Текст книги "Аналект (СИ)"
Автор книги: Александр Галиновский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
32. Искусство совершения ошибок правильным образом
Для Люциуса Стробеля пребывание в хижине Нуклета закончилось примерно тогда же, когда Амбротов и Дарваз расстались с идеей отыскать убежище в квартире учёного. К тому времени между событиями в поместье и моментом, когда Стробель решил-таки идти к Иезекиилю и попытаться вернуть модуль, прошло около недели.
Люциус Стробель знал, что после того, как ангел отнял у него модуль, он отнёс его Иезекиилю. Однако, чего он знать не мог, так это того, что у Иезекииля к тому времени модуля давно не было – он продал его человеку по имени Энлиль Бах, а тот, в свою очередь – Амбротову. И, тем не менее, невзирая на протесты Нуклета, который всю неделю буквально выхаживал Стробеля, ликвидатор направился прямиком к палатке лоскутника во Влажных петлях.
Явившись в хорошо знакомое место среди каменных колонн, он не нашёл ни самого Иезекииля, ни его подручного, ни даже палатки. Ничего.
Торговец, его подручный и всё их имущество буквально исчезли.
Стробель готовился к встрече с Иезекиилем и его подручным. Каким-то чудом его саквояж с инструментами уцелел – и за это следовало благодарить всё того же Нуклета. Старик не только доставил Стробеля в укрытие, но и рискнул вернуться за имуществом ликвидатора. Без этого багажа Стробель наверняка чувствовал бы себя куда уязвимее. Возможно, оправившись от ран, он бы и вовсе решил не искать Иезекииля, а отправиться восвояси… Но инструменты были при нём – и это придавало ему уверенности.
Остановившись у тёмного пятна на том месте, где ещё недавно стояла палатка торговца, он ощутил внезапную пустоту. Именно тогда тоска, которую он всегда носил в глубине души, наконец взяла над ним верх. Из Влажных петель вышел уже не ликвидатор Люциус Стробель – а кто-то совсем иной.
Он ещё долго блуждал по петлям в окрестностях бывшей палатки, но нигде не встретил никого, даже отдалённо похожего на Иезекииля. После нескольких часов блужданий он оказался неподалёку от странной конструкции. Это был гигантский биомех, врастающий в стену: в состоянии покоя он напоминал спутанные косы из чувствительных волокон, свободно свисающих вниз. Под ними темнел резервуар, наполненный вязкой жидкостью, в которой плавали крошечные светящиеся частицы – точь-в-точь пылинки, что танцуют в солнечном луче. Время от времени они складывались в символы и даже целые изображения, на удивление точные и детализированные.
Это была своего рода локальная справочная система – задай вопрос, и получишь ответ. Вот только стоило ли обращаться к ней по поводу Иезекииля? Вряд ли розыск пропавших торговцев входил в компетенцию местной нейросети.
Стробель замер на минуту, разглядывая грубоватые формы резервуара, строгое переплетение нейроволоконных косиц и причудливые узоры, которые прямо сейчас плела незагруженная сеть на поверхности искусственного водоёма. Светящиеся точки складывались не только в символы, призванные отражать состояние биоинтеллекта и текущую задачу, но и в изображения – поразительно детализированные, словно их нарисовал с натуры необычайно одарённый художник. Настолько одарённый, что ему удавалось передать не только нюансы внешности, но и настроение.
Вот внизу – улыбающийся Стробель… Но улыбка медленно сползает с лица. Вместе с самим лицом.
Ликвидатор отскочил от резервуара. Первым порывом было вырвать нервные окончания, избавить мир от ещё одного свидетельства могущества костоправов…
Он со злостью пнул резервуар. Яркие огни мгновенно растаяли в глубине, оставив после себя лишь туманную дымку. Стробель вспомнил, как летом порой подходил к бочке с дождевой водой и точно так же бил по ней ногой, пугая плавающих у поверхности головастиков. Вернее, «головастиками» он звал их сам – на самом деле это были личинки насекомых.
