Текст книги "Аналект (СИ)"

Автор книги: Александр Галиновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Дарваз подошёл к зеркалу в ванной. Из глубины на него взглянул человек, которого он не видел целую вечность. С короткими клочьями бороды и в чужой одежде, он казался себе самозванцем, укравшим чужую жизнь. Возможно, решил он, так оно и есть.

– Нашёл! Клянусь всеми забытыми богами, она была здесь, прямо перед глазами! – Гулкий, торжествующий возглас Амбротова долетел из соседней комнаты, пробившись сквозь шум текущей воды.

Дарваз застегнул крутку и вышел в кабинет, на ходу поправляя непривычно жёсткий воротник. Учёный стоял посреди комнаты, сжимая в пальцах крохотный клочок бумаги. На нем было всего несколько символов, записанных в спешке.

– Ниточка, – негромко произнёс Дарваз, глядя на бумажку. – Вопрос лишь в том, куда она ведёт?

Договорить он не успел.

Снаружи, за окном, где ещё мгновение назад царила ночная тишина, раздался нарастающий, ни на что не похожий звук. Это был тонкий, вибрирующий свист – словно тысячи невидимых струн одновременно натянулись до предела. Воздух за стеклом задрожал.

В следующую секунду кабинет залил мертвенно-белый, режущий глаза свет.

Огромное световое пятно ударило в окно, мгновенно превратив уютный полумрак в операционную. Тени от книжных полок и склянок с экспонатами удлинились, заплясали по стенам уродливыми черными пальцами. В центре этого сияния, прямо за стеклом, завис ветрокрыл.

Маленький, хищный дрон едва заметно покачивался на своих винтах. Его объектив, похожий на немигающий зрачок рептилии, медленно вращался, сканируя пространство внутри.

Амбротов побледнел. Его рука с зажатой бумажкой медленно опустилась.

– Уходите от окна! – Дарваз рванулся вперёд, хватая учёного за плечо и дёргая его вглубь комнаты.

Ветрокрыл снаружи на долю секунды захлебнулся собственным свистом, и в этот краткий миг тишины Дарваз увидел, как от брюха дрона отделилась тонкая огненная игла. Время растянулось, превратившись в густой, неповоротливый клей. Он видел, как расширяются глаза Амбротова, как его пальцы комкают бесценную записку.

Окно кабинета разлетелось на куски, превратившись в мириады стеклянных стрел, прошивших воздух там, где секунду назад стоял учёный. В этот краткий миг Дарваз сумел-таки схватить банку с Головой со стола.

– Бежим! – только и успел прокричать он, выталкивая учёного в коридор.

Они ринулись сквозь облако известковой взвеси. Позади них квартира Амбротова складывалась внутрь себя, как карточный домик. Грохотали обрушивающиеся перекрытия. Пыль забивала ноздри, оседала на коже серым налётом.

Ветрокрыл снаружи заложил крутой вираж, готовясь к новому заходу. Его поисковый луч шарил по руинам, везде натыкаясь на облака пыли.

Тем временем Дарваз и Амбротов вывалились на лестничную клетку. Это произошло в тот момент, когда верхний пролёт с грохотом рухнул, окончательно похоронив под собой квартиру учёного. Дарваз, прижимая к себе банку с Головой, первым бросился вниз по ступеням. Он понимал, что передышка закончилась.

Дарваз не знал, жили люди в соседних апартаментах или же нет. Поднимаясь, они никого не видели, но это не значило, что дом был необитаем.

И все же, считал Затычка, взрывы и грохот должны выгнать жильцов из квартир.

– Здесь вообще кто-то живёт кроме вас? – Спросил он у Амбротова, когда они сбегали вниз по лестнице.

Учёный не ответил.

Он бежал, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Для кабинетного учёного Амбротов был хорошо физически подготовлен – гораздо лучше, чем Дарваз.

Спустя пару минут, кашляя и отплёвываясь, они оказались снаружи. Здесь уже начала собираться толпа, но все присутствующие были слишком увлечены зрелищем рушащихся перекрытий, чтоб обратить внимание на двоих покрытых пылью людей, выскочивших из дома в последний момент.

