Текст книги "Аналект (СИ)"
Автор книги: Александр Галиновский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)
7. Голова в банке
Дарваз проснулся с ужасной головной болью.
Разве он вчера пил? Разве у него есть деньги на то, чтобы купить алкоголь?
Скорее всего кто-то просто огрел его по голове и оставил валяться в грязи на мостовой.
Но такой вариант тоже не подходил, поскольку Затычка ощущал боль не в какой-то конкретной точке, а сразу во всей голове. Да что там голова – боль растекалась ниже и постепенно охватывала все его тело.
Кроме этого, Дарваз ощущал ещё кое-что: чьё-то зловонное дыхание на своём лице, а ещё мягкую влажную тряпку, которой кто-то охаживал его горящие щеки. Все это сопровождалось чавкающими звуками и непрекращающимся кряхтением.
Наконец он рискнул разлепить один глаз… И почти сразу был ослеплён. Ему в лицо ударил яркий солнечный свет. Однако в этот краткий миг Дарваз успел рассмотреть огромное волосатое нечто прямо перед собой. Это и был источник зловония, чавкающих звуков и, что самое противное, – липкой влаги на его лице.
Бродячий пёс слизывал остатки ангельской крови у него со щеки и со лба.
– А ну пошёл прочь!
Философ с отвращением оттолкнул пса, который тут же поспешил убраться подальше. Видимо, глупая псина считала его мёртвым и рассчитывала на поживу.
В этот момент Дарваз осознал, что пёс, судя по всему, появился здесь довольно давно. Об этом свидетельствовало обилие слюны на его одежде и руках. Вытереть покрытые липкой жижей ладони об одежду (не менее липкую), было невозможно.
Затычка попытался встать.
Не было нужды в зеркале, чтобы оценить масштаб трагедии: его и без того ветхая одежда насквозь пропиталась кровью. Вдобавок к ней прилипли перья ангела – вернее, их клочки. Сила взрыва была такой, что бедного крылатого буквально разметало в стороны. Все, что некогда было говорящим, думающим существом, в один миг превратилось в облако кровавого пара, в центре которого кружился вихрь из перьев.
Пытаясь встать, Дарваз перевернулся на бок и сплюнул собравшуюся во рту горькую слюну. Она тоже была красной. Под языком и в горле застряли комки перьев.
Вот же мерзость!
Перед ним был грязный переулок, заканчивающийся тупиком. Он не помнил, как попал сюда. Все, абсолютно все, что произошло после того, как ангел заговорил чужим голосом, стёрлось у него из памяти.
Но раз он оказался здесь… Значит, по всей видимость, пришёл на своих двоих.
К несчастью, Дарваз слабо представлял себе, что именно это за переулок. Вокруг не было ничего такого, за что можно было «ухватиться» взглядом. Грязные стены, мусор, старые разбитые деревянные ящики, похожие на тару из-под спиртного – все это можно было увидеть в абсолютно любой подворотне.
Внезапно взгляд Затычки упёрся в надпись на стене, сделанную краской: «МОЧИ КРЫЛАТЫХ». И ниже: «УБИЛ ЛЕТУНА – СПАС ДЕСЯТЬ НОРМАЛОВ» и «ОРГАНИКА ПРАВИТ».
«Нормалами» именовали таких как он, обычных людей. Были ещё ангелы – их называли «летунами» или «крылатыми». Впрочем, к ангелам, без проса переселившимся с небес, отношение было далеко не лучшим. Дарваз жил на этом свете слишком давно, чтобы заметить, как год от года крылатых начинают ненавидеть все сильнее. Если два столетие назад их предков – лишённых крыльев переселенцев с небес жалели, то теперешних ангелов с каждым годом ненавидели все сильнее.
– Раньше, – кряхтел Дарваз, с трудом отлепляя собственное тело покрытой кровавой коркой лужи, – Было лучше.
И тут же рухнул обратно, впав в беспамятство.
***
Открыв глаза в незнакомом месте второй раз за день, Дарваз пришёл к выводу, что его прокляли, иначе как одна неудача могла притягивать другую?
