Текст книги "Аналект (СИ)"
Автор книги: Александр Галиновский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
Бах замер у самой кромки мерцающего океана. От жидкости исходил едва уловимый гул – шёпот, состоящий из сотен голосов. Они плакали, смеялись, кричали в предсмертной агонии, шептали слова любви на языках, которые вышли из употребления задолго до постройки Курсора.
Взгляд Энлиля упал на кружащийся у поверхности вихрь неоново-синего цвета. Вспышка – и в глубине жижи на мгновение проступило лицо старика, сменившееся плачущим ребёнком, а затем – бескрайним полем, усеянным телами воинов древности.
Это не просто резервуар. Это было их конечное пристанище. Сточные воды человеческих душ. Бассейн был наполнен чистой, концентрированной эссенцией памяти сотен тысяч, если не миллионов людей. Всё, что кураторы веками выцеживали из живых носителей, сливалось сюда, образуя единый, чудовищный разум.
Вдруг гул голосов перекрыл уже знакомый, раздирающий уши звук.
Тяжёлый удар сотряс стены зала. Дверь, через которую Бах вошёл, разлетелась в щепки. Пульсируя и содрогаясь от ярости, в проёме показался гомункул.
Он изменился. Порезы от осколков зеркала и падение стеллажей изуродовали его неживую плоть ещё сильнее. Из глубоких рваных ран вместо сочилась жижа напоминающая кровь. Существо впитало в себя осколки разбитых в библиотеке банок – стеклянные иглы торчали из его лопаток, груди и слепых голов, превращая его в подобие кошмарного дикобраза. Лицо, носившее черты Баха, окончательно сползло набок, превратившись в зияющую каверну, а голова Давлины безумно вращала единственным уцелевшим глазом.
Увидав мерцающий бассейн, монстр издал вопль. Его конечности – и те, на которых оно ползло, и те, что беспорядочно росли из спины – привели в движение всю эту гору мяса. Гомункул рванулся вперёд со скоростью, которой Бах от него не ожидал.
Бежать было некуда. Позади – край каменного бассейна и фосфоресцирующая бездна чужих жизней.
Существо обрушилось на Баха всей своей массой. Энлиль, ведомый чистым адреналином, успел упасть на пол, пропуская над собой основную тушу. Осколки стекла содрали кожу на ладонях и коленях, но боли он не почувствовал.
Монстр врезался в каменный борт бассейна, и тотчас же несколько рук, растущих из его спины, метнулись назад, нащупывая цель. Одна из них – толстая, лишённая кожи, оканчивающаяся пятью сросшимися пальцами – намертво вцепилась Баху в лодыжку.
Сила была невероятной. Баха потащило по стеклянному крошеву. Он отчаянно цеплялся пальцами за скользкие камни, оставляя на них кровавые полосы, но гомункул, подтягивая себя на вывернутых паучьих ногах, уже нависал сверху.
В какой-то момент растянутый рот лже-Баха оказался прямо перед лицом Энлиля. Монстр навалился всем весом, пытаясь расплющить, вмять настоящего Баха в каменный пол, поглотить его, как до этого поглотил Давлину. Энлиль, задыхаясь под этой зловонной тяжестью, сумел высвободить правую руку. Его пальцы наткнулись на крупный осколок стекла, лежавший рядом.
Повинуясь лишь слепой ярости, Бах нанёс удар снизу вверх, вгоняя осколок глубоко в шею существа – туда, где сросшиеся тела образовали уродливый узел плоти.
Существо взревело. Звук был такой силы, что в ушах Баха едва не лопнули перепонки. Тварь судорожно дёрнулась, её паучьи ноги потеряли опору на скользком от серой жижи карнизе.
Захват на лодыжке не разомкнулся. Бах почувствовал, как земля уходит из-под ног. Время словно замедлило свой ход. Он видел, как над ним проносится сводчатый потолок, как взметаются в прощальном жесте десятки ложноножек гомункула, и как стремительно приближается мерцающая, сине-фиолетовая гладь.
Монстр завалился назад, увлекая Баха за собой.
Удар о поверхность был похож на падение в густой, плотный кисель, который сомкнулся над его головой, отрезая звуки внешнего мира.
Тысячи ледяных игл вонзились в каждую пору его тела.