Какой-то лоскутник в пёстрой бандане, стоявший неподалёку, неодобрительно поцокал языком. Спустя ещё пару шагов к Стробелю подбежал мальчишка-зазывала и бесцеремонно уцепился за рукав. Люциус стряхнул его, словно назойливую мошкару. Мальчишка покатился по дороге, будто его швырнули на бойцовском ринге. После этого желающих преградить ему путь поубавилось.
Проклятые Влажные петли! Стробель вспомнил Мартина Хейза и мысленно выругался. И как ему сразу не пришло в голову навестить бывшего коллегу, едва выяснилось, что шрамированного лоскутника нет дома?
Теперь, когда появилась конкретная цель, Стробель шагал увереннее. На самом деле он замечал за собой такое не впервые. Может, именно поэтому он с подобным рвением и выполнял работу ликвидатора? Ведь она давала не просто направление, а сам смысл существования. Как иронично: убийство других помогало оставаться в живых ему самому. Пожалуй, это была первая здравая мысль за весь день.
Он продолжал вышагивать между торговых рядов, незаметно для себя переместившись от Влажных Петель к Рынку Шёпотов. Именно здесь располагалась лавка Маркуса Хейза.
Люциус и сам не ведал, чем ему может помочь Маркус. Однако других вариантов, похоже, не оставалось.
Рынок Шёпотов целиком оправдывал своё название. Странно, подумал Стробель, – раньше он и не замечал, что многие прилавки здесь походят на операционные столы. Над некоторыми висели колбы с питательным раствором или ячеистые, похожие на пчелиные соты, бестеневые лампы. Палатки торговцев отличались цветом и размерами, но было у них кое-что общее: то, как сами лоскутники избегали любопытных взглядов. Они предпочитали оставаться в тени или вовсе прятались внутри своих шатров.
Как и Маркус Хейз. Стробель был уверен, что застанет бывшего коллегу именно там – в полумраке, подальше от чужих глаз.
Кто, как не Хейз, дал ему адрес Иезекииля? Буквально направил в то место, где Люциуса избили и ограбили!
Со стороны Стробеля изначально было глупо обращаться за помощью к бывшему ликвидатору. Хейз давно переметнулся к лоскутникам. Теперь с каким-нибудь уличным отребьем вроде Иезекииля его роднило гораздо больше, чем с бывшим сослуживцем.
Не в этом ли крылась истинная причина? Возможно, Маркус намеренно заманил его в ловушку, зная, что у Люциуса отнимут бесценную вещь, а самого едва не убьют? Стробеля ведь никто не стал бы искать. И если бы не старик Нуклет, он так и сгнил бы в придорожной грязи.
И всё потому, что бывший коллега питал к нему скрытую неприязнь…
Стробель шёл между рыночными рядами, а в его голове одно за другим всплывали воспоминания. Вот Хейз и другие ликвидаторы болтают в перерыве, но мгновенно замолкают и выпрямляют спины, едва Стробель появляется на пороге. Или вот: Хейз брезгливо отворачивается, когда Люциус подсаживается к нему во время обеда, пытаясь завести разговор.
«Картавый Люциус»...
Разве не так называл его Хейз?
Да, так его звали и другие, но по большей части за глаза. А если и говорили в лицо, то лишь с явным намерением оскорбить, понимая, как больно это бьёт по самолюбию. И лишь Хейз из года в год повторял это прозвище – так буднично, словно это и было его настоящим именем.
Хуже всего, что он не видел в этом ничего оскорбительного. Люциус Стробель действительно оставался для него всего лишь «картавым Люциусом», ни больше ни меньше. И именно это равнодушное высокомерие уязвляло сильнее всего. Хейз не оставлял ему ни единого шанса. Даже сегодня, спустя столько лет, он не удержался и снова бросил ему в лицо это ненавистное клеймо. Впрочем, скорее всего, он и не думал сдерживаться.
Впереди показался силуэт принадлежащей Хейзу палатки. Стробель ускорил шаг, до боли сжимая кулаки.
Он не удивился бы, окажись палатка пустой. Невзирая на то, что бывший коллега всю жизнь демонстрировал превосходство над окружающими, в глубине души он оставался трусом.
Убедив себя в том, что Хейз уже сбежал, Стробель решительно отодвинул полог и шагнул в полумрак.