Отбежав на приличное расстояние, оба остановились перевести дух. Они стояли и смотрели на то, как сверху планируют клочки бумаги – всё, что осталось от библиотеки.

Атаковавший их ветрокрыл куда-то исчез. Если бы не разрушения, Дарваз усомнился бы, что вообще видел летательный аппарат. И тем не менее, происходящее не было ни страшным сном, ни видением. В какой-то момент Дарваз поднял руку и взял падающий с неба клочок бумаги. Это был титульный лист книги Амбротова «Архитектура нейро-перехода: механизмы трансплантации когнитивных матриц». Учёный рядом невесело усмехнулся.

– В конце концов мы живы, – сказал он, забрасывая рюкзак на плечо.

Ещё некоторое время они наблюдали как появляются самоходы различных служб. Прибыл и пожарный самоход, который остановился в дальнем конце улицы и замер, словно грозный зверь. Уже второй раз за день Дарваз видел это чудовище достаточно близко.

Последним к дому, рассекая толпу зевак, подкатил пассажирский самоход. Из него вышли трое. Они не были похожи на спасателей или медиков: одинаковые серые плащи, выверенные до механической точности движения, цепкие взгляды. Они не спешили входить в здание. Один из них замер, приложив руку к уху, словно прислушиваясь к радиоэфиру, а двое других начали медленный обход толпы.

– Уходим, – Амбротов резко развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь.

– Куда теперь? – спросил Дарваз.

– Не имею ни малейшего понятия, – был ответ.

23. Симфония Баха

Побывать в цитадели костоправов всегда было мечтой Баха. С раннего детства Курсор притягивал его взгляд – сначала это был робкий интерес, затем, в подростковом возрасте, когда Энлиль нашёл себя в биоинженерии, простое любопытство переросло в одержимость.

Курсор не всегда принадлежал костоправам, и это только усиливало интерес. Впрочем, Энлиль не сразу узнал и это. Первоначально ему вообще ничего не было известно о кураторах, об эссенции крови и прочем. Теперь же, имея за плечами багаж знаний и десяток лет занятий биоинженерией, он смотрел на детскую страсть с иронией. Кто бы мог подумать, что те, кто в детстве представлялся ему благородными мистиками, направлявшими все свои усилия на благо человечества, на деле окажутся расчётливыми, жадными проходимцами, представителями закрытой касты.

Ему часто снился один и тот же сон: он стоит у подножия исполинских врат Курсора. Колючий ветер забивается под воротник. Величественные шпили цитадели, отливающие мертвенно-бледным блеском полированной кости, вонзаются в багровое небо, словно инъекционные иглы. В детстве они казались ему пальцами богов, тянущимися к звёздам. Теперь он видит в них лишь безупречно спроектированные вытяжки для испарений. Он поправляет ремень походной сумки, где в герметичном контейнере покоился его «пропуск» – результат трех лет незаконных экспериментов и сотен бессонных ночей. Бах знал: костоправы не терпят чужаков, но они боготворят аномалии. А то, что он нёс внутри свинцового тубуса, было самой прекрасной и опасной аномалией, которую когда-либо порождала пробирка.

Затем сон как будто прерывался. Следующее, что он видел – это путь по мрачному коридору, который бесконечно сужается, превращаясь в просвет артерии. Вместо звуков его шагов тишину разрывает шёпот: тысячи голосов сливаются в единый гул, зачитывая последовательности нуклеотидов, словно священные мантры…

Обычно в этот момент наступало пробуждение. Бах вскакивал в холодном поту и ещё некоторое время слышал заунывный мотив песнопения. Некоторое время он даже пытался что-то записывать, делал рисунки, однако художник он был посредственный, а слова молитвы (или мантры, смотря как посмотреть), быстро улетучивались у него из головы… Чтобы следующей ночью вернуться. Вообще поразительно, что один и тот же сон может повторяться по нескольку раз. А сон Энлиля Баха повторялся не один десяток раз и при этом каждое новое сновидение было как две капли воды похоже на предыдущее.