И в то же мгновение тихий шёпот бассейна превратился в оглушительный, первобытный хор. Сотни тысяч жизней хлынули в открытый разум Энлиля Баха, стирая границы его собственного «Я».
Хор из сотен тысяч голосов, который секунду назад казался оглушительным шумом, внезапно обрёл кристальную, абсолютную чёткость. Это была упорядоченная, колоссальная структура, лавина информации, которая выжигала в его разуме всё мелкое, личное и человеческое.
Первая волна чужих личностей обрушилась на него. Он больше не был тридцатилетним мужчиной по имени Энлиль. Он был молодой матерью, у которой отнимали первенца; он был умирающим в канаве солдатом, чья кровь смешивалась с грязью; он был древним архитектором, спроектировавшим эти залы много лет назад. Тысячи жизней, тысячи рождений и смертей, мгновения триумфа и бездонного отчаяния вспыхивали в его сознании одновременно.
Его эго сопротивлялось. Мелкая, испуганная искра, когда-то зовущаяся Бахом, пыталась сжаться, удержать воспоминания о Давлине, о собственной боли в допросной, о своём бледном лице в зеркале. Но этот хрупкий каркас человеческой памяти разлетелся в щепки под напором триллионов чужих синаптических связей. Каждый всплеск мерцающей жидкости смывал очередной пласт его прежней личности. Память сотен тысяч людей заполняла пустоты внутри его израненного тела.
И по мере того, как стирался человек, рождалось нечто иное.
Тьма и холод отступили. Физическое тело Баха, истощённое потерей крови и судорогами, начало меняться. Онемевшие, бессильные мускулы наливались чудовищной, неестественной энергией. Он чувствовал, как срастаются разорванные мышцы плеча, как обновляется кровь, превращаясь из темной, истощённой жидкости в сверкающий, фосфоресцирующий состав, родственный самому бассейну.
Захват гомункула, который увлёк его на дно, больше не казался стальным. Бах открыл глаза. В густой сине-фиолетовой толще эссенции его зрение стало абсолютным. Он видел пластилиновое чудовище, чья плоть в этой среде начала стремительно распадаться, терять форму и превращаться в бесформенные серые хлопья. Лже-Бах и лже-Давлина растворялись, возвращаясь к первородному состоянию послушной биомассы. Гомункул пытался ухватиться за него, но Бах просто шевельнул рукой – и набегающая волна его новой воли легко сорвала мёртвую хватку твари, отбросив остатки монстра в бездну.
Бах больше не тонул. Он поднимался.
Это было расширением его существа во все стороны. Пространство зала, стеллажи, разбитые склянки, даже сами стены Курсора теперь ощущались им как продолжение его собственного разума. Он знал каждый кирпич этого здания, потому что в его голове теперь жили воспоминания тех, кто их клал. Он знал все секреты костоправов, потому что обладал памятью их жертв.
Его сознание вышло за пределы человеческого восприятия. Время потеряло линейность: он видел Курсор в момент его величия и видел его будущий крах. Чужие личности больше не разрывали его на части – они выстроились в безупречную иерархию, признав его своим ядром, своим проводником. Он стал их общим голосом, их концентрированной местью и их бессмертием.
Кто он теперь?
Энлиль Бах?
Нет, это имя стало слишком тесным. Он стал кем-то несоизмеримо большим. Вобрав в себя опыт целой цивилизации, он обрёл силу, граничащую с богоподобием. Живая память сотен тысяч людей сотворила из податливой плоти нового титана.
Мерцающая гладь бассейна вспенилась. Из сине-фиолетовой глубины медленно поднялась фигура.
Он ступил на каменный карниз, усыпанный стеклянным крошевом. Осколки больше не резали его кожу – они бессильно крошились в пыль под его ногами. Его кожа больше не была бледной или истощённой; она светилась мягким, внутренним фосфорическим светом, а в глазах, лишённых прежнего человеческого страха, клубились фиолетовые галактики.
Он сделал вдох, и этот звук отозвался эхом по всем лабиринтам белых комнат.
28. Все доступные средства
Две недели назад. Окраина Ахерона.
Покинув палатку бывшего ликвидатора, Стробель вновь оказался среди многоголосия Рынка Шёпотов. Покупатели сновали между рядами с товарами; вверху парили один-два ветрокрыла – то ли высматривали что-то, то ли караулили хозяев, – а внизу, у самых ног, суетились и сновали автоматы доставки, похожие на обтянутые серой лоснящейся кожей ребристые бочонки.
