Текст книги "Аналект (СИ)"
Автор книги: Александр Галиновский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
29. Клик-клик-скрип
Согласно человеческим представлениям о возрасте, Исихос уже вступил в пору отрочества, но по ангельским меркам он все ещё оставался ребёнком. Исихос был из Нового поколения крылатых – из тех, кто родился уже здесь, на Нижней земле.
От своего деда он слышал истории о том, что ещё пару столетий назад ангелы жили на Небесных островах. Их общество было жёстко разделено на тех, кто был вправе иметь крылья – истинных ангелов, и тех, у кого это право отняли. Последним удаляли крылья в младенчестве, лишая тем самым права считаться настоящими ангелами; всё, что им оставалось – это наполненная лишениями и тяжёлым трудом жизнь изгоев. Исихос мало интересовался историей, частенько пропуская слова деда мимо ушей, однако даже ему была очевидна несправедливость такого порядка.
В итоге почти все бескрылые переселились в Нижний мир – на землю, навсегда оставив Небесные острова. Здесь они основали поселения, где жили по сей день.
Однако разделение на «крылатых» и «бескрылых» вернулось, хотя было вызвано другими причинами. На Нижней земле вновь образовалось как бы два общества – из тех, первых бескрылых, кто рискнул попытать удачу и спустился с небес на землю и новых крылатых – их потомков, которым позволили оставить крылья. И вот теперь уже новые крылатые смотрели свысока на своих дедов и прадедов, которые казались им пережитком прошлого.
Малкион, дед Исихоса, был из первой волны переселенцев. Там, на Небесных островах, он был врачом и по большей части занимался тем, что вправлял суставы и сращивал кости рабочим из числа бескрылых.
Здесь же его работа заключалась в другом. Живя на Небесных островах, ангелы и не подозревали, с какими опасностями они столкнутся внизу. В первую очередь это были новые, ранее невиданные болезни. Разрушение суставов, вызванное бо́льшим атмосферным давлением, болезни позвоночника, конечностей… а ещё опухоли. Никогда до этого ангелы не страдали ничем подобным. Теперь же у каждого третьего появлялись новообразования. Иногда они вырастали за одну ночь и в самых неожиданных местах. Именно последнее стало наиболее частой причиной, по которой к Малкиону шли пациенты – как бескрылые, так крылатые. Как оказалось, последние были даже более подвержены новым заболеваниям, чем старшее поколение.
С самого утра у палатки старого Малкиона выстраивалась очередь. Час за часом Малкион осматривал старых и новых пациентов, срезал опухоли, обрабатывал раны, менял повязки, прописывал лечебные настои и мази. Обычно Исихос ему помогал. Для молодого шестнадцатилетнего ангела это было не самым увлекательным занятием, но мальчик не жаловался, поскольку с самого раннего детства знал, что работа его деда важна как ничто другое.
Сегодняшний день был похож на другие.
Но если он похож, рассуждал про себя Исихос, как он может быть хуже, чем остальные?
Наверное, из-за того, что с утра у палатки Малкиона выстроилась куда более длинная очередь, чем обычно.
С каждым днём их становится все больше, подумал мальчик.
Подкачало и утро. Оно выдалось промозглым и безнадёжно серым. Густой, пепельного цвета туман полз по стылой земле, цепляясь за влажную траву и грубую ткань палаток. Солнце так и не смогло пробиться сквозь тяжёлую свинцовую пелену облаков, отчего казалось, будто ночь не ушла, а лишь слегка выцвела, оставив после себя холодные сумерки. В такую погоду хотелось остаться дома, в палатке, а не бежать куда-то по поручениям Малкиона, которому требовалась то свежая ветошь, то тёплая вода, то марля на повязки. Самыми неприятными минутами во всем этом для Исихоса были последние, когда приходилось отмывать окровавленные пропитанные гноем бинты, а затем относить ведра зловонной жижи за пределы ангельского лагеря.