Пред его мысленным взором замелькали недавние сцены: разлетающийся на фрагменты ангел, грязный переулок, жутковатые и вызывающие надпись на стенах… К счастью, всего этого здесь не было… Или он пока этого не видел. А то, что он видел и чувствовал – это белый потолок над собой и хорошо узнаваемый запах больницы.
Он оказался в химической лаборатории, а может, в кабинете врача. Повсюду на полках были расставлены склянки с непонятным содержимым, в центре располагался перегонный аппарат и какие-то трубки, уходящие в потолок. Справа в стене находилось большое окно, которое сейчас было распахнуто, и снаружи через него проникали привычные звуки улицы.
– Вот и славно, вот и славно. Я уж думал, вы решили остаться в луже ангельских ошмётков там, на улице.
Голос доносился сверху и звучал глухо как из трубы.
Затычка поднял взгляд. Прямо над его головой стояла стеклянная банка. Она была большая, цилиндрическая, наполненная мутноватой, желтовато-прозрачной жидкостью. Внутри этой жидкости плавала человеческая голова.
Это была голова мужчины средних лет, с аккуратными седыми усами и застывшим выражением вечного, слегка надменного удивления. Глаза головы были открыты и смотрели прямо на Дарваза, хотя их взгляд был мёртвым и стеклянным.
– Не смотрите на меня так, как будто я ваш испорченный завтрак, – произнесла голова, и её губы, конечно, не шевельнулись. Звук исходил из динамиков. – Это всего лишь средство связи. Тебе стоит благодарить меня за то, что ты вообще жив. И, кажется, даже почти цел.
Дарваз почувствовал, как желудок скрутило спазмом.
Голова в банке чуть заметно наклонилась (или это ему просто показалось).
– Ну же, господин Поступикулли, – сказала голова, – Где ваши манеры?
Дарваз был так шокирован увиденным, что не сразу понял, что голова назвала его по имени. Этот факт он осознал некоторое время спустя и мгновенно вспомнил, что злосчастный ангел, прежде чем разлететься на кусочки, также называл его полным именем.
– А! Вы пришли в себя! Весьма кстати!
Если в тот момент что-то или кто-то были способны напугать его больше, чем ампутированная голова в рассоле, то это неожиданное появление человека в медицинском халате со сверкающим инструментом в руках.
И этот человек стремительно приближался.
Дарваз поздно сообразил, что лежит на кушетке в паре локтей от пола. Он уже давно не спал на настоящей кровати. Дёрнувшись всем телом, он едва не грохнулся на пол, однако сильная рука человека в халате подхватила его и вернула в первоначальное положение.
«Рука», а не «руки», поскольку вторую руку с зажатыми в ней ножницами этот тип все ещё держал перед собой.
Сталь сверкала жутким, смертельным блеском.
Затычка зажмурился, готовый к чему угодно, однако того, что случилось после, он не ожидал.
Незнакомец со сверкающими ножницами просто обрезал завязки бинта, опоясывающего его лоб.
– А чего вы ожидали? Что я пережру вам горло?
Дарваз открыл глаза. Человек с ножницами улыбался. В его руке был бинт со следами крови.
Философ ощупал собственный лоб и не обнаружив там ни малейших признаков раны, с удивлением воззрился на человека в докторском халате. На плавающую в банке голову он предпочитал не смотреть.
– Мы… гм… с коллегой вначале подумали, что у вас рана. И – вот, наложили повязку. Оказалось, мы ошиблись. Странно, правда? Два дипломированный врача, к тому же профессора, и не смогли распознать элементарную ссадину.
Затычка пробурчал что-то малопонятное.
– Что вы говорите? – Человек с хирургическими ножницами наклонился к Дарвазу. От незнакомца пахло чем-то приятным – каким-то парфюмом, и одновременно от его одежды исходил странный, ни на что не похожий запах. Химии, растворителя…
Все ещё думая о формалине и о его свойстве сохранять мёртвые ткани, Дарваз спросил:
– Эта голова может видеть?
– Как это?
– Вы сказали «мы с коллегой не смогли распознать». Это значит, что та голова в банке не только разговаривает, но и видит?