К несчастью, Хьюз снабдил его лишь адресом, без всяких указаний, куда именно двигаться. Не существовало ровным счётом ни одной карты Влажных петель. Для тех, кто здесь жил, они были не нужны; для остальных – бесполезны. Стробель бывал в здешних краях раньше, а потому имел некоторое представление о местной географии.
– Ну что, – раздалось внезапно неподалёку, – сообразил, куда тебя послали?
На Рынке Шёпотов сумерки наступали быстро – такое уж это было место, – и поэтому Стробелю пришлось приглядываться: кто говорил с ним из полумрака. Кто-то одного с ним роста, высокий, но не тощий, явно безволосый… Незнакомец стоял, небрежно облокотившись на колонну, словно подпирая её.
Ликвидатор решил не подавать вида, что услышал. Он прямо сейчас готов был двинуться по данной Хьюзом наводке, но – вот незадача – не мог сообразить даже, в какую сторону идти. А тут ещё этот тип явно подозрительного вида. Внезапно незнакомец отлепился от колонны и шагнул прямо к Стробелю.
Люциус увидел, как за спиной человека шевельнулись крылья.
Ангел. Вот почему этот тип показался ему ужасно высоким. И это ещё не всё: похоже, он держал руки сложенными на груди и слегка сутулился, поскольку, выпрямившись в полный рост, буквально навис над Стробелем.
Люциус никогда раньше не сталкивался с ангелами лицом к лицу. В городе было немного крылатых, а тех, что имелись, добропорядочные граждане предпочитали избегать. У ангелов почти не было имущества, а иметь какую-либо собственность, кроме одежды, считалось глупым и ненужным. Поэтому у них не было биомехов. Они не пользовались велоспинами и, конечно же, не нуждались в ветрокрылах – ведь сами могли подниматься в небеса совершенно свободно.
Ангел щёлкнул пальцами.
– Ну давай, показывай, что там у тебя. Что ты принёс славному Хьюзу? И с чем он дал тебе от ворот поворот? Давай поглядим – может, меня заинтересует.
Стробель покачал головой:
– Полегче, птицеобразный. Я здесь не для того, чтобы что-то продать.
– Ходил к Хьюзу – и не для того, чтобы продать? Вот чудеса! Это всё равно что… что пойти в оперу и не слушать музыку.
– Куда пойти?
Ангел махнул рукой:
– Неважно. Так что там у тебя? Не покажешь?
На мгновение Стробелем овладело абсурдное чувство – рассказать обо всём этому навязчивому ангелу. Может, даже показать модуль. Ангел производил впечатление обитателя Рынка, по крайней мере завсегдатая, а они обычно неплохо знакомы со всеми новинками.
– Что это? – не унимался ангел. – Артефакт? Что-то важное? Что-то интересненькое? Какая-то шутка?
– Штука, – поправил Стробель.
– Штука-шутка?
– Да уж, обхохочешься.
Ангел подступил на шаг, протягивая руку. На его практически лишённом индивидуальности лице – без бровей и без волос, – это выглядело гротескно.
Это стало последней каплей. Стробель сорвался с места и побежал. Он бежал сквозь толпу, распихивая прохожих, под громкие вопли негодования. Ангел что-то кричал ему вслед, но он не слышал, ощущая лишь свист ветра в ушах да дикое, непрекращающееся биение крови в висках.
По обе стороны мелькали торговые ряды. Лица прохожих делались всё злее – удивление и недоумение постепенно уступали место злости и гневу. Вслед неслись проклятия. Широкая река, которой был Рынок Шёпотов в самом начале, постепенно сузилась до размеров небольшого потока, а затем и вовсе превратилась в крохотный ручеёк.
Однако это не значило, что людей здесь стало меньше. Толпы покупателей продолжали течь в обе стороны.
В конце концов Стробель выдохся. Под рёбрами ныло, сердце бешено колотилось в груди, дыхания не хватало. Болело и в других местах – видимо, кто-то особенно проворный всё же достал его кулаком.
Не сюда ли хитроумный Хьюз послал Стробеля? Но как это определить? У него на бумажке был адрес, но, как оказалось, далеко не все лотки и даже палатки имели какие-либо обозначения.