Наверняка психолог сказал бы, что Энлиль сам создал свой сон. Нарисовал в собственном воображении Курсор (который на самом деле выглядел совсем не так), добавил зданию и окружающим его предметам детали, которые скорее подошли бы биоинженерному механизму.

Возможно, разум Баха действительно выбрасывал коленца. Возможно, сны были следствием перенапряжения или нервной болезни или… Да чего угодно.

Однако кошмар, с которым он столкнулся в Курсоре, был реальным.

После комнаты с зеркалом, за которым сидел его двойник, Бах оказался в хитросплетении коридоров. Ему связали руки за спиной и приказали молчать. Все то время, пока они шли, каптор с хлыстом пристально наблюдал за Энлилем так, словно хотел подловить на провокации.

Сам Бах все ещё чувствовал себя неважно. Однако то, что он сделал с каптором, заставляло инженера улыбаться. Сам каптор не выглядел весёлым, он только недавно закончил зажимать нос, из которого последние пятнадцать минут без остановки хлестала кровь.

Кроме них двоих был ещё двойник Баха. Этот шёл впереди. Почти неотличимая копия самого Энлиля. Интересно, смогла бы их различить, к примеру, Давлина?

Бах покачал головой.

Вряд ли он сам бы отличил себя от… этого существа.

На мгновение ему стало интересно: а что, если взять нож и вскрыть это «нечто» от подбородка до пупка? Вряд ли он увидит внутренние органы. У такого двойника нет смысла создавать органы. Наверное, это будет как разрезать кусок пластилина: просто однородная масса, из которой вылеплено это. Или он внутри полый? Но есть ли у него, к примеру, мозг? Или примитивная кровеносная система? Как например, у червей.

На некоторое время эти мысли помогли Баху отвлечься от происходящего, забыть, где он находится.

Так в последние годы и случалось. Вместо погружения в проблему он уходил в исследования. Выбирал задачу посложнее и погружался в неё с головой. Даже Давлина говорила, что он уходит от реальности. Что ж, сейчас это было не таким уж плохим выбором.

Один коридор сменялся другим. Именно таким Энлиль и представлял Курсор в детстве – лабиринтом ходов, путаницей коридоров и дверей. В самых жутких своих снах он видел Курсор в виде клубка червей или перепутанных внутренностей, которые сначала вынули из тела, а затем в беспорядке засунули обратно.

Наконец они оказались перед невзрачной дверью, и каптор толкнул его внутрь.

Это было точно такое же помещение, как и то, из которого они вышли недавно. Здесь даже имелись точно такой же стол с парой стульев и зеркало во всю стену шириной.

К удивлению Баха, каптор остался снаружи.

Уж не он ли собирался следить за происходящим через зеркало, которое, как знал Энлиль, было прозрачным с той стороны?

Его двойник, которого Бах мысленно окрестил «гомункулом» снял с его рук путы.

– Садись.

Даже голос смогли подделать.

Бах опустился на жёсткий стул.

– Эта беседа ведётся от лица Курсора, – сказал Гомункул.

От лица кого? Вы, ребята, совсем с ума сошли, хотел закричать Бах, но вместо этого просто кивнул.

Надо быть умнее.

Все же перед ним сидел он сам – его точная копия, и наверняка не только внешне. Поэтому, зная собственные сильные и слабые стороны, он мог попробовать переиграть костоправов.

В этот момент ему почему-то не пришло в голову, что раз перед ним его точная копия, то и костоправы будут осведомлены о всех его недостатках, преимуществах, скрытых желаниях и невысказанных мыслях.

Двойник закинул ногу на ногу – точь-в-точь как это делал сам Энлиль, когда готовился к долгому спору. Этот жест, такой родной и домашний, здесь, в этих стенах, выглядел кощунством.

– Ты имел дело с некой… конструкцией, – произнёс Гомункул, и в его голосе не было вопроса. – Это была некая технология, пока экспериментальная. Прототип украли здесь, в Курсоре некоторое время назад.

Бах пожал плечами.