Раздался хриплый кашель, который лишь с большой натяжкой можно было назвать деликатным. Похоже, голова в банке не собиралась терпеть, когда о ней говорили в третье лице.
– Вообще-то, – донеслось из динамика, – Можно обращаться ко мне напрямую.
Затычка только помотал головой, садясь на кушетке. Он уже начал догадываться, где оказался и кто эти люди.
Неизвестно на что рассчитывали костоправы, послав ангела на смерть. Взрыв был не настолько мощным, чтобы серьёзно ему навредить.
Стоп. Ведь он приходил в себя на улице.
Затычка вспомнил смердящего пса и надписи на стенах… Видимо после этого он опять отключился.
– Мне надо идти, – сказал Дарваз, ставя ноги на пол.
Однако, он переоценил свои силы, поскольку внезапно нахлынувшее головокружение заставило его покачнуться и в буквальном смысле снова уложило на кровать.
Что со мной, пытался сказать он, но вместо слов рот наполнился вязкой слюной, которая потекла по щеке, заливая подушку.
Человек в докторском халате нахмурился.
Голова что-то сказала.
А затем наступила чернота.
8. Ад тебя помнит
И вновь ему снились нездешние огни, дым костров и непроглядная, глинистая тьма, в которой было легко затеряться. В каждом предыдущем сне он слышал крики о помощи, стоны и голоса, взывавшие к нему из глубоких колодцев, однако теперь вокруг царила тишина.
Понемногу его глаза привыкли к темноте, и он смог разглядеть впереди некие фигуры. Они дрожали, то сливаясь друг с другом, то вновь разъединяясь, их движения напоминали ленивый перекат волн. И, как у волн, у них не было формы.
Цепенея, Дарваз вглядывался в это новое нечто, гадая, как скоро тёмный прибой достигнет его самого. Вместе с тем он чувствовал, как наружу из грудной клетки рвутся слова. Как будто с однажды втянутым ядовитым воздухом в его груди поселился другой человек. Незнакомец, который теперь подчинил его волю и разговаривал его губами.
– Сны нам не принадлежат, – произнёс он медленно холодеющими устами, – Можем ли вы сказать, что являемся хозяевами в своих собственных сновидениях?..
***
Дарваз проснулся, вскинувшись от мучившего его кошмара.
Мир вокруг был погружен в полумрак.
Поначалу он подумал, что не проснулся на самом деле, а всего лишь шагнул из одного сна в другой. Мысль была дикой, фантастической, но не настолько, как могло показаться. В конце концов разве он только что не чувствовал, как его губами говорил кто-то другой?
Сны об огне и дыме беспокоили Дарваза и раньше, то сегодняшнее видение было иным. Новым, и куда более жутким.
Почему-то ему вспомнился эпизод из детства, когда родители взяли его на первую (и последнюю) в жизни театральную постановку. Поначалу наблюдать за игрой актёров было интересно и даже весело, однако затем, в середине первого акта, пьеса неожиданно превратилась в игру со зрителями.
Ах, как это необычно – втянуть в свою игру обывателей из зала!
Многим это понравилось. Но не Дарвазу. Он вжался в кресло, стараясь стать как можно более незаметным, и с ужасом смотрел, как актёры обходят ряды зрительного зала, выдёргивая то одного, то другого зрителя. Их поспешно переодевали, нахлобучивали на голову парик и вручали листок с репликами. От одной мысли, что ему придётся выступать, у Дарваза подступала к горлу тошнота. Наверное, так чувствует себя приговорённый к смерти. Между тем актёры, шедшие между рядов в поисках жертвы, продвигались все ближе. Дарваз уже представлял себе, как его выдёргивают с места и заставляют произносить глупости…
Наверное, он был слишком увлечён собственными страхами, поскольку не сразу понял, что слышит крики. А может, и не было никаких криков, и все произошло настолько неожиданно, что кричать ни у кого из присутствующих просто не было возможности… Когда Дарваз открыл глаза (а он крепко зажмурился, ожидая неминуемого), театр пылал.
