Текст книги "Аналект (СИ)"
Автор книги: Александр Галиновский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)
Аналект
Хронология
В основе хронологии лежит событие, известное как Разрушение – катастрофа, положившая конец веку машин. Оно является точкой отсчета, разделяя историю на «до» и «после».
Эпоха до Разрушения (д.Р.)
Эра технологического расцвета, основанная на сложной механике, паре и электричестве. Города полны летающими экипажами, поездами на магнитной подвеске и гигантскими фабриками. Жизнь полностью зависит от машин.
В эту эпоху кураторы, позже известные как алхимики крови, были маргиналами, сектантами, чьи практики считались варварскими и псевдонаучными. Их теории о памяти, запечатленной в крови, высмеивались академическим сообществом. Практики, тайно собиравшие кровь, были похожи на грабителей могил или контрабандистов, вынужденных действовать в подполье. Кураторы существовали в виде разрозненных, замкнутых кружков, больше похожих на культ, терпеливо копивший знания и образцы, пока мир гремел и сиял вокруг них.
Пример упоминания в письменном источнике: «Этот манускрипт был написан за 50 лет до Разрушения (50 д.Р.), в эпоху слепой веры в металл и пар.»
Мир до Разрушения (~ – 0 год) (д.Р.)
15-10 гг. д.Р. – появление в Завораше первых очагов заболевания под названием «белый тлен». Ахеронцам удалось избежать его. Каким образом – неизвестно. В последующем жители Завораша не раз обвиняли ахеронцев в намеренном распространении заболевания.
Разрушение (0 год)
Глобальная катастрофа, природа которой до конца не ясна. Все сложные механизмы одновременно и навсегда остановились. Дирижабли падали с неба, города погрузились во тьму, остановились системы жизнеобеспечения. Цивилизация рухнула за считанные дни. Началась эпоха хаоса, голода и болезней, известная как Разрушение.
Эпоха после Разрушения (п.Р.)
Эта эра является основной для современного летоисчисления. Все даты отсчитываются от года Разрушения.
Ранний период (0 – ~150 п.Р.)
1-ый год до Разрушения (д.Р.) – 2-ой год После Разрушения (п.Р.) – война между Ахероном и Заворашем. В этой войне Ахерон фактически проиграл, поскольку, будучи технологически развитым государством, делал ставку на машины и инженерию, в то время как более отсталый Завораш использовал живую силу – модифицированных солдат. Человечество боролось за выживание в мире, лишенном технологий. Знания предков были утеряны или уничтожены катастрофой.
30 год (п.Р.) – происходят события рассказа «Кровосбор», романов «Завораш: Разделение ангелов», «Тени Завораша».
~150 – 250 п.Р.: Зарождение биомеханики
Отчаявшись восстановить старые технологии, но имея доступ к сохранившимся биологическим и анатомическим знаниям, ученые и инженеры (теперь называемые костоправами) обратились к органике. Начались эксперименты по гибридизации, усилению и контролю над живой материей.
250 п.Р.: Рождение Истинной биомеханики
К этой дате относится создание первого стабильного, управляемого и эффективного «живого механизма» – существа, целенаправленно выращенного для выполнения конкретной задачи (например, громохода – массивного существа для перевозки грузов). Это событие считается официальным началом Новой Эры Биомеханики.
Пример упоминания в письменном источнике: «Великий Анатомический Театр был построен в 262 п.Р., через десятилетие с лишним лет после триумфа Истинной биомеханики.»
Современность (примерно 300 – 350 п.Р.)
Биомеханика стала основой общества Ахерона и других выживших городов-государств. Выращивание существ из костей, сухожилий, хитина и плоти – обыденность. Костоправы – хранители тайных знаний, – давно правят миром. Их искусство, некогда бывшее ересью, теперь – краеугольный камень власти. Эссенции памяти, созданные кураторами, помогают костоправам создавать более совершенные биологические механизмы, вплетая в них нужные инстинкты и память. Сами же кураторы давно отошли в тень.