– Через наши… мои руки проходят тысячи устройств и компонентов. Я просто не могу требовать документы на каждый.

Наверняка от внимания Гомункула не ускользнуло, как Бах оговорился. Впрочем, Давлина была мертва и не было никакой разницы что капторы подумают о её роли в их маленьком предприятии.

Гомункул задумчиво покивал как будто его посетили те же самые мысли. В этот момент настоящий Бах покосился на зеркало: можно ли было рассмотреть за ним хоть что-то, однако увидел лишь себя и своего двойника, сидящего напротив.

Зрелище было жутковатым. В этот момент Гомункул тоже повернул голову к зеркалу. Два абсолютно одинаковых Энлиля Баха воззрились на двух таких же. Можно было подумать, что в соседней комнате за стеклом сидят точно такие же двойники Энлиля Баха.

И все же некоторые отличия биоинженер успел заметить. Да, в самоходе капторы точно скопировали его внешность, одежду, причёску… Но с момента поездки прошло не меньше часа. Бах дрался с каптором и тот здорово его потрепал. Теперь на коже Энлиля – настоящего Энлиля Баха, – красовались свежие ссадины, несколько царапин и огромная гематома на шее, там, где его душил хлыст каптора. Всего этого у двойника не было.

Вот чего ни капторы ни их хозяева костоправы не могли предусмотреть – крошечных изменений. Два близнеца появляются на свет абсолютно одинаковыми, но буквально с первой минуты проявляются первые, пока малозаметные отличия.

Думая об этом, Энлиль внезапно понял, что одежда на его двойнике тоже, должно быть, создана из той же самой «желейной массы», а значит, ничем не отличается от искусственной «плоти», из которой был сделан Гомункул.

Думая об этом, Бах почувствовал, как его страх испаряется. Капторы больше не казались жуткими и всемогущими, а его двойник не был исчадием ада, посланным ему, Баху, в наказание.

Видимо, подобные мысли отразились у него на лице, поскольку Гомункул неожиданно расплылся в улыбке. Улыбка у него была не такой, как у самого Баха – а гораздо более отвратительной. Словно под кожей у двойника были иные мышцы, которые и работали иначе.

– Так вам ничего не известно? О вышеупомянутом предмете.

– Говорю же: через меня проходит множество… предметов.

Бах специально сделал ударение на последнем слове. Предметы! Как фальшиво это звучало. Нелегальные биомеханики торговали органами, иногда частями тел, нейронными посевами и иными, куда менее приятными вещами. Технологии стоили дорого, а вот бракованные ткани или отмирающую кожу отдавали за бесценок. Кое-чем из этого латали старые самоходы, кое-что тратили на восстановление мелких механизмов вроде нерабочих архивариусов или их более миниатюрных копий.

– Скупаете за бесценок компоненты, роетесь в хламе будто черви в разлагающемся трупе. Нам прекрасно известно, что не все, что должно быть утилизировано, отправляется в печи. Часть попадает на улицу.

Гомункул хмыкнул.

– Высшая каста закрывает на это глаза.

Он не сказал «костоправы». Почему-то среди биомехаников из «высшей касты» слово «костоправы» считалось оскорбительным.

– Собирая мусор со стола богов, дорогой мой друг, можно случайно натолкнуться на жемчужину.

– Вот уже не знал, что у безмозглой копии есть склонность к поэзии.

Гомункул вновь улыбнулся, и Бах невольно отметил, какие белые у него зубы. Ещё одно различие, которое костоправы не смогли предусмотреть. У самого Баха, благодаря постоянному употреблению кофе, зубы были далеко не в идеальном состоянии.

Да уж, никогда бы не подумал, что буду завидовать собственной копии, с горечью подумал он.

Двойник подался вперёд. Его движения были плавными, лишёнными микро-дрожи живых мышц. Энлиль невольно вжался в спинку стула.

– Повторяю ещё раз. Модуль. Нечто, похожее на биотический чип. Необычный разъем, капилляры контактов переливаются...

– Опять поэзия.

– Для меня это не просто работа.