Но он ошибся. Маркус был внутри. Более того – казалось, он ждал его.
А впрочем, возможно, это только казалось.
33. Это будет ночь, это будет день
Амбротов окончательно перестал что-либо понимать. Да, у него и раньше случались провалы в памяти, но он списывал их на банальную усталость и стресс. Порой он внезапно обнаруживал себя в самых неожиданных местах, совершенно не помня, как там очутился: то на кухне среди опустевших шкафов и горы грязной посуды, то перед зеркалом в ванной, то на полпути из собственной квартиры к лестничной клетке. Но даже это до поры до времени не пугало. В конце концов, с кем не бывает?
Дарваз с ним согласился. Происходящее неудивительно вдвойне, заметил он. Ведь совсем недавно Амбротов потерял сестру. И пока застигнутый врасплох учёный пытался осмыслить услышанное, бородатый бродяга продолжал безжалостно давить фактами.
Когда они были в доме Амбротова, Рависсы там не было, верно?
Позже, когда Голова спрашивала о ней, учёный лишь злился и отмахивался. Ни разу за всё время их путешествия Амбротов не вспомнил о сестре, хотя та была тяжело больна. Настолько, что требовала ежеминутного, постоянного ухода. Но ведь Амбротов целыми днями пропадал в лаборатории – с кем же тогда оставалась несчастная?
Вывод напрашивался жуткий: Рависсы давно не было в живых. Сестра умерла, а Амбротов просто «вычеркнул» это из памяти, как забывал и всё остальное.
Как забыл, например, что сам спроектировал и оживил Голову, сделав её своим «коллегой». Хотя на самом деле внутри говорящей банки было заключено старое сознание…
Стоило Дарвазу произнести это, как из динамика на банке внезапно вырвался хриплый смех. Тот же скрипучий голос проскрежетал:
– Да уж, в точку – «старое».
Из своего укрытия Исихос видел, как учёный выслушал эту тираду: бледный, с плотно сжатыми губами и отсутствующим взглядом. Он даже не пытался спорить. Впрочем, у самого мальчика не осталось времени на размышления – в этот момент ему в затылок уткнулось холодное дуло биоавтомата.
До того дня Исихосу лишь единожды довелось видеть оружие – когда в резервацию забрёл патруль ахеронской милиции. Стражи разыскивали какого-то человека и потеряли дорогу. Чужаки брезгливо вглядывались в сумерки и проклинали всё вокруг, увязая в зловонной жиже, среди которой, подобно бледным поганкам на куче навоза, лепились палатки ангелов. Милиционеры были вооружены биоавтоматами, и Исихос отчётливо помнил, какое гнетущее впечатление на него произвели эти стволы. Сквозь их корпуса из белёсого, полупрозрачного хряща виднелась мутная субстанция, в которой плавала похожая на взболтанные хлопья взвесь.
Мальчик заворожённо смотрел на полупрозрачное дуло автомата, нацеленное ему прямо в грудь. Он уже понял, что перед ними капторы. Солдат, минуту назад приставивший оружие к его голове снаружи, был лишь одним из дюжины закованных в броню бойцов, в мгновение ока окруживших палатку. Несколько из них хмуро шагнули внутрь.
Вместе с солдатами вошёл человек, чей облик никак не вязался с воинственным видом захватчиков. На нём был простой чёрный костюм, какой обычно носят клерки, и туфли с узкими носами. Исихос подумал, что трудно найти более неподходящую обувь для визита в ангельскую резервацию, и, не удержавшись, коротко хохотнул.
Впрочем, остальным было не до смеха. Все, включая Малкиона, послушно подняли руки.
– Надо же, как интересно, – произнёс человек в костюме.
Исихос уловил в его речи едва заметный акцент. Мальчик плохо разбирался в говоре ахеронцев, но эта манера – надменная, снисходительная и брезгливая – была ему слишком хорошо знакома. Так разговаривали чиновники из ведомства, курирующего резервацию, человеческие врачи и даже продавцы в лавках. Словно от каждого их слова зависела чья-то жизнь.