У входа в шатёр Малкиона уже собралась очередь. Сгорбленные фигуры бескрылых стариков, кутающихся в плащи, перемежались с рослыми силуэтами нового поколения. Молодые крылатые нервно переминались с ноги на ногу, то и дело зябко передёргивая роскошными, но совершенно бесполезными в этом густом воздухе крыльями. Никто не спорил за место и не пытался пройти первым – перед лицом неведомой скверны, поражавшей их тела, стиралась даже въевшаяся в кровь гордыня.
Внутри палатки воздух был пропитан запахами горьких целебных трав, жжёного спирта и сырой, солоноватой крови. Скудный утренний свет едва проникал через узкое оконце под самым куполом, выхватывая из полумрака импровизированный операционный стол – по сути, простую деревянную лавку.
Исихос, сосредоточенно хмурясь, кипятил инструменты на небольшой медной жаровне и раскладывал чистые льняные отрезы. Малкион, чьё лицо избороздили глубокие морщины, уже склонился над первым пациентом – молодым крылатым, чью плоть уродовал чудовищный багрово-сизый нарост. Опухоль вздулась на левой стороне шеи, уродливым бугром заходя на челюсть и мешая ангелу дышать.
– Скальпель, – глухо бросил старик, не отрывая взгляда от пульсирующей плоти.
Исихос привычно вложил холодную рукоять в протянутую ладонь. Старый врач сделал точный, выверенный десятилетиями практики надрез. Мальчик приготовился промачивать сукровицу, ожидая увидеть привычный гной или разросшуюся хрящевую ткань, но из раны не вытекло ни капли. Малкион нахмурился, раздвигая края разреза металлическими расширителями. Внутри, сцепленные друг с другом паутиной почерневших капилляров, плотными рядами покоились крошечные, поблёскивающие предметы.
– Чашу. Живо, – скомандовал бескрылый.
Орудуя тонким пинцетом, он начал извлекать из раны эти странные образования. Одно за другим они падали на металлическое дно медицинской чаши со звонким, совершенно неорганическим стуком.
Это были миниатюрные стеклянистые колбочки, наполненные густой алой жидкостью. Огранённые, словно драгоценные камни, полупрозрачные и пугающе симметричные, в мерцающем свете жаровни они напоминали спелые зерна граната. Когда нарост был полностью вычищен, а края плоти стянуты суровыми нитями, Исихос ошеломлённо заглянул в чашу. На дне блестело не меньше полусотни этих дьявольских семян.
Но времени на расспросы не оставалось – за пологом ждали другие. Следующим на стол лёг сутулый бескрылый из первого поколения переселенцев. На его щеке, прямо под скулой, образовалась каменистая, неестественно твёрдая опухоль.
Когда лезвие Малкиона вошло в натянутую кожу, раздался резкий, скрежещущий звук, от которого у Исихоса по коже побежали мурашки. Металл звякнул о металл.
Старый врач замер. Его руки, обычно не знающие дрожи, напряглись. Отложив скальпель, он взял зажим и осторожно погрузил его в кровоточащую рану. Секунду спустя на свет появилось крошечное латунное колесо. За ним последовало второе, затем из плоти был извлечён целый узел сцепленных механических шестерёнок, покрытых сукровицей. Опухоль служила коконом, скрывавшим в себе механику, которая прорастала прямо сквозь кости и мышцы ангела.
Малкион молча бросил шестерёнки на поднос.
Пока старик накладывал на щеку бескрылого плотную повязку, пропитанную горьким обеззараживающим отваром, Исихос отступил на шаг. Воздух вдруг показался ему тяжёлым от запаха ржавчины и увядающей плоти. Мальчик поднял взгляд от окровавленного подноса и посмотрел в дальний, самый тёмный угол палатки.
Там громоздился старый, кое-как сбитый из потемневших от времени досок шкаф. Для любого случайного гостя это место могло бы показаться причудливой лавкой старьёвщика, но Исихос знал правду: это был музей боли. Жуткая, безмолвная кунсткамера, хранящая в себе летопись их перерождения.
На грубом дереве покоились диковинные экспонаты: все те предметы, что дед извлёк из опухолей ангелов за последние годы.
