Текст книги "Аналект (СИ)"
Автор книги: Александр Галиновский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
Дарваз почувствовал неладное ещё до того, как голос начал говорить про «отсчёт». Он осторожно обошёл бочку так, чтобы она оказалась между ним и ангелом, затем отступил на шаг. Крылатый продолжал смотреть перед собой все тем же остекленевшим ничего не выражающим взглядом. На его лице двигались только губы.
– Ох, и потеха будет. Двух зайцев одним… Постой-ка. Он – что? – нас видит?
Дарваз продолжил отступать.
– Нет, нет, нет, – продолжало доноситься у ангела изо рта, и Затычка вспомнил, как однажды читал, что незадолго до Разрушения люди придумали прибор (или это было устройство?), способное передавать звук на расстоянии. Достаточно было просто нажать кнопку или повернуть ручку, и из специального ящика начинала звучать человеческая речь или музыка. Теперь, конечно, трудно было поверить в существование чего-то подобного, но странность, свидетелем которой Дарваз только что стал, можно было объяснить лишь так: кто-то вещал посредством ангела.
Неожиданно ангел вскинул руки перед собой.
– Куда пошёл, – засмеялся кто-то ангельскими губами, причём на лице самого ангела по-прежнему не отражалось и тени эмоций, – У меня сюрпри-и-и-з…
Зеваки показывали на Дарваза и ангела пальцами, смеялись. Все это, по их мнению, было необычной, интересной потехой. ещё одной выходкой странноватого, но забавного старика.
Между тем Затычка продолжал пятиться, сопровождаемый жутким бормотанием ангела.
В какой-то момент он оступился и рухнул навзничь.
– Вот оно, – сказал ангел, – Сейчас.
Каким-то образом Дарваз понял, что произойдёт в следующую секунду. А может, просто сработал инстинкт самосохранения. В последний момент он прикрыл глаза рукой.
Ангел взорвался. С громким хлопком он разлетелся на части.
Дарваза с ног до головы окатило кровавым душем. Множество мелких и крупных частей тела разбросало на многие метры вокруг. Взрыв был такой силы, что одну ногу ангела забросило на крышу соседнего здания, а оторванная кисть на бешеной скорости влетела в проезжавший недалеко самоход.
Но больше всего было перьев. Крылья ангела разметало взрывом, будто пух из подушки. Всё ещё лёжа на земле, Дарваз поднял голову навстречу падающим с неба белым хлопьям.
Они медленно кружились и оседали в кровавые лужицы.
Все происходило в неестественной, глухой тишине, и Затычка вдруг понял, что взрывом ему заложило уши.
А белый пух с небес продолжал таять в лужах, пропитываясь красным, тяжелея, и утопая.
Это напомнило Дарвазу другой день, много лет назад.
В тот день он точно также лежал на земле, избитый и покалеченный, а сверху падали клочья белого пуха. Правда, на этот раз это и в самом деле были ошмётки разорванной подушки.
И слух в тот раз не подвёл Дарваза. Мысленно переживая все в очередной раз, он повернул голову, но вместо улицы и проезжающих мимо самоходов, увидел черный зев дома, полыхающий по стенам внутри огонь и тени, и тёмные фигуры, размашисто молотящие короткими палками по чему-то у своих ног.
Крики боли. И детские крики. И бешеный, яростный рёв пламени.
3. Трудности понимания
Никаких трудностей, совсем никаких, размышлял Амбротов, перекладывая пробирки из ёмкости с раствором, где они отмокали, на сухую салфетку. Совсем никаких!
Вслух при этом он сказал:
– У нас трудности.
Затем он отряхнул мокрые руки и принялся застёгивать манжеты рубашки: когда Амбротов работал, он всегда закатывал рукава к локтям.
– Трудности? – переспросил голос у него за спиной.
Амбротов обернулся и посмотрел на обладателя голоса: к специальному сосуду эллипсовидной формы было приделано переговорное устройство. Внутри сосуда в специальном растворе находилась человеческая голова. Раствор был мутным с характерным желтоватым оттенком, а волосы на макушке головы покачивались.
Всякий раз, когда Амбротов смотрел на это создание, его раздирали противоречивые чувства. С одной стороны вид отделённой от тела человеческой плоти пугал и настораживал, с другой – вид пушка на макушке был слишком забавным…
На первый взгляд голова была абсолютно, однозначно и бесповоротно мёртвой, как и все до единого органы и части тел, когда-либо погруженные в формалин и другие консервирующие жидкости. Проще говоря, эта голова была не живее бобов в сахарной заливке, однако каким-то образом она (вернее чудом сохранившейся мозг), всё ещё могла испускать телепатические сигналы, которые воспроизводились системой связи.