– А что же тогда? Призвание? Ты хоть осознаешь, что ты – это не я? Сколько они считали с моих ладоней? Сунули мне в руки этот комок протоплазмы, который теперь сидит передо мной и рассуждает с важным видом. Думаете, вы меня знаете? Думаете, несколько капель пота, волос и частица кожи, которые вы укради чтобы создать ЭТО, способны сказать о чем-то?

Гомункул медленно поднял руку, коснулся своего лица. Его пальцы погрузились в щеку, как в густой гель, не оставив ни следа, ни крови.

Энлиль хотел вскочить, ударить эту тварь, но его ноги внезапно стали тяжёлыми и податливыми, словно разогретый воск.

– Видишь, – прошептал Гомункул его собственным голосом. – Это тоже плоть. Так ответь мне: плоть слаба?

– Плоть не слаба, – наконец выдавил Бах, чувствуя, как онемение поднимается от лодыжек к бёдрам. – Плоть честна. Она болит и гниёт, она помнит каждый шрам. А ты... слепок. Биологическое эхо.

Гомункул не ответил. Он продолжал давить пальцами на собственную щеку, и Бах заметил, что субстанция под «кожей» двойника начала менять цвет. Проступило нечто серое, пористое, напоминающее скорее пемзу, чем органику.

Вдоволь насладившись ужасом Баха, двойник извлёк пальцы из щеки, и рана мгновенно затянулась. Ни крови, ни шрама. Словно слепили два куска пластилина.

В это время за спиной Баха дверь едва слышно щёлкнула, а затем раздалась чья-то лёгкая поступь.

– Здравствуй, Энлиль, – произнёс за его спиной до боли знакомый голос.

Это был голос Давлины.

24. В следующем воплощении тебе стоит быть осмотрительнее

Две недели назад. Окраина Ахерона.

Есть места, откуда невозможно сбежать: собственный разум, собственное тело, прошлое и тишина, которая наступает, когда ты наконец перестаёшь спорить с самим собой.

Для Люциуса эта «тишина» настала тогда, когда он понял, что погоня осталась где-то позади. Ему, разумеется, было известно, что любого можно найти, даже в таком городе как Ахерон, однако все ещё оставалась надежда, что эта погоня – не всерьёз. Что всего лишь охранники поместья решили припугнуть его, изобразить этаких охотников.

Стробель пока не решил, что ему делать дальше. Он не собирался идти к костоправам и обо всем им докладывать (возможно, это стоило сделать позже в виде официального отчёта), но и оставить все как есть, не мог. Модуль, похищенный им из самохода, только усложнял дело. И зачем он вообще взял ту вещь? Холодный и расчётливый Стробель не отличался импульсивностью, а здесь повёл себя как неопытный воришка. Если станет известно, что он забрал нечто из биомеханизма, предназначенного на утилизацию, ему придётся несладко.

Вот и получалось, что реши он пойти к костоправам, это могло обернуться против него. В конце концов, кем был тот старик? Спятившим аристократом, слишком привязанным к своему транспорту. Его охрана, будь они хоть трижды сообщниками – люди подневольные. Даже если каким-то образом они участвовали в преступлениях старика, то теперь, после его смерти, легко уничтожат все доказательства.

Стробель решил идти в Курсор, чтобы посмотреть архив заявок по поместью. Почему-то он был уверен, что его отправили туда далеко не первым. Как это получилось? Мог ли вообще какой-либо ликвидатор просто исчезнуть? Пропасть на задании, выполняя работу? И если подобные случаи бывали, то почему никто не обратил на них внимания?

Люциус поправил воротник плаща, чувствуя, как тяжёлый, неестественно холодный воздух забирается под ткань. Внезапно пришло понимание, что ему некуда идти. Дома наверняка слежка за ним возобновится… Украденная вещь казалась инородным телом, занозой в самой ткани его привычного мира.

Ведущие к Курсору улицы сужались, зажимая прохожих в тиски из ржавого железа и потеющего бетона.

Уже было видно здание Курсора. Фактически, оно просматривалось из любой точки города, однако лишь здесь, вблизи, можно было прочувствовать и понять, насколько оно огромное.