307 год (п.Р.) – происходят события рассказа «Пути плоти» и романа «Аналект».
Пример упоминания в письменном источнике: «Сейчас на дворе 312 год после Разрушения (312 п.Р.), и наш город, Ахерон, процветает благодаря великим костоправам».
1. Смерть философа
– А ну, пошёл вон!
Стоя на крыльце закусочной, хозяин заведения угрожающе поднял ведро, полное помоев.
– Гав! Гав! – Ответил человек, затем неожиданно сорвался с места и, не вставая с четверенек, пробежал по улице круг.
– Гав! Гав!
Он вёл себя в точности как пёс: двигался как четвероногий, лаял. Один раз даже плюхнулся на задницу и попытался ногой почесать себя за ухом – впрочем, безуспешно. Своим поведением этот человек привлёк не только внимание хозяина забегаловки и других прохожих, но и всех окрестных собак. Они бегали вокруг, рычали и поскуливали, но подойти ближе никак не решались. В то же время сам человек то и дело бросался на четвереньках то в одну, то в другую сторону, что заставляло зевак в страхе потупиться.
Единственным, кто не желал отступать, был хозяин забегаловки. Как раз наоборот – он был полон решимости разобраться со странным типом. Тот распугал всех его посетителей, как если бы и в самом деле был бешеным псом. И ни талера, ни полуталера выручки за день! Ещё пара таких дней, и забегаловку, и так едва дышавшую под гнетом податей и конкуренции, пришлось бы закрывать. Злости хозяину заведения добавлял и тот факт, что теперь он и сам оказался в центре внимания. Прохожие смеялись и показывали на него пальцами: как этому торговцу удастся совладать с сумасшедшим?
А в том, что тип на четвереньках – форменный псих, ни у кого сомнений не вызывало. Особенно после того, как он снял штаны у всех на виду, и, присев у стены забегаловки, начал испражняться прямиком на мостовую.
После этого хозяин забегаловки решил больше не увещевать сумасшедшего, а незамедлительно исполнить свою угрозу и пустить наконец, ведро в дело. По-прежнему стоя на крыльце, он размахнулся и выплеснул помои по широкой дуге, целя в сумасшедшего. Ему казалось, что потоки грязной, дурно пахнущей воды приведут сумасшедшего в чувство. Однако последний оказался куда проворнее, чем выглядело вначале. Он отскочил в сторону, по-собачьи залаял, а затем перевернулся на спину и захохотал.
Только сейчас хозяин забегаловки понял, почему сумасшедший смеётся. В последний момент, когда тот отскакивал в сторону, на его месте появилась пара милиционеров. Разумеется, потоки грязной воды окатили обоих.
На мгновение милиционеры застыли. Грязная вода стекала с них потоками, заливая мундиры: черное на сером. В этот момент хозяин забегаловки осознал весь ужас произошедшего, ведь одежда милиционеров была серой. Впрочем, именно, что была: в считанные секунды мундиры обоих стражей потемнели от влаги. Рукава обвисли, перевязи и ленты, которыми крепились ножны клинков, прилипли друг к другу, а бахрома на эполетах стала похожа на переваренные макароны.
Но печальнее всего были выражения лиц обоих. Они выглядели так, будто вот-вот сгорят от стыда. Эта сцена была ещё мучительнее оттого, что непосредственный виновник происшествия – сумасшедший, вообразивший себя псом, продолжал хохотать, все так же лёжа на спине. На мгновение показалось, что милиционеры обратят свой гнев не него, ведь в Ахероне никто не мог позволить себе насмехаться над служителями закона… Однако те и не подумали обратить на дурачка внимания. Весь их стыд мгновенно улетучился, когда они поняли, что смеётся не только городской сумасшедший, но и другие зеваки. Кое-то показывал на «серых» пальцами, кто-то принялся кривляться, делая вид, что отряхивает стекающую с него жижу.