Пока Исихос размышлял, «костюм» сделал несколько шагов к Малкиону, застывшему на месте, и небрежным движением отодвинул его в сторону:
– Позволите?
Он подошёл к пустому сосуду и взял его в руки.
– Надо же, пустая медицинская банка, – визитёр постучал костяшками пальцев по стеклу. – Тук-тук! Есть кто дома?
Никто не отреагировал. Капторы застыли как изваяния. Они вообще походили на роботов – такие же безжизненные механизмы, как и многочисленные железки на полках у Малкиона. Оружие казалось естественным продолжением их тел, растущим прямо из локтевых суставов.
– Ну ладно, – сказал «костюм», оборачиваясь с притворно-радостной миной. – Это мы забираем. Есть возражения?
Только сейчас Исихос разглядел его узкие, раскосые глаза. Азиат, возможно. Само понятие «расы», впрочем, было ангелам чуждо.
Отвечать никто не стал.
– Так я и думал.
Чиновник посмотрел в упор на Дарваза:
– А тебе советую держаться подальше. В следующий раз так может не повезти.
– Следующего раза не будет.
– Точно, – кивнул «костюм». – Не будет.
Их взгляды скрестились.
– Кто в банке? – спросил Дарваз.
Азиат притворно покачал головой:
– Не понимаю.
– Чьё сознание? Чья личность?
– А вы сами его не расспросили?
Дарваз мотнул головой.
– Что ж, тем лучше для вас.
Азиат откинул тряпицу, покрывавшую то, что осталось от головы. Поморщился. Затем хмыкнул.
– Понятно, – протянул он.
В ту же секунду к старшине капторов метнулся Амбротов. Пространство в шатре мгновенно раскалилось до предела. Капторы вскинули автоматы, а азиат выпростал из рукава руку, из пальца которой выскочило что-то напоминающее тонкий гибкий шнур. Этот «хлыст» со свистом рассек воздух над самой головой Амбротова, который чисто интуитивно успел пригнуться. К счастью для учёного, все были слишком напуганы, чтобы заметить, как сверкающая нить срезала прядь волос с его макушки.
Амбротов и не думал нападать. Он просто вцепился в рукав чиновника, как утопающий хватается за любую соломинку.
Исихосу показалось, что капторы вот-вот откроют огонь. В порыве отчаяния этот несчастный тащил за собой на дно не только обломок кораблекрушения, но и всех собратьев по несчастью.
– Моя сестра! Рависса!
Вместо ответа раздражённый азиат брезгливо стряхнул его руку:
– Мне об этом ничего не известно!
Другой рукой он крепко прижимал банку к груди, явно намереваясь уйти. Препятствовать ему никто не собирался. Аналект в сосуде, как ни странно, тоже безмолвствовал.
– Вы ведь знаете, чей там… разум, – неожиданно глухо произнёс Дарваз.
На мгновение Исихосу показалось, что бородатый бродяга повторяет один и тот же вопрос, как заевший механизм. Но секунду спустя до мальчика дошло: это был вовсе не вопрос. Это было утверждение.
Азиат пожал плечами.
– Вряд ли он сам знает, кто он такой.
Затем он впервые обратился к Малкиону. Мужчина не смотрел на старика, но Исихос по одному только тону понял, кому адресованы слова чужака.
– Считай, что тебе повезло, старик. У Курсора нет желания наводить порядок еще и в резервации. Я не стану спрашивать, почему эти двое пришли именно к тебе, как и то, чем ты здесь занимаешься. Просто помни: сегодня тебе улыбнулась удача. Всё понятно?
Малкион медленно кивнул.
– Хорошо, – пришелец прижал банку к груди и скомандовал капторам: – Выдвигаемся!
И он вышел наружу.
Бронированные воины последовали за ним. Еще секунду назад они стояли рядом – один даже целился в Исихоса из автомата, – а теперь в мгновение ока испарились, будто их и не было. Внутри остались хозяин жилища, двое пришельцев и Исихос. Мальчик замер в нерешительности, не понимая, что делать дальше. Стоит ли ему уйти, как обычно, или можно остаться? Ведь, строго говоря, дед в эту секунду не проводил никаких операций.