Очевидно, пожар начался где-то на верхних ярусах, поскольку балкон и перекрытия крыши ярко горели, и вниз с них сыпались искры. Пожар пока не достиг зрительских мест, но одного вида пламени хватило, чтобы началась паника. Повинуясь единому порыву, люди как один ринулись к выходу. В том числе и родители Дарваза.
В будущем он часто размышлял: что на самом деле произошло? Почему его бросили там, среди дыма и мечущихся в панике людей? Думал – и не находил ответа.
Насколько стало известно позже, один из людей упал, и его мгновенно затоптали. Это создало затор, который очень быстро вырос до невероятных масштабов. Теперь напирающая сзади толпа подминала под себя тех, кто был впереди. Люди кричали, молили о помощи.
У выхода образовался завал из тел, поэтому открыть двери стало невозможно. А сверху сыпались уже не искры, а куски горящих перекрытий…
Как и тогда, в театре, Дарваз ощущал смесь растерянности и страха.
Один. Один в темноте…
Осмотревшись, он выяснил, что по-прежнему находится в том странном помещении, где пришёл в себя второй раз. В больнице? В лаборатории? Он и представить себе не мог, что в подобных местах может быть темно. Лаборатории любых видов ассоциировались у него с чистотой, белизной и – главное, – ярким светом. На мгновение Дарваз испугался, что его приняли за мёртвого и отправили в морг или куда похуже.
Он лежал на кушетке, которая ощущалась на удивление удобно. Вообще, все здесь казалось довольно гостеприимным, даже домашним – начиная с мягкого света уличных фонарей, падающего сквозь окно и заканчивая тенями, движущимися по потолку высоко над головой. Когда вот так он в последний раз смотрел на потолок? Когда вообще спал в настоящей постели? И вновь нахлынули воспоминания, только сейчас к чувству горечи примешивалась лёгкая нотка грусти. Что ж, одна ночь в тепле на настоящей кровати ему не повредит.
Дарваз приподнялся на кушетке, чтобы лучше разглядеть помещение. Это и в самом деле была лаборатория. Кругом находились склянки с химическими ингредиентами, растворами и прочим, а в центре помещался большой стол с многочисленными аппаратами, снабжёнными стеклянными трубками и множеством металлических деталей. Сейчас все это тонуло во мраке. Лишь скудные отблески света отражались от стекла и стали там и тут, создавая ощущение лабиринта.
– А, проснулись!
Дарваз повертел головой, отыскивая источник шума, и обнаружил склянку с головой, стоящую высоко на полках у соседней стены.
Не иначе, предмет интерьера, пришло ему на ум. Банка действительно стояла между двумя декоративными статуэтками. Сейчас их формы терялись во мраке, однако Затычка догадывался, что это некие декоративные украшения, настолько же бесполезные, насколько неуместные среди строгости медицинской лаборатории. Не для того ли их поставили, чтобы разбавить общий мрачный тон?
Дарваз хохотнул. Смешок вышел совсем не весёлым, скорее похожим на хмыканье, однако голова в банке мгновенно отреагировала:
– Что смешного, – спросили из репродуктора.
Интонации были скорее констатирующие, чем вопросительные, наверняка потому, что за годы отсутствия практики «Голова» утратила умение правильно подбирать тон.
По правде сказать, больше она не пугала, эта голова в банке. Не чувствовал Дарваз и сочувствия. В мире, где почти все механизмы состоят из костей, плоти и кожи, отделённая от тела человеческая голова в формалине не должна кого-то смущать.
Даже если она говорящая.
Дарваз подумал о том, что уже начал привыкать к этому кряхтению. Интересно, насколько голос соответствовал тому, что был у тела при жизни?
– Вам не кажется это забавным? Я здесь, под охраной головы без тела. Или ваш хозяин уверен в твоём умении заговаривать зубы настолько, что готов оставить меня на попечении кого-то, у кого нет ни рук, ни ног?
– Попросту говоря «обрубка», так? И он мне не хозяин.