А грязная жижа и вправду стекала со стражей; у обоих под ногами образовались приличных размеров лужи. Аромат от них шёл соответствующий. Кажется, в нем в неповторимых пропорциях смешались десятки отвратительнейших запахов: хозяин забегаловки потрудился, стараясь, чтобы нарушитель спокойствия запомнил сей момент как можно лучше.
Отбросив ведро, хозяин забегаловки попытался скрыться внутри заведения, но мгновенно пришедшие в себя служители закона влетели на крыльцо и заломили ему руки. Кажется, в этот момент большинство присутствующих стали осознавать, что веселье закончилось. Они позволили себе потешаться над стражами, поэтому легко могли бы оказаться следующими. Очень быстро толпа на площади поредела.
– Гав! Гав!
Изображавший собаку дурачок перестал смеяться и сел. Взгляд его стал вполне осмысленным.
Никем не тронутый, он смотрел, как милиционеры уводят прочь того человека. С них все ещё стекала вонючая вода. Хозяин забегаловки, которому заломили руки высоко за спину, стонал и рыдал от боли.
– Гав, – добавил сумасшедший, но на него никто не обратил внимания.
Он поднялся и прошествовал по лестнице в забегаловку.
Войдя внутрь, огляделся. Посетителей не было. В одном несчастный мужичонка был прав: городской дурачок, изображавший бешеную собаку, действительно распугал всех его клиентов.
Новоявленный посетитель устроился за одним из столиков, где осталась тарелка с недоеденной кем-то яичницей и беконом. Взял со стола салфетку и заткнул за ворот. Вторую постелил на коленях. Затем взял в руки обтянутый тонкой полупрозрачной кожицей хребет, лежавший на тарелке. Потянул, освобождая кости и хрящи. Кожицу, оставшуюся в одной руке, отложил в сторону. Теперь в его руке был костяной остов, напоминающий букву «Г». Внутри кости были полыми. Если повернуть их, прямо в лицо смотрело ровное черное отверстие, где когда-то находился костный мозг. Это новоявленное «нечто» человек тоже отложил в сторону.
Дурацкая улыбка паяца, с которой он становился на четвереньки и лаял, вернулась, когда человек клал в рот мелкие мясные кусочки с тарелки. С задумчивым видом он обсосал один, второй, затем положил две крохотные косточки на край тарелки.
Затем человек потянулся к салатнице. Там, в темно-красном бульоне плавали небольшие хрящики, по виду напоминающие запятые. Их человек достал большой ложкой, отряхнул, из-за чего капли соуса полетели на белоснежную скатерть и тоже выложил рядом.
Наконец, все было готово. Новоявленный посетитель взял хребет, присоединил к нему две «запятые» – верху и снизу, так что получилось очень похоже на оружие – рукоятка в руке, ствол – перпендикулярно сжатому кулаку, – «запятые» – взводной крючок и курок. После этого человек взял «фалангу» и вставил её в отверстие под «курком».
В хребте щёлкнуло. Звук был точно таким же, с которым разгибаются старческие колени.
Человек улыбнулся.
***
Хозяин не вернулся ни на следующий день, ни позже. Не объявился он и через неделю. Постепенно забегаловку разграбили. Поначалу мелкие воришки пробирались внутрь осторожными, тайными вылазками. Брали в основном продукты. Однако вскоре народ осмелел. Поняв, что хозяин не вернётся, сквозь главный ход хлынули обычные обыватели. Выносили все, от посуды до мебели. Кто-то даже снял доски с пола, а затем – и со стен. В итоге нетронутым остался лишь потолок, но и он – ненадолго. Все это время человек, изображавший собаку, сидел у входа и наблюдал, как мародёры курсируют туда-сюда, поодиночке и мелкими группами.
На этот раз его «троном» стала старая бочка, которая была настолько гнилой, что украсть её никому не пришло бы в голову. Целыми днями он восседал на ней верхом, а вечерами, когда солнце заходило и становилось прохладно или когда шёл дождь, которые в Ахероне не были редкостью, забирался внутрь из-за чего получил прозвище «Затычка».
На самом деле его звали Дарваз, и в прошлом он был весьма уважаемым человеком. Впрочем, даже в его неомрачённом странностями прошлом можно было найти несколько темных пятен.