Земля под ногами противно хлюпнула.
Стробель замер. Только сейчас он осознал, что забрался слишком далеко – и от Рынка Шёпотов, и даже от Влажных петель. Далеко настолько, что эхо рынка, его многоголосый гул, казалось, умерло где-то позади, не решившись следовать за беглецом. Вместо него воздух наполнился иными звуками: влажным чавканьем, редкими тяжёлыми вздохами поднимающихся пузырей и низким, почти неразличимым гулом, словно сама земля здесь переваривала что-то огромное.
Палатки остались позади. Там, метрах в пятидесяти, всё еще виднелась граница рынка с его огнями и толпами покупателей. Сумерки сгустились до липкого полумрака, в котором струился туман – не белый и молочный, каким он бывает на рассвете, а грязно-серый, с ржавым отливом. Туман стелился низко. Сквозь эту пелену Стробель разглядел дорожку. Узкую тропу, едва различимую, словно старый шрам. Дорожка уходила вдаль, теряясь во мгле, и по обе стороны от нее горбились неясные силуэты.
Он понял, куда попал, ещё до того, как узнал название.
Кровавое болото.
Стробель слышал о нем раньше. Это была… свалка. Да, нечто вроде свалки. Но не для гнилых овощей или битой посуды. Сюда свозили биомеханизмы. Тех самых, что некогда были чьей-то гордостью, чьими-то руками, ногами, глазами, лёгкими. Тех, что вышли из строя. Тех, что износились. Тех, кого…
Да, тех, кого он «ликвидировал».
Мысль отрезвляла. Стробель вдруг остро, до тошноты, почувствовал, что стоит на земле, которая помнит его работу. Каждый выстрел, каждый отключённый биомех, каждый последний вздох серебристых сервоприводов – всё это оседало здесь.
Но как он смог так быстро уйти с рынка и успеть заблудиться? Каких-то пару минут он бежал между торговых рядов… Как получилось так, что он давно покинул территорию Рынка Шёпотов и забрался неизвестно куда?..
Он сделал шаг – и наступил на что-то твёрдое, округлое, едва выступающее из грязи. Стробель опустил взгляд. Из-под носа ботинка на него смотрела пустая глазница биомеханического черепа. Лицевая пластина была расколота, из пролома торчали спутанные жгуты плоти, похожие на мёртвых червей.
Стробель перевёл дыхание. Медленно, стараясь не смотреть под ноги, поднял голову.
Дорожка, которую он заметил, была не единственной. Она лишь одна из многих вилась среди болотных кочек, но именно она казалась нахоженной – более плотной, утрамбованной множеством шагов. По краям её то тут, то там виднелись следы покрупнее: борозды от волочения, вмятины от тяжёлых тел, грубые отметины захватов.
«Сюда приходят за товаром…»
Рынок Шёпотов кормился отсюда. Умершие биомехи разбирались на части, чистились, приводились в подобие порядка и продавались заново. То, что сегодня хлюпало под ногами, завтра могло лежать на чьём-то лотке. Рука, которой владелец больше не мог управлять. Позвонок, заменявший сломанный. Глаз, видевший лучше живого.
Где-то впереди, в глубине болота, хлюпнуло громче. И ещё раз. Кто-то – или что-то – двигалось там, в тумане.
Стробель почувствовал, как волосы на затылке шевельнулись.
Он больше не бежал. Бег здесь был бы глупостью – можно провалиться в жижу или налететь на нечто, оставленное прежними «посетителями». Оставалось только идти. Медленно. Вслушиваясь. И стараясь не думать о том, что адрес Хьюза, который он так и не расшифровал, возможно, вёл именно сюда.
Впереди, метрах в двадцати, из тумана выступила фигура. Высокая, неподвижная. Слишком прямая для этого места.
Стробель остановился.
Фигура не шелохнулась.
И тогда он заметил крылья – сложенные, но различимые даже в сумерках. Длинные. Тяжёлые. Совсем не такие, как у того ангела с Рынка.
– Ты далеко забрался, ликвидатор, – сказала тишина голосом, похожим на скрежет несмазанных суставов.
Ликвидатор сглотнул.
Кровь снова застучала в висках – на этот раз медленно, тяжело, как болотные пузыри.
И обрушилась на Стробеля сверху.