Все молчали, никто не отваживался нарушить тишину. Но звук пришел снаружи: в отдалении мягко заурчал самоход, захлюпали по грязи биоконечности – им явно приходилось нелегко под тяжестью отряда капторов в полном боевом облачении.
Первым пошевелился Дарваз. Он кашлянул – казалось, исключительно ради того, чтобы разбить это неловкое молчание. Подойдя к столу, на котором покоилась замотанная в тряпку голова, он бережно взял сверток в руки.
– Пожалуй, мне стоит этим заняться, – глухо произнес он и, повернувшись к Малкиону, добавил: – У вас здесь есть что-то вроде кладбища?
Прежде чем старик успел открыть рот, Исихос шагнул вперед:
– Есть! Я покажу!
Малкион удивленно вскинул брови, но спорить не стал.
Мальчик и бородач вышли под открытое небо. И только когда они отошли на добрых пятнадцать шагов, из палатки до них неожиданно донесся плач Амбротова.
34. Lumen Lucii
Стробель отодвинул полог палатки и буквально вывалился наружу. Свет больно резанул по глазам, но он не стал прикрываться ладонью: после полумрака бледное свечение искусственных органов под потолком казалось мягким солнцем ранней весны.
Некоторое время он стоял, щурясь и разглядывая световые мешки, подвешенные на высоте, вдесятеро превышающей человеческий рост. Интересно, если бы он мог дотянуться до них, что бы он почувствовал? Болезненное жжение, будто прикладываешь ладонь к раскалённой сковороде? Или мягкое тепло, какое ощущаешь, касаясь человеческой кожи?
Самоходы и другие биомехи часто бывали обтянуты её подобием, но Люциус никогда не прикасался к ним голой рукой – всегда в перчатках. Может, стоило снять одну прямо сейчас и протянуть к источнику света?
С противоположной стороны улицы старик Нуклет с недоумением наблюдал за странными манипуляциями ликвидатора. Вот тот приложил пальцы к глазам, а затем вытянул руку к светящимся резервуарам, будто измерял расстояние от кончика собственного носа до потолка. Это выглядело настолько дико, что в первые секунды Нуклет растерялся: то ли окликнуть Стробеля, то ли просто подойти. Его недавний подопечный сейчас казался ещё более беззащитным, чем в день, когда старик нашёл его без сознания на Кровавом болоте и отнёс в свою хижину.
Нуклет не знал, что именно продавалось в лавке Хейза. Вероятно, какая-то одежда, раз уж Стробель сменил привычные чёрные перчатки на красные. Это озадачивало: старик хоть и жил на отшибе, но, хоть убей, не помнил, чтобы на Рынке Шёпотов торговали платьем. И тем не менее ликвидатор теперь щеголял в обновке алого цвета…
Постойте-ка...
***
Стробель опустил руку. Всё равно это было бесполезно. Что-то тёплое и вязкое покрывало его ладони до самых запястий, но он не обращал внимания: мало ли что это могло быть.
Какой-то бродяга через дорогу смотрел на него во все глаза. Стробель вяло подумал, что лицо незнакомца ему смутно знакомо, но мысль тут же растворилась. Всё, что он видел, слышал и осязал, просеивалось сквозь сознание, как песок через крупное сито, не задерживаясь и не оставляя следа. Какая разница, как выглядит и чем пахнет этот мир, когда над головой струится такой прекрасный свет?
– Эй! – донеслось до него. – Господин ликвидатор!
Стробель не отозвался. Словно лунатик, он развернулся и побрёл прочь от палатки Хейза. Прохожие неохотно уступали ему дорогу.
– Господин! – закричал Нуклет догоняющим эхом, но Стробель уже затерялся в толпе.
Старик ещё немного потоптался на месте, собираясь с духом, пока его не окликнул прохожий с бугристым лицом. Кожа незнакомца была исполосована шрамами – явные следы неудачных хирургических вмешательств. Вид этого изувеченного лица напугал Нуклета. Он не просто поспешил убраться с дороги, как требовал шрамированный, но и юркнул в палатку, которую только что покинул Стробель.