Пожалуй, даже сам Затычка не знал, что значило разыгранное им представление. Просто в какой-то момент хозяин забегаловки обратил на посетителя в лохмотьях внимание и выставил наружу.
Обычно Дарваза прогоняли от таких заведений, но большинство хозяев были куда более благосклонны. Некоторые даже давали объедки или позволяли напиться из поилки для самоходов. Большинство не желали прикасаться к Затычке, не говоря уж о том, чтоб запачкать руки насилием. Этот же тип оказался не таким щепетильным. В понедельник он выгнал Дарваза пинками, во вторник ударил ручкой метлы, а в среду, видя, как Затычка катит к его заведению свою бочку, набросился на него с кулаками. Впрочем, избиения не вышло. В последний момент хозяин забегаловки передумал, плюнул в сторону Дарваза, приговаривая что-то про «безродного пса» и «шелудивую шавку», на что Затычка тот же ответил громким «гав!», чем вызвал смех у прохожих.
В четверг он бегал по улице вокруг и громко лаял…
В конце концов кто-то сжёг забегаловку. Это было удивительно вдвойне, поскольку казалось, что внутри уже нечему гореть. Пострадала и бочка Дарваза. Один её бок почернел и обуглился, из-за чего и так ветхая посудина стала разваливаться прямо на глазах.
– Ничего, – сказал сам себе Затычка, – найдём новую.
И, улыбаясь хмурой толпе, отправился на поиски нового дома.
2. Правление костей
Когда-то Дарваз был видным философом. По крайней мере здесь, в Ахероне. Однако его карьера в университете давно закончилась. Неверно выбранная сторона – и вот последствия. И все дело в том, что – опрометчиво или нет, – Дарваз публично выступил против власти костоправов. Костоправы были биомеханиками. Свидетелями плоти, наследниками идей кураторов, этих алхимиков крови. Их побаивались и уважали, а если и осмеливались критиковать – то осторожно и тайком. Все, за исключением Дарваза. Он, напротив, публично выступил против растущего влияния биомехаников, за что лишился работы, а позже – и дома.
Глубокое знание философии пригодилось и здесь. Дарваз зарабатывал на жизнь, ведя диспуты. Поначалу это были диалоги с незнакомцами, решившими испытать себя в остроте мысли. Почти все из них уходили недовольными: Дарваз был не только выдающимся мыслителем, но и отличным оратором. Вскоре диспуты начали становиться все более публичными. Собиралась небольшая толпа, внимавшая аргументам в бесконечных спорах о религии, философии, эстетике и даже кулинарии.
Вскоре выступления Дарваза стали собирать настоящие толпы – из желающих посмотреть на состязание умов, а то и поучаствовать в одном из них. Правда, с каждым разом таких охотников становилось все меньше – острый язык Дарваза разрушил не одну репутацию.
Иногда, когда желающих послушать и пофилософствовать не находилось, он взбирался на бочку и стоя на ней как на постаменте, начинал проповедовать. Справедливости ради стоит сказать, что его упражнения в диспутах привлекали гораздо больше слушателей, чем попытки ораторствовать. Горожане обходили крикуна стороной, а те, что все-таки останавливались послушать раскрасневшегося типа в лохмотьях, быстро понимали, с кем на самом деле имеют дело. Были и такие, кто тут же обращался в городскую милицию. Дескать, кто-то разводит на площади крамольные речи. Однако представители властей быстро махнули на происходящее рукой. Кому интересно, что и кто там вещает? С другой стороны, решили они, призывы к низвержению костоправов будут привлекать противников существующего порядка. Точно так же, как мошкара летит на свет, и собирается под лампой… однажды достаточно расторопный хозяин может прихлопнуть всех одним махом.
Впрочем, то, что городская милиция не обращала на Дарваза никакого внимания, скорее подрывало его авторитет.
И только сам оратор, подозревающий, что за ним следят днём и ночью, знал цену этому своему спокойствию. Так или иначе, костоправы уже лишили его всего.