В тусклом свете жаровни мерцали стеклянные трубочки – хрупкие, запаянные с обоих сторон, похожие на обломки капилляров исполинского механизма. Рядом кучками были насыпаны стеклянистые колбочки, собратья тех, что они только что достали из шеи молодого крылатого. Со временем они тускнели, утрачивая свой пугающий алый блеск и становясь похожими на мёртвые рыбьи глаза. Ниже, на отдельной полке, покоился металл. Зловещего вида шестерни – от крошечных, размером с просяное зёрнышко, до массивных, покрытых бурой запёкшейся кровью колёс – лежали вперемешку со странными металлическими зигзагами, чьи неестественно острые, геометрически идеальные углы резали глаз. Из широких плошек скалились мотки гнутой, покрытой зеленоватой патиной проволоки. В полумраке она извивалась, словно клубок застывших железных паразитов, которых Малкион день за днём вытягивал из мышц и сухожилий стонущих пациентов. Там было и многое другое: свинцовые пластинки, похожие на чешуйки, крошечные пружины, впивавшиеся в кости, мелкая медная пыль, собранная по крупицам из нагноившихся ран...
Все это мёртвое, чужеродное железо и стекло когда-то пустило корни в живых телах. Глядя на эту зловещую коллекцию, Исихос чувствовал, как по спине ползёт липкий холодок.
Иногда перерождение заходило слишком далеко. Порой трансформации бывали настолько стремительными, что никакой скальпель не успевал за ростом инородной материи; а иногда болезнь подкрадывалась незаметно, пока в один момент не становилось слишком поздно.
Ангелы – и крылатые, и бескрылые, – на глазах превращались в живые механизмы. Они все ещё дышали, их зрачки все ещё реагировали на свет, но изнутри их тела пядь за пядью завоёвывали холодные шестерёнки, проволока и гибкие резиновые трубки, по которым текла черная маслянистая жижа.
Таких несчастных называли некролюдами.
Они становились изгоями даже среди изгоев. Некролюдов гнали прочь от костров, им запрещали пить из общих колодцев, боясь, что сама вода заразится «железной чумой».
Однажды Исихос повстречал некролюда. Это произошло здесь, у палатки Малкиона.
Это была женщина, закутанная в плотный серый кокон из тряпья. Первое, что бросалось в глаза – то, насколько странно она двигалась. Её походка была дёрганой, прерывистой, словно коленные суставы потеряли былую подвижность.
Войдя внутрь, она сбросила накидку и Исихос невольно отшатнулся. Вместо одного из крыльев у неё из спины торчал громоздкий остов, отдалённо напоминающий скелет птичьего крыла, но выполненный из потемневшей меди и иссечённый тонкими жилами проводов. Перья давно опали, обнажив конструкцию, которая при каждом вдохе издавала скрежет.
Исихос увидел, как кожа вокруг металлических штифтов, ввинченных прямо в позвоночник, воспалилась и приобрела зловещий лиловый оттенок. От женщины пахло гарью и разогретым маслом.
Малкион подошёл к ней, но не взял скальпель. Он положил свою ладонь на её плечо – единственное место, где плоть ещё была живой.
– Здесь я уже не отрежу, Нирха. Нечего резать.
Женщина не плакала. Она просто повернулась и ушла.
Исихос смотрел ей вслед, на горб из тряпья, скрывающий её уродство от мира. Движения Нирхи были лишены грации; теперь это была работа плохо отлаженного автомата. Тихий скрежет металла о металл сопровождал каждый её шаг, пока она не исчезла в серой хмари за пределами лагеря.
Спустя несколько дней, когда Исихос отправился к дальним холмам за целебным мхом, он увидел её снова. Она была далеко, за пределами черты, отделявшей ангельскую резервацию от мёртвых пустошей. На фоне свинцового неба её силуэт казался изломанным, чужеродным.
Прошло две недели, прежде чем в лагерь вернулись старьёвщики. Они принесли вести, которые Исихос и так предчувствовал всем своим существом.
– Там, у Черного ручья, – рассказывал один из них, брезгливо вытирая руки о штаны. – Нашли одну из «тикающих». Совсем дошла.