***
Итак, его ограбили. Обчистили до нитки, не побрезговав даже случайно завалившейся за подкладку мелочью. Хотя Стробель догадывался: охотились вовсе не за скромной наличностью, а за той самой необычной вещью.
Почти две недели спустя Стробель всё ещё негодовал. Прежде его никогда не грабили и уж тем более не покушались на здоровье. Впрочем, справедливости ради – Люциус был уверен, что действовал профессионал. А значит, убивать не собирались, лишь отправили в нокаут.
Почему-то именно эта мысль одолевала его особенно часто. Сам он время от времени играл роль вершителя судеб по отношению к самоходам, которых условно можно было считать «живыми», и в глазах их хозяев выглядел убийцей. Но на другого человека рука бы не поднялась.
Он был почти уверен: тогда, на кровавом болоте, ему встретился ангел. Не тот, что поджидал у лавки Хьюза, а другой: выше, крупнее. И главное – у него были другие крылья.
Тот, у лавки Хьюза, был с перьевыми крыльями. Белыми, пусть грязными.
Но тот, что напал на свалке, не имел ни пера.
Его крылья были кожистыми – гладкими, туго натянутыми на костяные перепонки, словно у летучей мыши, сорвавшейся со свода старого склепа. Ни намёка на грацию. Одна голая, хищная функциональность. Люциус помнил, как они сложились за его спиной с тихим, маслянистым шелестом – не благословением, не угрозой, а чем-то куда более древним, чем сама идея добра и зла.
Воспоминание о том мгновении выныривало урывками – словно осколки зеркала, которое разбили ударом о камень и в которых отражаются, проплывая над головой, облака, чьи-то тени, отражения лиц – и все в сумасшедшем ритме.
«Ты далеко забрался, ликвидатор».
Стробель не успел разглядеть лица. Только силуэт и эти жуткие кожистые крылья, сложенные вдоль спины, как плащ-невидимка у ночного хищника. Воздух вокруг сделался тяжёлым, будто перед грозой, когда тишина давит на барабанные перепонки.
Люциус не помнил удара. Помнил только, как пол под ногами исчез, а взамен пришла чёрная, вязкая пустота, пахнущая железом и прелыми листьями.
Он пришёл в себя несколько часов спустя. Некий человек, живущий на свалке, подобрал его и отнёс в свой дом… Впрочем, это и не «дом» был вовсе, а бедняцкая хибара, сложенная из мусора, и мусором же набитая. Однако Стробелю, пребывавшему без сознания, не пришлось особенно выбирать.
Его спаситель – старик, представившийся Нуклетом, отпаивал его каким-то тошнотворным отваром из болотных трав, больше напоминавшим по вкусу жжёную резину. К удивлению, отвар сработал – спустя два дня Люциус смог наконец сесть, а к концу недели – даже выйти на улицу, правда идти пришлось, опираясь на самодельную клюку.
Именно тогда, стоя на пороге хижины и вдыхая полной грудью смрадный воздух свалки, Стробель по-настоящему осознал потерю. Обыскав себя в десятый раз, он понял: его там нет.
Негодование, смешанное с липким, неприятным страхом, захлестнуло его с головой.
Образ напавшего на него ангела преследовал Стробеля в кошмарных снах и в редкие минуты бодрствования. Хищные, кожистые крылья, складывающиеся с тихим, маслянистым шелестом, казались ему воплощением первобытного ужаса.
«Ты далеко забрался, ликвидатор».
Ещё больше времени ему понадобилось, чтобы привыкнуть к виду вокруг. Кровавое болото не имело ничего общего с природой; это была огромная, пульсирующая свалка, где биологическая инженерия встречалась со своей окончательной и самой позорной отставкой. Здесь земля состояла из слоёв застарелой, осклизлой плоти, переложенной раздробленными костями биомеханизмов, которые когда-то именовались «чудесами прогресса».
На мили вокруг тянулись терриконы из сизого мяса, прошитого тусклыми жилами оптоволокна и обрывками медных нервов. Воздух здесь был густым, как кисель, и пах чем-то химически-приторным: смесью формальдегида, прогорклого жира и озона. Над горами органики висело тяжёлое марево, в котором порой вспыхивали искры – это догорали остаточные заряды в нейронных узлах выброшенных конечностей.