– Разве так называемая «истинная Биомеханика» – на самом деле «истинная»? – вопрошал он, стоя на бочке, – Разве не гибнут на обочинах дорог и в уличных канавах десятки самоходов, спинномозговых велосипедов, тазовозок? Разве не разрушаются, но так и не могут умереть многочисленные предметы быта, на протяжении последних трех сотен лет превращаемые костоправами из бездушных предметов в живые, дышащие создания…
И все в таком духе.
Повозки выращивали из костей, хрящей, кожи. Движущиеся детали смазывали жиром, а функции управления брала на себя сложная нервная система. Самоходы могли служить десятилетиями, старея вместе со своими хозяевами. Нередко они переживали владельцев, и тогда они оказывались брошены в гаражах, на свалках или просто на обочинах дорог. Все ещё живые, функционирующие, они медленно угасали, но при этом оставались в сознании.
С велоспинами было ещё сложнее. Их было много, стоили они дёшево, и поэтому люди просто выбрасывали старый велоспин, чтобы купить новый.
Постепенно этих органических средств передвижения, и в самом деле напоминающих смесь позвоночника и двухколёсного велосипеда, стало настолько много, что городские власти вынуждены были организовать специальные команды по сбору брошенных аппаратов. Их отвозили за границы города на одну из свалок. Однако в последнее время все чаще звучали призывы уничтожать брошенные самоходы и велоспины.
***
За его спиной чернели руины забегаловки, щедро политые прошедшим накануне дождём. Ходили слухи, что её хозяина отправили в шахты Басина. Думая об этом, Дарваз пришёл к выводу, что так даже лучше. В любом случае тому человеку некуда было возвращаться. А может, он стал бы очередным «философом из бочки», как он сам? Нет, невозможно.
Обычно его бдения длились с утра и до обеда или с позднего вечера и до полуночи, когда центр города становился необычайно оживлённым. В былые времена он заказал бы напиток, взял булочку с ветчиной и стал бы наблюдать за движением самоходов и громыхал (которым, вообще-то не разрешалось передвигаться по улицам рядом с гражданскими повозками, а только по специальным дорогам, предназначенным для тяжёлого транспорта, но всем было плевать).
Неподалёку на обочине велоспинной дорожки какой-нибудь студент стал бы чинить свой транспорт: мазать жиром уставшие хрящи или орудовать шомполом в полости позвоночного столба. Дарваз подошёл бы сказать, что именно он делает не так: ведь, здесь был нужен не голый шомпол, а щётка на длинной рукояти. Возможно, раньше тот студент даже послушал бы его.
Теперь же, скорее всего, его погнали бы прочь. Какой-нибудь велоспинник съехал бы с дорожки, чтобы напугать растрёпанного старика, а то и вовсе толкнул бы незадачливого пройдоху ногой. Да и на бутылочку с напитком Дарваз вряд ли наскрёб бы. Полуталеры не сыплются из горла как старческие харчки, подумал философ, и эта мысль показалась ему настолько смешной, что он принялся хохотать, сидя на свой бочке.
Прохожие обходили его стороной.
– Эй, враль-перевертыш! – выкрикнул один.
– Тьфу, чтоб тебя, – отозвался Затычка.
Теперь он знал, что, если смотреть на мир слишком упорно, тот перестаёт быть суетливым, лишённым смысла местом. Даже его собственная никчёмность казалась Дарвазу чем-то возвышенным и даже… правильным. А, может, и необходимым.
Он целыми днями разглядывал далёкий шпиль Курсора – цитадели костоправов. Когда-то он был символом могущества алхимиков крови, но те времена давно прошли. Теперь цитадель служила противоположной цели – быть напоминанием, что все в жизни скоротечно, и ничье могущество не вечно.
В отличие от кураторов, которые господствовали после Разрушения двести-триста лет назад, костоправы, возвышение которых началось не так давно – около сотни лет тому, в эпоху Ранней биомеханики, не стремились к публичности. Напротив, они спрятали свои фабрики глубоко под землёй, а первые свои эксперименты и вовсе осуществляли в тайне.