Курсор возвышался над городом подобно колоссальной хирургической игле, ввинченной в низкое, сочащееся гарью небо. Он не просто стоял – он протыкал облака, словно пытаясь пустить кровь самому мирозданию.

Это был шпиль из чёрного металла, лишённый окон на нижних ярусах, гладкий и неприступный. Его поверхность, изъеденная дождями и временем, отливала нездоровым маслянистым блеском. Вблизи казалось, что башня не построена, а выращена из костей павших титанов, облитых застывшим дёгтем.

Чем выше уходил шпиль, тем тоньше и острее он становился. На самой вершине мерцал единственный багровый сигнальный огонь – как капля крови, застывшая на кончике иглы после неудачной инъекции. Казалось, если небо когда-нибудь решит обрушиться, оно сделает это именно здесь, насадив себя на этот безжалостный ориентир. Для Стробеля этот шпиль всегда был символом порядка, но сегодня он выглядел как орудие пытки.

В тени Курсора всегда было на несколько градусов холоднее. Здание излучало подавляющую, тяжёлую тишину, которая заглушала даже вечный гул города. Толпа текла мимо с монотонным шарканьем. Стробель входил в центр города, где располагались административные здания. Здесь в основном попадались чиновники среднего и низшего звена: бледные, с сероватой кожей, въевшейся в воротнички форменных кителей. Они семенили к подножию шпиля-иглы, прижимая к груди пухлые папки, словно щиты. Их движения были дёргаными, как у марионеток на перетянутых лесках – каждое их слово и жест уже были заранее занесены в какой-нибудь реестр.

Иногда попадались механики-разнорабочие. В основном это были те, кто обслуживал биомеханизмы Курсора. Эти пахли машинным маслом и безнадёгой. Их руки, по локоть в въевшейся черной смазке, казались частью инструментов, которые они несли. У многих из-под закатанных рукавов виднелись дешёвые протезы – срощенные воедино кость и металл, медная проволока и пожелтевшие хрящи.

Один из прохожих – старик с линзой вместо левого глаза – на мгновение замер рядом с Люциусом. Линза со щелчком сфокусировалась на фигуре Стробеля. На мгновение ликвидатора охватила паника – ему вдруг показалось, что старик смог увидеть через несколько слоёв ткани спрятанный в кармане модуль.

Старик что-то пробормотал и отвернулся. В следующее мгновение они разминулись.

Люциус решил перейти на другую сторону улицы, а то и вовсе свернуть в какой-нибудь менее людный проулок. Нет, он должен добраться до Курсора как можно быстрее!

И все же что-то останавливало его, мешало двигаться дальше. Он уже столько претерпел ради украденной вещи (которая могла оказаться чем угодно), что попросту не мог отступить. Но не лучше ли в таком случае обратиться за помощью к кому-то ещё?

Он остановился у магазинчика со скромной вывеской. За стеклом кипела жизнь: люди толклись у прилавков, беседовали у полок с товарами, а те, у кого покупки были уже в руках, спешили к выходу – домой, а может быть, за другими покупками. На мгновение собственная жизнь показалась Люциусу скучной и неинтересной. Выполнив работу, он обычно шёл домой, писать очередной отчёт для костоправов.

Из дверей магазинчика выскочил человек в поношенном плаще и в сдвинутой на бок мятой шляпе.

– Вот, – сказал он, прижимая к груди комок чего-то розового, слизкого на вид, похожего на моллюска, – Урвал недорого. Какая удача!

И прежде чем Стробель успел спросить хоть что-нибудь, скрылся в толпе.

В обе стороны по улице двигалась толпа, но никто больше не обращал на ликвидатора внимания.

Стробель подумал, что могло быть у того человека в руках, но так и не смог придумать ни единого варианта. Возможно, стоило зайти в тот магазин и посмотреть, что же такого удалось «урвать» счастливчику, но Люциус не хотел больше показываться в людных местах.

В итоге он решил двигаться дальше.

