кто мне продал ту вещь, звали Энлиль Бах, и он получил её от Иезекииля, а тот… я не знаю.
– Ясно… Иезекииль, походе, не особенно склонен был говорить.
Голова вновь рассеялась – сухим трескучим смехом.
– Это можно как-то прекратить? – Спросил, разозлившись, Затычка.
– Что именно? А, это! Да, там есть переключатель.
– Не смейте! – Запротестовала Голова, – Что вы…
Однако Дарваз щёлкнул выключателем внизу у динамика под банкой, и звук прервался.
– Давно надо было так поступить, – сказал Амбротов, садясь в кресло.
Затычка направил на него свет фонаря.
– Выглядите не лучшим образом. Вам надо отдохнуть.
– А вы? Видели себя?
Только сейчас Дарваз понял, что одежда на нем была пропитана ангельской кровью и во многих местах порвана. Запах, который от него исходил, было трудно описать.
– Вот что. – Сказал учёный. – Идёмте. Надеюсь, воду они не отключили.
***
Как оказалось, воду не отключили. В следующие полчаса Дарваз и Амбротов по очереди мылись и выбирали одежду. Дарваз простриг свою густую бороду, Амбротов наконец сменил лабораторную обувь на более практичную. Почти вся одежда учёного оказалась меньше на один-два размера, но это не остановило философа, который примерял одну рубашку за другой. В какой-то момент Амбротову даже пришлось останавливать его и вырывать вещи из рук с осуждающим возгласом «прошу прощения»!
Кроме того, Дарваз разжился штанами из мягкой ткани (самому учёному они были великоваты, а Затычке пришлись в самый раз) и курткой на тёплой подкладке. От старой одежды, которая давно превратилась в лохмотья, Дарвазу пришлось избавиться. Как только старые, окровавленные тряпки отправились в мусор, Дарваз ощутил, что и сам преображается. Он словно бы сбросил оболочку, которой обрастал множество лет. Однако эта личина, скрывавшая под бесчисленным количеством наслоений его исинное «я», уже успела стать второй натурой. Амбротов выбрал прочный комбинезон и ботинки на толстой подошве, а кроме того, сменил рюкзак на более прочный. Голову, которую хотели вначале оставить у учёного дома, решили взять с собой.