Если кураторы работали с мёртвой плотью, выкачивая из мертвецов кровь, чтобы впоследствии превратить её в эссенцию памяти – жидкость, способную хранить воспоминания, то костоправы обращались к плоти живой. Сращивая один организм с другим, меняя местами органы, прививая конечности, они добились того, что живая плоть стала не только материалом в их руках, но и инструментом.
Именно это больше всего настораживало. И не в последнюю очередь потому, что биомеханизмов, созданных костоправами, стало слишком много. Фабрики, которые так и не вышли на поверхность, теперь работали сами по себе, выращивая все более чудесные творения из кожи, плоти, хрящей и костей. Их называли «темными фабриками», и они действительно работали в полной темноте, ведь биомеханизмам, собирающим себе подобных, не требовался свет или, если на то пошло, воздух или вода. Как не требовался им сон. Именно поэтому фабрики никогда не останавливались, а рабочие смены в них длились бесконечно.
Вот где пора задуматься над извечным парадоксом: что было раньше – курица или яйцо? Или в данном случае – как дошло до того, что биомеханизмы воспроизводят сами себя как змея, кусающая себя за хвост в вечном цикле движения и превращения…
Дарваз всё ещё сидел на своей бочке в центре города: по правую руку – торговые кварталы; по левую – дом промышленников с его богатой лепниной и настолько изящными балкончиками, что, казалось, они готовы рухнуть под собственным весом; впереди – улица для самоходов… когда в небе неожиданно возникла точка.
Она быстро увеличилась в размерах, приближаясь. Поначалу Дарваз решил, что над его головой один из ветрокрылов. Вблизи этот аппарат напоминал крылья летучей мыши, соединённые с парой костей. Однако так высоко они не поднимались. Возможно, этот экземпляр был совсем крохотным, а может, это зрение подводило Дарваза? Впрочем, даже самому себе он не любил признаваться в том, что стареет.
Между тем объект приближался. Затычка прищурился и приложил руку козырьком ко лбу, глядя вверх. У прохожих его поведение давно перестало вызывать удивление – мало ли что разглядывал одинокий чудак, живущий в бочке из-под солений. Поэтому никто не поднял голову и не посмотрел в небо. Однако если бы это все же случилось, и нашёлся кто-то столь же интересующийся происходящим, то, подняв взгляд, он увидел бы спускающегося с небес ангела.
– Хо-хо-хо, – заухал Затычка, – Хо!
Фигура ангела быстро обретала очертания. Спустя несколько мгновений Дарваз понял, что крылатый летит прямо на него.
Нет, – не летит – падает!
Наверняка сказать было сложно, однако Затычка почему-то был уверен: столкновение неизбежно.
Вот оно! Значит, костоправы все-таки решили избавиться от него и додумались сделать это таким хитроумным способом! Ведь что может быть достовернее смерти от несчастного случая? А если он произойдёт на перекрёстке главных улиц, на виду у всех – кто усомнится в его случайности? Даже если смерть Затычки будет очевидно подстроена – то как это доказать?
– Хо-хо, – повторил Дарваз.
Внезапно его философский мозг утратил все концепции, теории, аргументы споров и диспутов. Да что там – философ забыл, как говорить.
– Хо-хо, – только и мог он повторять, предчувствуя, как тело ангела вот-вот врежется в его собственное.
Хотя ангелы в большинстве своём и не выделялись физическими данными, столкновение с одним из них на полной скорости будет равносильно удару о бетонную стену. Это наверняка прикончит Затычку, не оставив и мокрого места. Возможно, после него останутся бочка и пара-тройка обломков костей и зубов – вполне достаточно для того, чтобы написать надгробную табличку: «здесь жил и работал великий философ Дарваз, прозываемый Затычкой…»
Расстояние между Дарвазом и пикирующим ангелом сократилось настолько, что стал виден гигантский размах крыльев летуна. Он и в самом деле превосходил косую сажень. На мгновение Дарваз представил себя под сенью гигантского зонтика… Однако времени больше не было. Спустя долю секунды ангел должен был врезаться в него… Дарваз зажмурился.