Исихос отыскал это место позже. Смерть ангела всегда была трагедией, но смерть некролюда была чем-то иным – окончательным актом капитуляции плоти перед материей.
На земле не было тела. Не было бледной кожи, которую можно было предать земле, или волос, которые мог бы шевелить ветер. В неглубокой лощине лежала бесформенная, осевшая груда того, что когда-то называлось Нирхой.
Все, что от неё осталось, это сложный узел хитро закрученной проволоки. Рядом рассыпались осколки мутного стекла – быть может, остатки тех самых колбочек, что прорастали внутри неё. Медный скелет крыла окончательно сложился, переломив позвоночные штифты, и теперь напоминал старый, выброшенный за ненадобностью зонт. Ветер свистел в полых латунных трубках, заменяющих ей кости.
Никакой крови. Только несколько застывших капель черного дёгтя на серых камнях.
Исихос долго стоял над этой свалкой металлолома, пытаясь отыскать в нагромождении шестерёнок хотя бы тень той женщины, что ещё совсем недавно жила, дышала. Но железо не хранило памяти.
С той поры Исихос не ходил к Черному ручью и избегал даже смотреть в ту сторону. Он так и не узнал, что стало с останками Нирхи. «Тикающей». «Некролюда». Единственное, что он знал наверняка – это что не найдётся никого, кто прикоснулся бы к ним по доброй воле. Да и вообще, много ли было таких, кто продолжал контактировать с ангелами, когда у них появлялись первые опухоли? Молодой ангел не знал никого. То есть, никого, кроме своего деда Малкиона.
***
Через месяц после того случая Исихос все же случайно оказался у ручья, хотя и не в том месте, где обнаружил останки Нирхи. Туман не рассеивался уже несколько дней, превращая и без того изолированную от мира резервацию в слепое пятно на карте.
Ещё никогда молодой ангел не видел настолько плотного тумана. Он был похож на стены, которые воздвигла чья-то исполинская рука. Очертания предметов и людей в нем казались непостоянными и зыбкими словно рябь на воде. Именно поэтому две призрачные фигуры, возникшие на границе резервации, заставили испуганного мальчика на мгновение потерять дар речи. Ему действительно показалось, будто неким непостижимым образом Нирха восстала из мёртвых, обрела ещё более угрожающие и изломанные черты, отрастив дополнительные конечности как у паука, только из металла и шестерёнок, и теперь двигалась в сторону палатки Малкиона, одержимая лишь одним желанием: отомстить доктору, который не смог помочь.
Затем призрачные фигуры превратилась в две смутные тени, которые еле-еле проступали сквозь серую дымку. Они шли со стороны пустошей, прямо к границе посёлка. Исихос замер, пытаясь рассмотреть лучше. Даже на расстоянии было видно, что путники очень устали: они были сгорблены, плечи опущены, даже шли они как-то мучительно – скорее шаркали ногами по замёрзшей грязи.
Молодой ангел присмотрелся, ему стало интересно. Посторонние здесь появлялись редко. Он смотрел, как они вдвоём, не спеша перешли невидимую границу, отделявшую резервацию от остального мира. Страха не было совсем, только странное, немного неприятное любопытство, которое словно щекотало внутри.
Предчувствие, что чужаки направляются к шатру Малкиона, не подвело. Сорвавшись с места, мальчик в несколько мгновений достиг шатра врачевателя. Здесь он остановился, вглядываясь в туман.
Путники не стали останавливаться у костров, где сидели другие ангелы, и даже к часовым не подошли. С какой-то непонятной, даже пугающей настойчивостью они шагали прямо к палатке Малкиона.
Когда они подошли совсем близко, Исихос сам того не замечая, отошёл в тень шатра. Он ожидал услышать это: клик-клик-скрип – так скрипели и щелкали бы механизмы, проросшие сквозь тело некроюда, но увидел всего лишь пару измученных людей.
– Дедушка…
Малкион, который только-только закончил делать перевязку, тяжело встал и подошёл к внуку. Его старые глаза прищурились, он внимательно разглядывал приближающиеся фигуры.