Саквояж неприятно оттягивал руку, к тому же его плащ не успел до конца просохнуть. Шляпу он забыл в номере, откуда ему пришлось срочно бежать. Последнюю было особенно жаль, и не только потому, что на улице холодало, но ещё и потому что Стробель привык к головному убору и сейчас чувствовал себя без него будто бы голым. Это чувство незащищённости заставляло его едва ли не втягивать голову в плечи.

У самого подножия Курсора толпа стала мельчать. Здесь уже не было случайных прохожих с розовыми моллюсками в руках. Массивные ворота, украшенные барельефами в виде переплетённых сухожилий и шестерён, медленно поглощали людей.

Стробель вошёл внутрь. Звуки города будто бы отсекло. В холле пахло старой бумагой. Высокие своды тонули в тени, и лишь редкие полосы света из узких бойниц падали на мозаичный пол, изображающий анатомические схемы.

– Ликвидатор Стробель, – произнёс Люциус, подойдя к высокой стойке из тёмного дерева, которая больше напоминала кафедру судьи.

Сидевший за стойкой клерк не поднял головы. Его пальцы, удлинённые тонкими металлическими насадками, продолжали порхать над клавиатурой самописца, выбивая дробь, похожую на стрёкот насекомого. Вместо воротника у него виднелась медная трубка, уходящая прямо в горло.

– Цель визита? – голос клерка, усиленный мембраной, прозвучал плоско и дребезжаще.

– Сверка данных.

Клерк ничего не ответил. Его щупальца-пальцы опустились на рычаг рядом, после чего по левую сторону от конторки распахнулась дверь.

– Проходите, – сказал человек-щупальце.

Однако Стробель не спешил.

– Что-то не так, ликвидатор? – нахмурился клерк.

Стробель покачал головой.

– Нет, – сказал он, – конечно нет.

И торопливо вышел из здания.

***

Он покинул территорию Курсора, свернул на параллельную улочку, но и здесь была толпа. Горожане спешили по своим делам; самоходы нетерпеливо сигналили.

Стробель обогнул один. Он был похож на большую разжиревшую гусеницу и передвигался с помощью щетинок-волосков не больше мизинца, установленных в нижней части, на «брюшке». Такой самоход был дорогим, очень удобным, а топливом ему служили собственные переваренные отходы. Не все могли позволить себе иметь такой биомеханизм.

Стробель присмотрелся и увидел ряд лоскутиков-щёток по бокам и на гребне «гусеницы». Значит, этот был вдобавок оснащён системой автоматической чистки. Хозяин явно дорожил своим статусом: пока биомеханизм мерно перебирал ворсинками по мостовой, лоскутики непрестанно вибрировали, смахивая с глянцевых боков городскую копоть и случайные брызги. В этом была какая-то высшая степень самодовольства – самоход, который не только переваривает собственную грязь, превращая её в движение, но и брезгливо отряхивается от внешнего мира.

Стробель отвёл взгляд. Избыточная роскошь этой «гусеницы» вызывала у него лёгкую тошноту, смешанную с острым чувством собственной уязвимости. Он глубже вжал голову в плечи, стараясь слиться с серой массой прохожих. Толпа здесь была иной, чем в деловом секторе у Курсора: гуще, шумнее и пропитанной запахами дешёвого синтезата. Где-то впереди надсадно взревела гидравлика – видимо, очередной грузовой тягач не поделил узкий перекрёсток с кавалькадой частных биомехов.

В этот момент поток транспорта остановился, чтобы пропустить очередную толпу пешеходов.

Стробель уже почти миновал начищенный до блеска борт «гусеницы», когда одна из боковых панелей-лоскутов беззвучно откинулась вверх. В лицо ударил поток кондиционированного воздуха, пахнущего антисептиком.

– Стробель! Да неужели это вы?

Голос был вкрадчивым, с той специфической хрипотцой, которая появляется от слишком частой модификации связок. Из недр биомеханизма на него смотрело лицо, которое Стробель меньше всего ожидал – и меньше всего желал – увидеть в этот час.