Ничего не произошло. Только лицо обдало неизвестно откуда взявшимся ветерком.
Может, ангел промахнулся? Упал рядом и погиб, не захватив с собой мятежного философа? В таком случае вывод напрашивался сам собой: организовавшие все это костоправы никуда не годятся, раз не могут прихлопнуть жалкую муху (а в их глазах Дарваз наверняка был мухой или другим, ещё более ничтожным насекомым – например, тараканом или комаром).
Нет, удача с промахом ангела тоже была подстроена. Костоправы не промахиваются. Костоправы никогда не ошибаются.
Затычка открыл глаза. Первое, что он увидел – никакого кровавого пятна рядом. Ангел не рухнул в облаке перьев и не разбился о мостовую. Наоборот, он стоял рядом, целый и невредимый, сложив руки на груди, и улыбался.
– Дарваз Поступикулли, я полагаю.
Услыхав вторую половину своего имени, Затычка едва не поперхнулся. Никто так его не называл уже добрую сотню лет. Да никто и не помнил его полного имени.
Затычка окинул ангела взглядом.
Не то, чтобы этот отличался от других… Небесный гость стоял, сложив за спиной птичьи крылья и невозмутимо смотрел на Затычку. Смотрел ему прямо в глаза.
Дарваз почувствовал себя неловко. Даже более того – он почувствовал себя глупо. В глаза бросилась абсурдность положения: провонявшая солениями бочка, рваная одежда, всклокоченная борода – какой-то остряк накануне ночью подпалил ему бороду факелом.
Ангел сложил руки на безволосой груди. Дарваз заметил, насколько большие у него когти – как у птицы. При этом они были черными. Эта чернота перетекала на кончики пальцев, как будто ангел обмакнул их в тушь. Интересно, это было сделано искусственно – например, с помощью чернил, – или у ангелов и в самом деле были такие ногти и пальцы? Дарваз с удивлением обнаружил, что никогда не видел ангела настолько близко…
В Ахероне крылатые по-прежнему оставались презираемой кастой. Их не звали, а они явились с небес и начали свою жизнь среди обычных горожан. Это произошло триста лет назад. Вернее, на землю спустились бескрылые предки этого ангела, использовав летающие диски.
Впрочем, не любили ангелов вовсе не за это, а за то, что они были повинны в катастрофе, постигшей Ахерон. Сейчас не особенно стремились об этом вспоминать, однако около трех сотен лет назад случилось Разрушение. Все механизмы, малые и большие, от самых простых до сложнейших, перестали работать. Находившееся на вершине технологического развития государство в одночасье оказалось отброшено назад. Дарваз считал это поучительным. Хотя бы потому, что нынешнее костоправы не слишком отличались от механиков прошлого. Одни использовали металл, стекло, трубки и шестерни, другие – кости, хрящи, искусственно выращенную кожу.
– Аф-фра-им, – сказал ангел, слегка наклонив голову.
Стоя верхом на бочке, Дарваз был почти вровень с ангелом – и это при том, что у крылатого был средний по меркам его вида рост – около двух с половиной метров. Рост некоторых его сородичей превышал три метра. При этом ангелы были тощими настолько, что могли целиком укрыться за стволом некрупного дерева. Дарваз с улыбкой подумал, что его бабушка сказала бы в таком случае: «кожа да кости». Была ли у этого ангела своя бабушка? Наверняка. Только вот жила она задолго до бабушки Затычки – век ангелов длится дольше человеческого, и стоявшему перед ним крылатому, невзирая на молодой вид, могло быть больше лет, чем окрестным зданиям, которые построили ещё в начале эры Истинной биомеханики.
– Что угодно? – спросил философ, подбоченившись.
Надо сказать, за годы, проведённые на улице, он не растерял манеры.
В ответ ангел едва заметно усмехнулся.