В этот момент Исихос отстранённо подумал о том, что ещё ни разу не видел двух некролюдов в одном месте. Да что там! Он вообще ни разу не видел двух некролюдов. Если подумать, Нирха была единственной. До неё, правда, был ещё один – ангел, у которого все изменения были внутри, но его Исихос видел только мельком и издалека.
Впрочем, первоначальное удивление быстро прошло. Очень скоро Исихос понял, что перед ним вовсе не некролюды и даже не кто-то из обычных пациентов Малкиона… и даже не ангелы.
Разумеется, подумал мальчик. С этого и надо было начинать.
Не ангелы. А значит, никаких опухолей или некролюдских уродств.
В этот момент ему на ум пришла абсурдная мысль: больных, деформированных ангелов кому-то пришло в голову назвать некролюдами. Как будто болезнь делала их большими людьми по сравнению с остальным ангельским племенем. Как будто она их очеловечивала…
Боги света и тепла! Что за мысли лезут ему в голову!
Перед ним были не некролюды, а вполне нормальные, хотя и сильно уставшие, люди.
Малкион вышел навстречу гостям, вытирая руки полотенцем. Он хмурился.
На его лице отражалась работа мысли: было видно, что старик пытается вспомнить, где мог видеть двоих посетителей. Пытался – и не мог. Очевидно, ему они тоже были незнакомы.
Малкион сдержанно поприветствовал незнакомцев.
Даже Исихос был удивлён – на его памяти старик не держался настолько холодно даже с теми, кто этого заслуживал – например с ангелами, которые только притворялись больными или приходили в нему по несколько раз в надежде получить бесплатные лекарства, чтобы потом выгодно продать их.
Возможно, причиной тому был тот факт, что незнакомцы оказались людьми. Не ангелами, не бескрылыми как сам Малкион, а людьми.
Старик заговорил первым:
– Прошу прощения, я не занимаюсь лечением… людей.
Один из посетителей откинул капюшон. Под ним обнаружилось лицо молодого человека. Ему едва пошел третий десяток, подумал Исихос, что по ангельским меркам было совсем немного. Молодому ангелу по-прежнему казалось диким, что в таком «юном» возрасте люди уже вполне распоряжались собственной жизнью. Да что там! Даже его возраст – шестнадцать лет, – по человеческим меркам считался вполне зрелым.
Второй пришелец откинул капюшон вслед за первым. У него был широкая борода, почти такая же длинная как у Малкиона, и длинные спутанные волосы, сейчас грязной паклей прилипшие к щекам и носу.
Этот второй гость оказался в два раза старше своего спутника. Исихос прикинул: ему было где-то около шестидесяти, что по человеческим меркам было достаточно зрелым возрастом.
Это могли быть отец и сын, но разница во внешности не оставляла сомнений: какие бы лишения не объединили этих двоих, любой их союз был временным и вынужденным.
Заговорил младший из двоих.
– Вы – Малкион? – Спросил он, – Врачеватель?
Старик кивнул.
– Да, это я. Но не понимаю, чем могу быть полезен. Я не занимаюсь…
Второй пришелец – тот, что был постарше, поднял руку, прерывая дедушку.
Неслыханная дерзость! Исихос с расширенными от удивления глазами наблюдал, как дед подчиняется и замолкает.
– Всем известно, что ангельская и человеческие физиологии различаются, – сказал гость, – Мы здесь не за этим.
– Тогда за чем же?
– Нам нужна помощь.
Малкион помотал головой.
– Я все ещё в затруднении. Ведь только что вы сказали…
– Сейчас поймёте, – сказал молодой, снимая с плеча рюкзак.
Одним движением он расстегнул молнию и продемонстрировал содержимое.
Малкион отшатнулся.
Ещё никогда Исихос не видел деда настолько напуганным. Он незаметно подступил ближе и заглянул в рюкзак… И тоже едва не отшатнулся в ужасе. Внутри лежала отделённая от тела человеческая голова, помещённая в банку будто какой-то диковинный экспонат.
Нет, решил мальчик, не человеческая. Ангельская. Иначе эти двое не пришли бы к Малкиону.