Дарваз пожал плечами. Затем, догадавшись, что в темноте его движение было незаметно (если голова вообще могла видеть), сказал:
– Что станете делать, если я захочу уйти? Погонитесь за мной? Или вы умеете парить в воздухе подобно ветрокрылу?
На мгновение Дарваз представил себе рой таких голов, которые парят в воздухе как птицы. На самом деле все это было не так далеко от реальности, ведь костоправы могли сделать все что угодно с любой плотью. Возможно, такие головы смогли бы доставлять послания, работать курьерами и даже выполнять работы на высоте.
– Вас никто здесь не держит, если что, – огрызнулась голова.
– Значит, я волен уйти?
– Когда угодно. Мы не какие-то тюремщики.
– Странно слышать такое от того, кто работает на косторавов.
Голова в банке вздохнула. Или Дарвазу это только показалось? Конечно, у его собеседника не было ни лёгких, ни горла. Можно ли не имея органов дыхания подражать звуку вдоха?
– Ложитесь и укройтесь, – внезапно прошептала голова.
– Что?
– Просто ложитесь. Одеяло на голову!
Дарваз подчинился. Откинувшись на кушетку, он натянул тонкое одеяло до самой макушки, оставив лишь небольшую щель. Через неё было прекрасно видно окно и то, что за ним.
Наблюдать за ночным городом с такого ракурса было не совсем удобно, но он видел край тёмного неба и огни высотных зданий вдалеке.
Дарваз уже хотел спросить, что происходит и не был ли приказ лечь и укрыться очередной шуткой, как друг окно озарилось чуть слабым светом. Затем с обратной стороны стекла показался ветрокрыл размером с некрупную птицу. Его винты, состоящие из плоских костей и хрящей, беззвучно вращались.
Включилась лампа. Это было что-то вроде прожектора, испускающего узконаправленный луч. Луч двинулся по помещению лаборатории. Свет скользил по склянкам и реторам, высветил металлические трубки перегонного аппарата, на секунду замер на чернеющей одиноким темным пятном вентиляционной решётке.
Все это время ветрокрыл неподвижно висел за окном.
Луч двинулся дальше. Скользнул по полкам, не задерживаясь, миновал голову в банке, которая выглядела совершенно обычно – насколько может выглядеть заспиртованная в формалине часть тела.
Наконец луч прошёлся по кушетке и одеялу, под которым прятался Дарваз. В последнюю минуту Затычка прикрыл слишком широкую щель, оставив крохотное отверстие. Он видел, как луч света пересёк комнату раз, другой. Все это время ветрокрыл висел в воздухе. Со всего места Дарваз мог различить переплетения нервных волокон там, где они образовывали центр управления, а также боле широкие костяные наросты, переходящие в тончайшие лопасти.
Луч света в последний раз скользнул по склянкам, полкам и одеялу, а затем ветрокрыл так же беззвучно отдалился от окна и исчез в темноте.
Все это напоминало инспекцию с целью найти что-то… Или кого-то. Уж не Дарваза ли? Сначала происшествие с ангелом, теперь вот это… Дарваз настолько задумался о всех окружавших странностях, что едва не пропустил ещё одну, едва ли не самую крупную: как голова в банке узнала о приближении ветрокрыла?
И вновь его посетила страшная догадка: неужели все это было подстроено? Тогда зачем, спрашивается, было прятать его от ветрокрыла?
Летуну достаточно было лишь зафиксировать присутствие Затычки, а спустя секунду дверь лаборатории штурмовали бы капторы в полном боевом облачении…
В этот момент дверь в помещение действительно распахнулась, и Дарваз, который успел сесть на кушетке, в буквальном смысле подпрыгнул.
В помещение ворвался тот человек, которого он встретил здесь днём. Его волосы были растрёпаны, рубашка наброшена прямиком на голое тело. В каком-то полузабытьи Дарваз отметил тот факт, что верхняя пуговица на ней болтается на одинокой нитке, а её соседка и вовсе отсутствует. Было сложно поверить, что происшествие с пуговицами случилось когда-то раньше, ведь никто не стал бы надевать такую рубашку. Сие значило, что этот человек лишился пуговиц только что. Видимо, собираться ему пришлось в спешке.