Внутри никого не было. Ни посетителей, ни самого хозяина. На прилавке одиноко стоял саквояж – тот самый, за которым Нуклету пришлось возвращаться на болота. Было непохоже, что Стробель забыл вещь случайно; скорее, бросил намеренно.
Нуклет подошёл ближе, оглядывая стол, на котором лежали части разобранного биомеха: лоскуты сырой кожи и пропитанные тёмной жижей тряпки. Старик заглянул за прилавок, и то, что открылось его глазам, заставило его покачнуться.
Потеряв равновесие, он рухнул навзничь, словно пьяный, и бешено засучил пятками по полу, пытаясь отползти как можно дальше. Но подошвы лишь беспомощно скользили по чему-то вязкому, маслянистому и невыносимо дурно пахнущему.
35. Постмортем
Парадокс, но лишь после смерти Энлиль Бах почувствовал себя по-настоящему живым.
Падение в бассейн разделило всё на «до» и «после». Это событие оборвало его прежнюю жизнь, но земное существование не прекратилось. Внешне и даже внутренне он оставался собой. Ирония заключалась в том, что теперь он стал не только собой.
К счастью, голоса, звучавшие в черепной коробке на разные лады в первые минуты, постепенно сошли на нет – будто там, внутри, осознали тщетность попыток вернуться в реальный мир. Что ни говори, а их обладатели давно сгнили. От них остались лишь обрывки воспоминаний и крупицы личностей, похожие на осколки разбитого зеркала. Множества зеркал. Точно таких же, какими был усыпан пол чаши (выбравшись из бассейна, Энлиль несколько десятков метров прополз по этому крошеву).
Теперь голоса поутихли, но это не значило, что Бах перестал их слышать.
Громче и отчётливее всех звучал голос его возлюбленной. Энлиль не знал, сколько именно от настоящей Давлины оставалось в том пластилиновом монстре. Возможно, костоправы использовали её волосы и ногти для биологического слепка. Возможно, пошли по старинке и извлекли память прямо из крови.
Рухнув в бассейн вслед за ним, гомункул необъяснимым образом растворился: на его искусственную плоть эссенция чужой памяти подействовала разрушительней всего, выжегши без остатка.
Теперь Давлина взывала к нему из глубин разума, превратившись в ангела мщения. И сам Бах стал им.
Это перерождение подчёркивало кроваво-красное сияние, которое Энлиль теперь источал. Во все стороны от него расходились лучи, чьё яростное излучение сжигало всё на своём пути. Любой, кто имел несчастье оказаться в зоне этого свечения, в мгновение ока лишался глаз, затем кожи, а после – и самой жизни.
Всего Энлиль успел уничтожить пятерых, включая троих капторов в тяжёлой броне, прежде чем судьба преподнесла ему второй – и, пожалуй, самый значительный подарок на сегодня.
***
Довольный тем, как прошёл его день, старшина капторов – или «костюм», «азиат», как про себя окрестил его ангельский мальчик, – свернул в соседний коридор Курсора. Бесполезную теперь банку с аналектом он оставил техникам – пусть разбираются. Самому же старшине не терпелось навестить Энлиля Баха и гомункула.
При этой мысли он улыбнулся. Предыдущий узник, с которым ему довелось иметь дело, не продержался против собственного двойника и нескольких минут. Вышел, так сказать, сам против себя. А ведь этот Бах на вид казался куда более хилым.
Как жаль, что пришлось тащиться в эту занюханную резервацию. Ангелы его не интересовали, как и парочка воришек, укравших аналект. А вот сам модуль… Это было что-то новое. Необычное. Старшина даже пожалел, что пришлось вот так просто отдать его костоправам. Возможно, позже стоит заглянуть к техникам и расспросить о находке подробнее…
Однако ни этого визита, ни какого-либо «позже» в его жизни уже не случилось.
Он повернул за очередной угол и столкнулся с Энлилем Бахом.
Первое, что бросилось глаза, а вернее – в ноздри, – запах горелого мяса.
Секунду-другую старшина не мог понять, откуда в строгих коридорах Курсора взялась эта вонь, свойственная разве что дешёвой забегаловке с подгоревшей стряпнёй. А затем он увидел его.