Почти одновременно об этом догадался и сам врачеватель, а один спутников, кивнул.
– Да, все верно. Нам помощь не нужна. Но ему – потребуется.
***
– Как вы догадались?
– О том, что наша Голова некогда была крылатым? Никак. Я просто предположил.
– Предположил он, – пробурчал Дарваз, сбрасывая пустой теперь рюкзак на землю.
Морось прекратилась, но вокруг по-прежнему висела такая сырость, что обоим казалось, будто они сами стали ангелами, перенеслись на небо и теперь летели через облака плотного холодного пара, в котором невозможно было ни дышать, ни даже открыть глаза.
Вокруг в беспорядке стояли палатки, больше похожие на временное жилье. На деле это было жилье постоянное, просто у ангелов не было возможности (а может, и желания, строить что-то более монументальное). Большинство из них бесцельно бродили вокруг, бросая на незнакомцев острожные взгляды.
– Безрадостное место, – сказал Дарваз. – За те пятнадцать минут, что мы здесь, никто из них даже не удосужился посмотреть на небо. А ведь там их родина, там их дом.
– Не для всех, – ответил Амбротов.
Он опустился на землю рядом.
– Многие родились уже здесь, на земле. Кто именно, догадаться не сложно – бескрылые – из первых поселенцев, крылатые – «здешние» ребята.
– Теперь им не удаляют крылья как раньше, а нижняя земля для них не под запретом, и всё равно – взгляды устремлены вниз.
– Возможно, взгляды устремлены вниз, потому что так проще, – негромко отозвался Амбротов, провожая глазами очередную фигуру.
Он помолчал, разглаживая ладонью ткань штанов, а затем неожиданно спросил:
– Тот ангел... Тот, что разлетелся на куски прямо на площади. Вы знали его? До того, как…
Дарваз, до этого сражавшийся с замком рюкзака, замер. Его пальцы, огрубевшие за последние десятилетия жизни на улице, как будто все это время ему пришлось заниматься тяжёлым трудом, на мгновение остановились, но он даже не поднял головы.
– С чего бы мне его знать? – буркнул он. – Все эти проклятые ангелы выглядят одинаково. Безволосые, черт возьми. Никогда бы не подумал, что половину индивидуальности нам придают брови и линя волос над лбом.
Некоторое время он молчал.
– Нет, того ангела я не знал. Теперь мне кажется, что он был не просто пустотелой куклой, муляжом. Им управляли.
– Управляли?
Дарваз кивнул.
– Я слышал голоса. До того, как… Как будто кто-то говорил через него. Кто-то, кого рядом не было.
– Управляли удалённо?
Дарваз наконец справился с рюкзаком и тяжело вздохнул, утирая со лба капли осевшей из воздуха сырости. Немного подумав, он добавил:
– Это была просто оболочка. Пустой сосуд, обтянутый кожей и перьями. Знаете, как бывает: форма есть, а содержания – ни на грош. Всего лишь ходячий манекен, перчатка на руке кукловода.
Амбротов нахмурился, обдумывая ответ.
– Если это был пустой сосуд, значит, кто-то очень умелый превратил его в живую бомбу.
– Те, кто умеет надувать эти оболочки, умеют их и лопать.
– Костоправы?
Однако Дарваз лишь пожал плечами.
Некоторое время оба молчали. Тишину перевал Дарваз.
– Кто бы мог подумать, оказалось, наша голова принадлежала ангелу. Вы давно знакомы?
Амбротов пожал плечами.
– Трудно сказать. Иногда, когда я думаю об этом, у меня смого начинает кружиться голова. Всё как в тумане.
Дарваз уставился на собеседника непонимающим взглядом.
В это время один из младших ангелов, шнырявших неподалёку, сделал неуклюжую попытку подняться в воздух, но не продержался над землёй и нескольких секунд. Очень скоро он шлёпнутся всем телом прямо в грязь. Перья из белоснежных мгновенно стали черными. Когда ангел вскочил, в ярости ругаясь и пиная воздух кулаками и ногами, с него невообразимо текло.
Наблюдая за этой сценой, Амбротов улыбался. Дарваз подумал, что ещё ни разу не видел улыбки своего спутника.