– О! – глаза Дарваза округлились, – Вы ночуете… здесь?
– В этом ничего такого, – проскрежетала Голова, – Иногда для наших исследований необходимо круглосуточное присутствие. Проще спать в здании, в незанятом помещении внизу, чем ехать через весь город…
– Тебе легко говорить, – ответил человек, – Ты-то не спишь.
И вновь голова издала что-то вроде смешка.
Дарваз встал с кушетки.
– Ну вот что, – сказал, он, – Спасибо, конечно, за гостеприимство, но кажется, мне пора. Тем более, кхм… вроде бы я относительно здоров для того, чтобы валяться без дела.
– Об этом я и хотел поговорить, – неожиданно сказал человек в рубашке, – Похоже, у нас гости. И они явились за вами.
9. Змея, притворившаяся верёвкой
Долгое время Амбротов не мог уснуть. Надо было ехать домой, подумал он. Впрочем, для этого уже было слишком поздно. От одной мысли о том, чтобы выйти в тёмную ночь, искать подходящий самоход и двадцать-тридцать минут трястись в нем по пути на другой конец города, ему становилось неуютно. Нет уж, лучше без сна, но здесь, в тепле. К тому же не было никаких гарантий, что дома он сможет уснуть.
Вот уже месяц или около того его преследовала бессонница, а если сомкнуть глаз все же удавалось, ему снились кошмары: какие-то чудовищно уродливые лица, заледеневшие стены, составленные из угловатых блоков и тёмные небеса, в которые он без конца падал. Это было странно. До наступления сорокалетия ему никогда не снились кошмары, однако теперь он видел их постоянно. Почти каждую ночь он просыпался в холодном поту, вздрагивая, будто продолжал убегать от своих призрачных преследователей.
Может, он заболел и сам не знал об этом? Как врач, Амбротов знал о болезнях достаточно, чтобы научиться опасаться любых подозрительных симптомов. К бессоннице примешивалось чувство необъяснимой тревоги. Было ли оно следствием отсутствия сна или наоборот, его причиной?
В нашей жизни вообще мало вещей, в которых можно быть уверенным. И одна из них – смерть.
Так говорил его отец, тоже врач. Работа привела его к костоправам, но он не задержался у них надолго. Может поэтому собственный путь Амбротова-младшего к ним был настолько сложным?
В лаборатории не было и не могло быть настоящий кровати, поэтому он пользовался раскладушкой. Она стояла у окна, поскольку это бы единственный уголок, где нашлось достаточно места. Как и все окна в здании, это не имело штор, и свет с улицы свободно проникал сквозь немного пыльные стекла, расползаясь по потолку желтоватыми блеклыми пятнами. Они напоминали очаги болезни на бледной коже. Часто, глядя вверх, Амбротов представлял себе, что лежит под гигантским пологом из органики, ещё не до конца преобразованной в вещи и механизмы. Это могла быть кожа, кости, снежно-белые хрящи. Позже, будучи соединёнными вместе, они станут веерокрылыми или велописнами, или сотней других, ещё более хитроумных устройств, но пока это были лишь составные части – безликие и бездушные.
Собственно, это и было то, чем они здесь занимались, и работа с плотью и кожей не казалась Амбротову чем-то отвратительным. Да что там, его напарником была живая голова! Так что мысль о покрытой пигментными пятнами коже над головой в качестве потолка даже… успокаивала.
Рядом с раскладушкой стоял стул с накинутыми на него вещами – рубашкой и брюками. В полумраке он казался карликом, забывшим у ложа, будто немой часовой.
Интересно, размышлял он, сколько вот так человек может лежать без сна, пока усталость не возьмёт своё? Сколько человек способен вообще обходиться без сна? Не больше недели. Конечно, он не бодрствовал всюночь. Он знал, что под утро сон наконец придёт, и его сморит тяжёлая, душная усталость. После такого «отдыха» было ещё тяжелее, и он шёл в лабораторию с налитыми кровь глазами, тяжёлыми веками и больной головой.