По воздуху к нему плыл сгусток сверкающей энергии, очертаниями напоминающий человека с раскинутыми в стороны руками. От него исходил нестерпимый жар, от которого стены Курсора покрывались трещинами и чернели, а сам воздух вокруг дрожал и сквозь этот треск были слышны голоса. Десятки голосов, вещающих на разные лады. Одни шептали, другие убеждали, третьи рыдали, четвертые кричали. И так до бесконечности. Словно в одно мгновение весь Курсор рухнул на дно ада, где страдали души грешников.
Позади плывущей фигуры можно было увидеть груды тряпья.
Нет, не тряпья, подумал старшина – в этих комках дымящейся ткани угадывались очертания брони.
Одновременно с мгновенно подступившим к горлу приступом тошноты он осознал, что запах подгоревшей пищи – это вонь обугленной плоти.
Фигура плыла прямо к нему. В этот момент в его голове возникло абсурдное сравнение: в детстве они ставили представления кукольного театра, где из декораций были только коробки от обуви и старые тряпки. Единственным «спецэффектом» было движение картонных облаков, которые мальчик помладше тянул на леске. Удивительным образом это приспособление добавляло фальшивости всему происходящему. Точно так же неестественно выглядело сейчас движение сияющей фигуры: по ровной плоскости, как будто она была марионеткой, которую тянули за невидимые нити.
Стены продолжали трещать и чернеть, голоса теперь не шептали или вопрошали, а кричали во всю силу. Казалось, он перенёсся из стен делового, сдержанного, скучного Курсора в сердце преисподней.
Неожиданно он встретился взглядом со своим противником. Из его глаз вырывались фиолетовые и зелёные всполохи, рот и ноздри дышали огнём, а под кожей как будто вздымались и опадали горячие угли.
Он постарался вытащить свой хлыст, и это ему даже немного удалось. Кончик оружия показался на несколько сантиметров, прежде чем его самого опутали светящиеся нити, которые фигура выбросила во все стороны. Эти нити сразу же стали прожигать на старшине одежду: костюм, рубашку, брюки – всё плавилось и дымилось в тех местах, где ткань соприкасалась с хлыстами света.
Спустя мгновение эти бичи добрались до его кожи.
Боль была невыносимой. Путы сжимались, стягивая вокруг старшины тугой кокон. В одну минуту он был похож на спелёнатую мумию, а в следующую – уже напоминал корявое пепелище, едва удерживающее форму человеческого тела.
Для жертвы все окончилось мгновенно. То, что осталось от человеческого тела, осыпалось на пол бесформенной горкой пепла.
Светящаяся фигура ни на мгновение не прекратила своего движения; казалось, встреча с человеком прошла для неё незамеченной.
Хлысты света извивались в воздухе вокруг его тела, образуя подобие ореола. Голоса продолжали звучать, правда теперь они стали как будто бы менее гневными. Более спокойными, даже одобрительными, как будто человеческие жертвы сделали их более благосклонными.
Среди них выделялся один голос – голос Давлины.
Энлиль Бах – настоящий Бах, – мог бы узнать его из тысячи. Девушка заговорила, когда светящаяся фигура проплывала над останками старшины. Правда, что именно она сказала, никто не слышал.
***
Мальчик отвёл его к ручью. Поначалу Дарваз не понял, почему именно в это место, а затем разглядел какие-то тёмные очертания у самой воды. Что-то лежало на земле.
В сумерках было плохо видно, поэтому они подошли ближе. Дарваз видел какие-то лохмотья, в которых поблёскивали металлические предметы. Он всё ещё держал голову в руках, поэтому не мог нести лопату. Её взял мальчик. Неожиданно тот вонзил инструмент на берегу почти у самой кромки воды.
– Здесь? – Спросил Дарваз, – Ты уверен?
Мальчик кинул.
За все это время ангел не говорил ни слова, и бывший философ был уверен, что мальчик либо немой, либо слабоумный. Кому ещё могли поручить носить туда-сюда ведра с помоями?
И всё же, заглянув в лицо мальчика, Дарваз убедился в обратном: на него смотрели чрезвычайно умные и живые глаза.