На бархатном сиденье, утопая в изгибах живого чрева машины, полулежал вице-директор Конциглинер Фриск. Его тонкие пальцы лениво постукивали по приборной панели, выращенной прямо из костной ткани самохода.

– Куда же вы так спешите, да ещё и пешком? Запрыгивайте, подвезу. – Конциглинер Фриск улыбнулся, и «гусеница» послушно качнулась, словно приглашая войти.

– Куда прикажете? – Фриск едва заметным жестом заставил панель-лоскут захлопнуться, отсекая шум улицы.

– К Рынку Шёпотов, если вам не трудно.

Фриск на мгновение перестал постукивать пальцами. Его брови поползли вверх, обнажая сетку мелких морщин.

– К Рынку? Не самое подходящее место для вечернего променада, мой друг.

– У меня там личное дело, – Стробель выдержал взгляд, надеясь, что его голос не дрогнул.

– Что ж, воля ваша, – Конциглинер Фриск едва заметно наклонил голову, и самоход, повинуясь мысленному приказу хозяина, плавно двинулся вперёд, перебирая тысячами щетинок.

Стробель откинулся на мягкое сиденье. Мерная вибрация биомеханизма невольно пробудила воспоминания об их первой встрече. Пять лет назад Фриск ещё не был вице-директором, но уже тогда слыл одержимым коллекционером редких самоходов. Стробеля же вызвали как специалиста по «терминальной стадии».

В тот день в гараже Конциглинера Фриска пахло гнилью и старой желчью. Огромный, некогда величественный «Левиафан» – редчайшая модель на органических связках – медленно умирал. Разложение затронуло центральный ганглий; хитин трескался, обнажая потемневшую, сочащуюся сукровицей плоть. Фриск тогда выглядел раздавленным. Он стоял у головы умирающего гиганта, едва касаясь его, словно прощался с близким другом.

Другие ликвидаторы просто залили бы всё кислотой, не заботясь о чувствах владельца. Но Стробель действовал иначе. Он долго изучал карту нервных окончаний, шёпотом успокаивая бьющийся в агонии биомеханизм. Он ввёл состав так точно, что «Левиафан» просто уснул, сохранив достоинство даже в смерти.

Конциглинер Фриск тогда оценил эту деликатность. Именно то профессиональное понимание создало между ними странную связь – связь между человеком, который владеет жизнью, и тем, кто умеет её правильно обрывать.

Говорить было особенно не о чем. Люциус слишком устал, чтобы вести светскую беседу, поэтому предпочёл молчать, слушая болтовню вице-президента. Ничего существенного; все те же извечные болячки любой власти: глупость и жадность. Стробель кивал, соглашался, а затем в какой-то момент и вовсе перестал следить за нитью разговора. Он думал о том, что прежде, чем обратиться к костоправам, он должен попытаться разобраться во всем сам. И первое, что он должен был сделать – выяснить, что же все-таки попало ему в руки.

Лучшего места для этого, чем Рынок Шёпотов, было не найти. И не только потому, что там нелегально торговали сотнями разновидностей комплектующих, включая биотехнологию, но и потому, что это было единственное место (исключая Курсор и лаборатории костоправов), где можно найти кого-то, кто разбирался бы в редкостях.

Болтовня хозяина самохода едва ли вызывала у Стробеля вялый интерес. Однако быть полностью безучастным означало бы проявить поразительную бестактность, даже неблагодарность, ведь Фриск сам предложил довезти его до нужного места и даже в некотором роде рисковал, направляясь на дорогом транспортном средстве в кварталы, где границы законности размывались.

Стробель кивал, изредка вставляя «надо же» или «кто бы мог подумать», и все это время смотрел в окно – на пропалывающий мимо пейзаж. Странно, он жил в Ахероне всю свою жизнь, но ещё никогда не смотрел на город с такого ракурса.

Теперь Ахерон казался ему не просто мрачным местом, а настоящей помойкой. Ужасно было осознавать, что отбросами в нем были не биомеханические аппараты вроде велоспинов или самоходов, едва умещавшиеся в едином транспортном потоке, а люди.