Лаборатория. Первое время он хотел установить раскладушку там. Однако вид мёртвой головы в банке, а также других частей тела, рассортированных по ёмкостям разного размера, почему-то тревожил его. Особенно после того, как Голова несколько раз принималась бормотать что-то прямо посреди ночи. В первую ночь Амбротов буквально вскочил, объятый ужасом и ему понадобилось время, чтобы понять, ЧТО он на самом деле слышит.
Вспоминать об этом было жутко, но куда более страшной была постоянная мысль, что это может повториться. Поэтому Амбротов без сожалений ушёл на нижний этаж. Здесь тоже была своеобразная лаборатория, но ею почти не пользовались. Сейчас почти весь нижний этаж был отведён под склад. Мебель, а также медицинские приспособления здесь лежали в коробках. Они были выстроены вдоль стен. Амбротов представлял себе, что дрейфует в океане среди глыб льда, настолько эти коробки были похожи на гигантские айсберги.
Окончательно осознав, что сон не идёт к нему, Амбротов встал с раскладушки (при этом она отвратительно заскрипела) и прогулялся по помещению. Он хотел подойти к окну, но передумал, вспомнив увиденное накануне – когда ангел буквально взорвался у него на глазах.
До этого дня Амбротов и не подозревал, что такое возможно. Кто-то явно задумал убить несчастного и не пожалел для этих целей ничего. Ведь ангел был самым настоящим, живым существом. Кто-то переделал его, изменил, создав ходячую оболочку для бомбы. И этим «кем-то» без сомнения, были костоправы.
Впрочем, подумал Амбротов, без таких, как он сам и его напарник, даже таким гениям, как костоправы не соорудить ничего подобного. Того ангела явно сделал биомеханик, возможно, вырастил специально, как они с Головой выращивают клетки, ткани и отдельные органы, а затем придал вид полноценного, живого существа. И все для того, чтобы предполагаемая жертва до последнего момента не подозревала об уготованной ей участи.
Подобное было как раз в стиле костоправов. Также вполне возможно, попыткой помочь этому человеку Амбротов вторгся в планы работодателей. Он лишь надеялся, что не настроил тем самым их против себя. Ведь не мог он, в самом деле, бросить того человека на улице…
Только сейчас он понял, что был единственным, кто вообще обратил внимание на происходящее. Другие прохожие просто шли мимо. Неужели скрытность и пренебрежение были заложены в характере ахеронцев? Амбротов не знал. Все, что ему было известно – это то, что рано или поздно он должен будет выставить безымянного гостя – пока сюда не явились капторы.
Пожалуй, сие стоило сделать ещё до утреннего кофе.
Подумав о кофе, Амбротов решил заварить чашку напитка и выпить её прямо сейчас, раз уж ему все равно не спится. К тому же учёные будто бы утверждали, что в отдельных случаях кофе не будоражит, а наоборот, помогает сну. Он и сам был учёным, но затруднялся сказать, какие именно «светлые умы» давали подобные рекомендации.
Амбротов прогулялся вдоль стены, где стояли коробки. Возможно, в них находились образцы исследований для отправки костоправам, но сказать по какой причине они застряли здесь и почему так надолго, Амбротов не мог. Наверняка о них просто забыли, а затем забыли о тех, кто должен был помнить… и так далее. Костоправы ни с кем не общались напрямую, всегда взаимодействуя через своих посредников и редко когда цепочка таких связей состояла из одного-двух звеньев.
Амбротов в который раз пообещал себе проверить содержимое коробок утром, но понял, что обещание так и останется всего лишь словами.
На одной из коробок стоял маленький поднос, чашка и кофейник. Наливая кофе в покрытую старыми разводами чашку, он неожиданно услыхал некий звук.
Не то, чтобы до этого в лаборатории царила абсолютная тишина.
Снаружи постоянно доносились какие-то звуки. Но в том-то и дело, что все они были хорошо узнаваемы. Некоторые он даже ожидал услышать, будучи уверенным, что те или иные из них придут в определённое время: звуки малых и крупных самоходов, гудки громыхал, мелодичная трель велоспинов. Все это сливалось в причудливую и необычную симфонию, будто бы написанную одним из тех древних композиторов, которых тогда считали «новаторскими». Они использовали механизмы и инструменты из металла и рога; сейчас бы на их месте были бы плоть, кости, ногти, хрящи.