– Вы всегда такой хмурый. Почему? – Cпросил он вдруг.
На самом деле Дарваз не собирался спрашивать ничего подобного. Слова сами сорвались у него с языка.
Улыбка мгновенно исчезла с лица Амбротова.
– Долгая история, – махнул рукой учёный.
– Долгая? Расскажите. Похоже, нам здесь сидеть и сидеть.
Некоторое время Амбротов молчал. Дарваз уже начал думать, что его собеседник так и не сможет начать, однако неожиданно Амбротов заговорил.
– Это касается моей сестры. Она… нездорова.
Дарваз ожидал услышать что угодно, но не это. Он уже пожалел, что спросил. В этот момент ему подумалось о том, что он сам ответил бы, если бы кто-то спросил о его семье.
Желания продолжать этот разговор не было, однако он чувствовал себя обязанным спросить:
– Несколько серьёзно?
Амбротов промолчал, глядя куда-то перед собой.
Резервация ангелов представляла собой жалкое зрелище. Все тонуло в грязи, кругом валялся мусор, остатки поломанной мебели, плетёных корзин и металлолома, который ангелы стаскивали с окраин Ахерона без какой-либо цели. Наблюдая за тщетными попытками молодого ангела отряхнуться от налипшей грязи, Дарваз понял одно – возможно, здешняя жизнь была безрадостной не просто так. Возможно, было что-то в самом характере ангелов, что делало их пассивными, неприученными к любому труду и неприспособленными к жизни на земле. Возможно, там, на Небесных островах, все было иначе, но кто знает? Дарваз недолго размышлял над всем этим. В конце концов молодой ангел схватил невесть откуда взявшуюся палку и принялся крушить одну мусорную кучу за другой.
Но как вышло, что изначально обитавшие на небесах ангелы теперь жили в дырявых шалашах и полуземлянках?
Разве не в самом их характере было стремиться всё выше и выше? И это касалось крылатых даже в меньшей степени, чем бескрылых, ведь будучи насильно лишённым чего-то, человек желает этого куда больше…
Так не должны ли бескрылые жаждать высоты? Полёта? Ответ был на удивление прост: по человеческим меркам всё так и есть, но вот загвоздка: ангелы не были людьми.
– Не время для долгих историй, так? – спросил Дарваз.
– Не время, – кивнул Амбротов, – Может, в другой раз.
– Если он настанет.
Философ пристально посмотрел на собеседника.
– Почему вы это делаете? Почему бежите? Не проще ли отдать тот предмет костоправам?
– Это ещё одна долгая история, – ответил Амбротов. – А вы сами? У вас ведь тоже непростые отношения с костоправами. С чего всё началось?
За все эти годы Амбротов был первым человеком кто спрашивал о чем-то подобном. Обычно люди обходили стороной грязного и небритого нищего, живущего в бочке, будто бродячий пёс. Словно боялись, что безумие может быть таким же заразным, как вши.
Что он мог сказать? Что его семью убили костоправы?
Не сами, конечно. Они совершили это чужими руками.
Получается, виновных нет? Раз одни всего лишь приказали, а другие – просто исполнили? Сделали свою работу.
На ком лежит бо́льшая вина? На руке, сжимающей меч? Или на разуме, который этот меч направляет?
Лишь с прошествием времени он понял, что это не так уж важно.
– В мире вообще немного по-настоящему важных вещей, – произнёс Дарваз вслух.
– Что? – не понял удивлённый Амбротов.
К счастью, философу не пришлось объяснять. В этот момент кусок ткани, сложивший занавеской на входе в палатку, отошёл в сторону и наружу вышел мальчик-ангел с ведром. Даже не взглянув на гостей, он торопливо прошёл мимо.
Спустя мгновение наружу вышел врачеватель. Амбротов и Дарваз мгновенно вскочили со своих мест.
Малкион поочерёдно окинул взглядом спутников, как будто видел их впервые, затем извлёк откуда-то из складок одеяния тряпицу и вытер руки. Тряпицу он заткнул за пояс. По следам на ней и на одежде вокруг было видно, что этот клочок материи применялся не раз. Возможно – слишком часто. Амбротов привыкший к стерильности в лаборатории, брезгливо поморщился.