– Ты немой? – спросил он.
Мальчик мотнул головой, потом, опомнившись, сказал:
– Нет. Э… нет, господин.
Дарваз наконец-то положил голову на землю и махнул рукой.
– Да брось. Какой я господин. Давай-ка лучше копать.
Они копали по очереди. Две ямы – одну для Головы, другую – для того, что осталось от Нирхи.
Ямы были хоть и глубокими, но копать пришлось долго, поскольку земля была влажной, тяжёлой и как будто спрессованной.
После того, как Исихос рассказал Дарвазу о том, что случилось с Нирхой, философ стал ещё более задумчивым.
– Почему просто не уйти отсюда, – спросил он, и тут же сам осознал нелепость своего предложения.
Разве он сам не видел в городе на каждом шагу надписи «бей крылатых». Нет, молодому ангелу безопаснее было оставаться в пределах резервации.
К тому же оставались ещё биомеханики. Кто как не костоправы, начинил ангела взрывчаткой…
Вторая яма была готова тогда, когда ночь уже полностью вступила в свои права. В почти полной темноте они положили замотанную в тряпку голову в землю.
– Кем он был? – Спросил мальчик, – Коллега вашего друга?
Дарваз пожал плечами.
– Я все слышал. Про что, что ваш спутник себе все придумал. Сам соорудил банку с якобы живой головой. А на самом деле это бы чей-то разум, заключённый в капсулу времени.
Нет, подумал Дарваз, я ошибся. Парень не слабоумный. На самом деле он гораздо умнее всех, кого он встречал в последнее время.
– Его сестра… она действительно умерла?
– Похоже на то, ответил Дарваз, – помоги-ка мне с этим.
Вместе они взяли остатки Нирхи и положили во вторую яму. Кажется, в руках у них побывала всего лишь груда тряпок, в которую был завернут десяток железок.
Опуская свёрток в яму, Дарваз задумчиво хмыкнул.
– Долго объяснять, – сказал мальчик, бросая первую лопату земли поверх того, что было когда-то ангельской женщиной, Нирхой.
Страшно подумать, но все, что от неё осталось – это не совсем она. Или даже совсем не она. Это её одежда и тот металл, который образовывался в опухолях на протяжении всей болезни.
Получается, они хоронили не саму Нирху, а то, что её убило?
– Нет уж, избавь меня от каких-либо объяснений, – сказал Дарваз.
Он взял лопату у мальчика и стал закапывать яму с головой…
– А почему вас называют Затычкой?
– Так хотели звать Заточкой, да вышла ошибка.
Мальчик только хмыкнул в ответ.
– Знаешь такое выражение: затычка от каждой бочки?
– Да, а что?
– Так вот, это про меня.
Они продолжили закапывать две импровизированные могилы, а в конце Исихос отметил оба образовавшихся холмика прутиками.
– И это всё? – спросил Дарваз, – Никакой религии?
Ангел покачал головой, хотя и знал, что в ночном мраке его собеседник не заметит движения. Впрочем, он был уверен в том, что Дарваз правильно распознает молчание.
– Что ж, пора возвращаться, – сказал философ.
И оба они побрели к палатке Малкиона.
***
Люциус Стробель стоял и смотрел на всполохи фиолетового сияния, которые расходились во все стороны от Курсора. Люди разбегались прочь как от стихийного бедствия: кажется, в цитадели костоправов что-то происходило. Кто-то спасался бегством на своих двоих, кто-то решил воспользоваться транспортом.
Один из самоходов внезапно прекратил скрести многочленными щетинками и остановился в метре от Стробеля.
Дверь распахнулась и наружу показалось раскрасневшееся лицо Конциглера Фриска.
– Стробель! Что вы себе думаете! Стоите здесь как ни в чем не бывало! Запрыгивайте скорее!
Если бы Люциуса это хоть сколько-нибудь интересовало, он подумал бы о том, как быстро Конциглинер Фриск преобразился из степенного, важного управленца в паникующего и испуганного обывателя. Однако он об этом не думал. Он просто стоял лицом к Курсору и смотрел, ощущая непривычную лёгкость в руке, в которой должен находиться саквояж.