Однако этот звук отличался от других. Больше всего он напоминал шорох или тихое царапанье… Так, будто провели металлической щёткой по бетонной стене.
Амбротов прислушался, однако звук не повторился.
Странно. Может, снаружи начался дождь и это его капли барабанят о металл карниза? Впрочем, на дождь это было мало похоже. Не могла это быть и случайная птица – птиц в Ахероне не видели очень давно.
Возможно, один из ветрокрылов сбился с курса и пролетел слишком близко к окну? Иногда старые, отслужившие своё модели, попадали в неприятности, врезаясь в стены зданий и даже в людей. Подобное случалось крайне редко, но все же случалось.
Стоило проверить. С чашкой в руке, Амбротов проследовал к окну. Он и сам не мог сказать, что его насторожило в этом звуке. Может, он был слишком необычным? Или просто глубокая ночь – не время для подозрительных шумов?
Окна первого этажа были узкими и высокими. Они располагались парами по двое через равные промежутки. Амбротов всегда подозревал, что изначально они задумывались так, чтобы в них помещались витражи, однако теперь вместо россыпи цветного стекла в оконных рамах находились обычные стекла.
На какой-то миг, оказавшись у самого стекла, Амбротов ощутил… даже не тревогу, а самый настоящий страх. В этот момент странный звук снаружи повторился.
Что это было? Случайный шорох? Или кто-то действительно скрёб по бетонной стене?
Он оставил кружку в сторону, с неудовольствием отметив, что постаментом для неё стал ещё один ряд ящиков. По всей видимости эти ящики стояли здесь слишком давно, некоторые из них просели под собственной тяжестью, другие покрылись слоем пыли… Амбротову пришлось протискиваться в небольшой проем между ними, а затем становиться на носки, перегнувшись через верхние ящики, чтобы выглянуть в окно.
На первый взгляд за ним все было как обычно. Все тот же двор, лужайка и дорожка, ведущая ко входу в здание. В скудном свете фонарей тени от предметов казались размытыми, вытянутыми, будто между Амбротовом и внешним миром было не одно, а десяток стёкол, и каждое искажало перспективу.
И ни следа чего-то, что могло бы быть источником странного звука.
А затем Амбротов неожиданно увидел, как одна из теней внизу под окнами переместилась.
***
В детстве Амбротов любил спрятаться под одеялом с фонариком в руках и читать книгу. Не то, чтобы он вынужден был это делать. Отец, хоть и не одобрял увлечения сына приключенческими книгами, да и художественной литературой в целом, не запрещал ни того ни другого, полагая, что интерес этот пройдёт, как только сын повзрослеет.
Самому же мальчику идея иметь своё убежище казалась естественной. Такой же естественной, как желание убежать от реального мира, где были школа и родители, серость будней и непредсказуемость будущего.
Выражаясь фигурально, тот маленький фонарь, позволявший видеть под одеялом текст, стал его проводником в совсем другой мир. Мальчик представлял себя одним из героев книг. Вместе с другими персонажами он преодолевал пески пустыни, парил в облаках среди летающих городов и спускался в самые глубокие впадины на дне океана. И все это время крохотный фонарик был ему надёжным спутником.
Его отец всю свою жизнь отходил ко сну сразу после заката, а вставал с первыми лучами солнца. Амбротов-старший был экономным до скупости и считал излишеством тратить деньги на электричество без особой на то надобности. Кроме их с отцом никого в доме не было. Слуг они не нанимали, поскольку и это считалось слишком расточительным, а мать… Она бросила их давним-давно. Уехала в другой город с мужчиной, с которым до этого работала. Она изредка писала, но в тех письмах речь шла лишь о её новой жизни – и ни слова о том, скучает ли она по своей прошлой семье и как скоро планирует вернуться. Не было даже обычных вопросов об учёбе и успеваемости.