– Идёмте, – бросил Малкион и вновь скрылся в шатре.
Спутникам ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.
Внутри обнаружилось совсем не то, что они ждали. Шатёр врачевателя и близко не был похож на палатку доктора, даже если бы её разложили наспех, в походных условиях (Дарваз повидал и такое).
Нет, все здесь скорее напоминало склад. Даже врачебный стол, предназначенный для операций – и тот казался скорее верстаком из какой-нибудь механической мастерской. Внутри царил медный запах… Крови? Железа? Чего-то ещё?
Было слышно, как Амбротов недовольно щёлкнул языком. Он явно осуждал беспорядок внутри. Какую пользу может принести доктор, если вокруг все настолько грязно?
Вокруг спутники видели лишь бесполезный металлолом: шестерни, звенья цепей, ржавые коленвалы и шарики подшипников, некоторые – чудовищного, невероятного размера, извлечённые из тел ангелов. Амбросов указал на свисающие с потолка цепи и молча покачал головой. Цепи были расположены аккурат над врачебным столом, так что логично было предположить, что кого-то пристёгивали к ним, чтобы… Чтобы – что? В мозгу Дарваза зрела одна догадка за другой. И что это за металлические предметы на стеллажах повсюду? Некоторые он угадал, некоторые казались ему знакомыми, а другие и вовсе не были ни на что похожи.
Сосуд с плавающей в нем Головой стоял на столе посреди множества мелких деталей. Никаких внешних признаков того, что с Головой что-то было не так, по-прежнему не наблюдалось. По внешности последней было сложно что-то сказать наверняка.
Это, к слову, стало предметом недавней размолвки Амбротова с Дарвазом.
Дарваз сунулся в мешок, где находилась Голова, а после сказал что-то вроде «кажется Голова умерла». Однако никаких признаков смерти или умирания не наблюдалось. Амбротов принял это за нелепую шутку.
Конечно, Голова уже давно была мертва… И оживлена трудом костоправов. Так что полностью мёртвой её нельзя было назвать. Однако что-то на этот раз указывало, что Затычка был прав: голова действительно выглядела так, будто её покинула та единственная искра жизни, которую вложили в неё чьи-то руки.
И вот, они были здесь. В грязной, захламлённой палатке, среди немыслимого мусора.
Малкион указал на Голову в банке. Спутники все ещё не понимали, что врачеватель хочет сказать. Оба вглядывались сквозь мутное стекло, стараясь определить: жива ли вообще сварливая черепушка.
Выяснить это можно было лишь одним способом: дождаться пока Голова заговорит. А она продолжала молчать.
Неужели это и в самом деле конец? Их преследовали вооружённые до зубов капторы, рой биомеханических насекомых и черви-переростки из канализации, однако погибнуть узнику стеклянной посудины было суждено совсем от другого. Кстати, от чего на самом деле погибла Голова?
Вопрос ещё не успел как следует оформиться в сознании Дарваза, а ему вдогонку созрел новый: что скрывает врачеватель?
Тем временем Малкион замер у столика с Головой и повернулся лицом к путникам. Точь-в-точь актёр, разыгрывающий представление перед публикой.
Но если сам врачеватель – всего лишь лицедей, а они с Амбротовым – невольные наблюдатели, то все вокруг – что? – декорации?
И Дарваз ещё раз огляделся, в любой момент ожидая, что из-за шкафов с хламом и темных ниш выступят люди с оружием.
– Что с Головой?! – почти кричал Амбротов.
В ответ Малкион лишь выгнул бровь. Вышло почти достоверно – учитывая, что у ангелов нет волос, и соответственно, бровей тоже.
– Ну же! Отвечайте!
И учёный метнулся к ангелу. Неизвестно, что он хотел сделать – вцепиться ему в глотку или, может быть, схватить за грудки, однако в этот момент ангел, нисколько не озабоченный таким проявлением эмоций, шагнул учёному навстречу.