Если отойти достаточно далеко вглубь свалки, то под ногами начинала хлюпать сукровица, смешанная с машинным маслом. Стоило сделать неосторожный шаг, и можно было по колено провалиться в разлагающуюся брюшную полость какого-нибудь списанного «тяжеловеса», из которой с тихим шипением вырывались скопившиеся газы.
Иногда, особенно по ночам, болото шептало. Это сокращались в предсмертной судороге недобитые сегменты мускулатуры, а реле в расплавленных черепных коробках продолжали бессмысленно щелкать, пытаясь подать сигнал в пустоту.
Совсем рядом, отделённый лишь полосой выжженной земли и ржавыми заграждениями, затаился Рынок Шёпотов – место, откуда он пришёл.
Название его было оправдано до дрожи: здесь никто не кричал, зазывая покупателей. В тенистых палатках, натянутых из дублёной кожи тех же биомеханизмов, торговцы предлагали товар, добытый «стервятниками» в недрах болота. Бедняки, чьи лица были скрыты серыми респираторами, а руки изъедены трупным ядом, целыми днями рылись в горах плоти. Их добыча – уцелевший клапан, живой глазной сенсор или кусок армированной кости – немедленно отправлялась на прилавки.
Это была замкнутая экосистема гниения и наживы. Болото давало плоть, рынок превращал её в звонкую монету, а те, кто не справлялся с ритмом этого безумного места, сами рано или поздно становились частью ландшафта, пополняя горы Кровавого болота свежим материалом.
Удивительно, как старик Нуклет и ему подобные умудрялись выживать в таком месте. Ещё более невероятным обстоятельством было то, что за границами всей этой империи из плоти и костей – Рынком Шёпотов, Влажными петлями и Кровавым болотом, находился другой мир – с его чистыми улицами, ярко освещёнными домами, где есть вода и тепло, с обывателями, мирно едущими на работу на велоспинах или самоходах.
Стробель стоял на краю этого гниющего мира, чувствуя себя выброшенной деталью, чей срок эксплуатации подошёл к концу. На горизонте, за пеленой вечного смога, угадывался острый шпиль Курсора.
– Не смотри туда слишком долго, ликвидатор, – проскрежетал Нуклет, выходя из хижины. – От этого взгляда глаза сохнут, а в животе начинает урчать так, будто ты сам готов стать частью болота.
Старик вытер костлявые руки о засаленный фартук.
– Мне нужно кое-то вернуть, – глухо произнёс Стробель, не оборачиваясь, – Боюсь, некая вещь попала в нехорошие руки.
– В этом месте нет «хороших» рук, ликвидатор. Здесь есть только жадные и мёртвые. А ангел твой... Если у него были кожистые крылья, значит, это парень из окружения Иезекииля. Он тут всем заправляет.
– И где же его искать?
– Ты ведь не отступишься, верно?
Стробель промолчал.
– Послушай. Не знаю, что там за ценность, да и знать не хочу. Но если Иезекииль посылает кого-то, то это обычно дело серьёзное. Я бы не связывался.
Стробель вдохнул запах Кровавого болота, и осознал вдруг, что стал привыкать к царившему здесь смраду.
«Ко всему привыкаешь. К работе ликвидатора, к жизни среди выпотрошенной, растерзанной на части плоти. Неужели это так просто?»
– Да уж, – сказал он, – Ты бы не связывался.
***
Воздух в хижине Нуклета был тяжёлым, пропитанным запахом прелого мяса, йода и чего-то остро-кислого, что обычно исходит от вскрытого самохода, чей кишечный тракт начал гнить.
– Ещё неделя, ликвидатор. Не меньше. Твои собственные хрящи сейчас держатся друг за друга только на честном слове и моем клейстере.
Старик сидел у очага, который больше напоминал пульсирующий желудок. Старик помешивал в костяном котелке бурую жижу. Его пальцы, длинные и узловатые, двигались с пугающей ловкостью.
– Тот летун… – Стробель покачал головой. – Кто он?
– Не «он», а «она», – Нуклет обернулся, блеснув единственным глазом. – Лигейя. Самая быстрая тварь, что мне доводилось видеть. Правая рука Иезекииля. Тебе повезло, парень. Обычно она оставляет лишь обглоданные кости.
– Кто такой этот Иезекииль? Ещё один костоправ-недоучка?