Что же это такое? Почти невидимый кивок в знак мнимого уважения, презрительная ухмылка… Уж не явился ли этот тип поучаствовать в диспуте?
Хотя с ангелами Дарваз ещё никогда не состязался, эта идея не показалась ему такой уж нереалистичной. Впрочем, привлекательной она ему тоже не казалась. Представьте себе философствующего крылатого… что станет делать собравшая послушать их интеллектуальную пикировку толпа? Скорее всего разбросает летуна тухлыми фруктами, а то и вовсе камнями. Вон сколько мусора валяется под ногами.
– Угодно? – Переспросил ангел. – Мне?
Не успев начаться, этот разговор уже порядком надоел Затычке. Невзирая на то, что он был философом, а значит ценил блуждание мысли, Дарваз любил ясность во всем. И не только в связях, но и в том, что касалось случайных знакомств. А это знакомство, как ни крути, именно таким и было – случайным, а возможно, и вовсе ошибочным.
Постойте-ка, ведь ангел назвал его имя…
Затычка насторожился: неужели костоправы придумали новый, более хитроумный способ добраться до него?
– Что вам угодно? – выпалил он только для того, чтобы прервать затянувшуюся паузу.
– Угодно? – нахмурился ангел.
Надо сказать, что у крылатых это выглядело забавно. Будучи полностью лишён волос, крылатый представлял собой забавное зрелище: лысая как бильярдный шар голова, блуждающий взгляд и отсутствующее выражение лица. Удивительно, сколько может выразить простое поднятие бровей и сколько всего остаётся не высказанным если бровей у собеседника нет…
– Кхе, кхм, – начал Дарваз и замолчал.
Вообще-то крылатый заговорил с ним первым, и именно он должен был поддерживать разговор, но ангел просто стоял и смотрел прямо перед собой, не мигая.
Дарваз осторожно отклонился в сторону. Узкая поверхность бочки, на которой он стоял, не позволяла отступить в сторону, но и этого было достаточно: ангел не перевёл взгляд, продолжая смотреть перед собой. Туда, где секунду назад находилось лицо Дарваза.
Затычка хмыкнул и отклонился в другую сторону. То же самое: ангел и бровью не повёл. Как будто все его тело в один момент сковал паралич.
Дарваз видел, как на них с интересом поглядывают прохожие. Кто-то даже замедлил шаг, наблюдая за тем, как Затычка кривляется, отклоняясь то в одну, то в другую сторону как пляшущая под дудку фокусника змея.
– Ну ладно, – пробормотал он, спрыгивая с бочки.
Все больше прохожих обращали на них внимание. В этой части города пешие и проезжие улочки сходились в сложную развязку. Поэтому с публикой у Дарваза всегда был порядок. Правда сейчас их интерес был направлен ни на «философа из бочки», а на ангела. Не так уж часто можно было встретить крылатого в центре города.
Рядом, издав пронзительный сигнал, проехал самоход. И вновь ангел никак не отреагировал.
– Ну, дела, – бормотал Затычка, обходя крылатого кругом.
Он коснулся ангела пальцем. Сначала осторожно, затем надавил сильнее. Кожа крылатого была необычайно холодной (последствия полёта?) и шершавой. У Дарваза возникло ощущение, будто он проводит подушечками пальцев по куску мела… В любом случае это было нечто неживое, нечто мёртвое…
Дарваз надавил сильнее… И в этот момент ангел неожиданно заговорил, причём на этот раз и – Затычка готов был в этом поклясться, – голос крылатого звучал иначе.
Нет, не так, решил про себя философ: не просто иначе.
Этот голос был абсолютно другим, и отличался от того, что Дарваз слышал чуть раньше. Губы ангела шевелились, но на лице сохранялось все то же пустое выражение.
Посредством его голосовых связок и рта говорил кто-то другой!
– Твою мать! Вот херня, он завис. Не сказать, чтобы неожиданно, старый ты кусок дерьма. Пора на помойку. Внутри весь сгнил. Ничего, ничего. Отсчёт идёт? Так, хорошо, ещё немного…