– Если бы! Иезекииль – хозяин Влажных петель, самопровозглашённый бог Влажных петель, хотя по его внешнему виду так сразу и не скажешь. Говорят: первое впечатление – самое верное. Ерунда это все. По крайней мере в отношении Иезекииля. Здесь он занимается многим. Покупка, продажа. Скупка краденного. Но в основном, собирает «отходы» и лепит из них то, что костоправам и в кошмарах не снилось. Но важнее другое – зачем ему понадобилась твоя побрякушка. Опиши-ка её ещё раз.
Стробель заговорил неохотно, подбирая слова:
– Тёмная кость. Внутри – пульсация, как будто там заперто чужое сердцебиение. Но холодная. Поверхность покрыта сетью капилляров.
Нуклет задумчиво покивал, помешивая варево.
– И ты не знаешь, что это?
– Не знаю.
Старик хмыкнул.
– Клянусь всеми высушенными Кураторами. Ты действительно не знаешь. Черт побери…
– Что? Чего я не знаю?
Нуклет помешал бурлящее варево, и костяной черпак глухо застучал о края котла, выбивая ритм, похожий на затихающий пульс. Старик долго молчал, глядя в багровое пламя, а затем заговорил.
– Давай-ка я расскажу тебе одну историю. Думаешь, этот твой модуль – просто игрушка? Какая-то устаревшая технология, которую давно позабыли? Как бы ни так. Вернее, так, да не совсем. Это памятник человеческой жадности, которая не смогла смириться даже с могильным червём. Понимаешь, о чем я? О, да, понимаешь. Кого я спрашиваю – ликвидатора! Вы же ходите рядом со смертью.
Стробель открыл рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его, не найдя, что сказать.
Тем временем старик продолжал:
– Лет сто назад, когда костоправы только входили во вкус и учились сращивать нервы с рычагами, в Ахероне случилась настоящая лихорадка. Богачи, эти раздутые от талеров мешки с гниющим мясом, вдруг осознали, что их золото не покупает им вечность. Они умирали, как и последние нищие в сточных канавах, – с хрипом и вонью. И тогда они призвали к себе лучших мастеров из Курсора. «Заприте нас!» – кричали они. «Выньте искру из этой дряхлой оболочки и спрячьте в сейф!» Они грезили о переносе. О том, как их великое «Я» перетечёт из изношенного, больного тела в новую, чистую купель. Костоправы обещали им горы. Обещали искусственно выращенные атлетические тела, лишённые боли и усталости. Они называли это «Великим переходом». И они платили… О, как они платили! Целые состояния уходили на то, чтобы дистиллировать их память, их страхи, их мелочные душонки – в такие вот модули, как тот, что был у тебя.
– То есть тот модуль – что? Это кто-то? Вернее…
– Да, внутри него кто-то. Вполне живой, если не испортился за столько лет, хе-хе.
– Впервые о таком слышу. Я, конечно, знал об экспериментах… Те же кураторы с их эссенцией памяти.
– Да! И они тоже.
– Так кто там? Внутри?
Старик пожал плечами.
– Этого мы не знаем. И никогда не узнаем.
Он минуту поразмыслил, глядя на варево перед собой. Черпак так и остался в кастрюле, будто был одним из ингредиентов. Стробелю совершенно некстати пришла абсурдная мысль о каком-нибудь несъедобном предмете инвентаря вроде того же черпака или к примеру, топора, из которого вполне себе можно приготовить ужин. Может, в детстве он слышал такую сказку?
Тем временем старик подошёл к кровати, навис над Стробелем, и от него пахнуло глубокой, вековой сыростью.
– Послушай совета: забудь. Твой модуль уже в Петлях. Лигейя отдала его хозяину. Связываться с Иезекиилем – это всё равно что добровольно прыгнуть в дробилку для костей. Он расчленит твою личность и пришьёт её к какому-нибудь сточному насосу, чтобы ты качал нечистоты до скончания веков.
Стробель медленно сел, превозмогая сопротивление собственного тела. Его лицо, бледное, со впавшими глазами, напоминало посмертную маску.
– Ты сошёл с ума. Свихнулся. – прошептал старик.
– В этом городе единственный способ оставаться в сознании – это расстаться с остатками разума. – Стробель опустил ноги пол. – Рассказывай, как пройти во Влажные петли, старик. И положи мне сегодня двойную порцию этого твоего клейстера. Похоже, мне понадобятся силы.