Когда Амбротов только начал учёбу, Голова уже была здесь. Он и по сей день помнил доносящиеся сквозь динамик язвительные замечания, проклятия и даже угрозы. Затем незаметно для обоих они стали коллегами – проклятия и угрозы теперь были не в ходу, а вот язвительных замечаний стало заметно больше.
Все меняется, все проходит, как сказал бы какой-нибудь древний философ. Что действительно осталось неизменным, так это то, что за все эти годы Амбротов так и не узнал имени головы. Не сказать, чтобы голова хоть когда-нибудь интересовалась его именем в ответ… Но вот сам Амбротов, раздираемый любопытством с первых дней знакомства, не оставлял попыток выведать у головы её настоящее имя. Кем при жизни был этот человек с венчиком развивающихся волос на макушке? Как его звали? Была ли у него семья, дети? И главное – действительно ли он имел право учить, наставлять и экзаменовать такого человека как сам Амбротов?
С годами этот интерес поубавился (главным образом потому, что Амбротов осознал тщетность своих попыток), но не исчез совсем. Голове этого знать было не обязательно – но Амбротов поклялся себе, что однажды выведает у коллеги не только его настоящее имя, но и детали биографии.
– Трудности? – вновь переспросила Голова.
Амбротов, который в тот момент стоял к сосуду спиной, буквально ощутил, как его собеседник горестно качает головой, хотя конечно же знал, что тот не способен даже подмигнуть ему.
Их лаборатория располагалась в здании с необычайно высокими потолками. На самом деле это был бывший лекционный зал, сейчас переделанный под нужды науки. За парой огромных стрельчатых окон в несколько человеческих ростов открывался вид на оживлённую часть города с её велоспинами и самоходами. Людские толпы плыли в потоке биомеханических изделий, не подозревая, что такие умы как Амбротов и, хм… Голова, годами трудились над усовершенствованием почти каждого из этих необычных устройств.
Да, несколько лет назад Амбротов решил называть безымянную голову… просто Головой. Так было проще, да и не сказать, чтобы учёный нуждался в том, чтобы отождествлять голову с живым человеком. Коим, конечно же, его безымянный коллега когда-то являлся.
Порой Голова выдавала сведения, которыми никак не могла обладать в силу того, что ни разу на памяти Амбротова не контактировала с миром снаружи. Кроме того, он никогда даже не выставлял сосуд к окну – консервирующая жидкость и её содержимое были чувствительны к яркому свету. Впрочем, это не мешало Голове быть в курсе новостей. Амбротов подозревал, что разум, заключённый в стеклянный сосуд, был слишком деятельным для того, чтобы прозябать в праздности, и работал постоянно, каждую минуту, в том числе переваривая услышанное в обрывках разговоров.
– Как поживает Рависса? – спросила голова.
– Я, кажется, уже просил не упоминать имя моей сестры, – ответил Амбротов, – Ума не приложу, откуда тебе может быть о ней известно.
– Известно, и многое. Знаешь, мог бы иногда делиться с коллегой.
Наверняка Голова имел в виду болезнь Рависсы. Вот уже несколько недель сестра Амбротова не вставала с постели. Доктора ломали голову – в чем причина внезапной слабости этой совсем ещё юной девушки, однако никто из них не мог сказать ничего вразумительного. Несколько дней тому Амбротов обмолвился об этом одному из коллег (не Голове). И вот теперь об этом знал мертвец в банке. Он что, подслушивал? Или, что ещё хуже, – следил? Как ни странно, не требовалось усилий, чтобы поверить и в первое, и во второе.
– Не ваше дело, – ответил Амбротов, проверяя пробирки на свет.
В одной из них остались капли воды, и он принялся протирать её салфеткой.
Монотонная работа доставляла молодому учёному удовольствие. Временами он даже завидовал тем, кто занимается однообразным, скучным трудом. По крайней мере, постоянно занятые руки дают отдых голове.
Подумав об этом, он мысленно одёрнул себя. Нет, не надо ему свободной головы, поскольку посторонние мысли будут только мешать сосредоточиться. Уж лучше полностью погрузиться в интеллектуальный труд!
Отогнав невесёлые мысли, он взял со стола лист бумаги и вставил его в рамку самописца. Внешне самописец напоминал проволочный куб, к верхней грани которого было приделано нечто очень сильно смахивающее на человеческую руку и с авторучкой в пальцах. От куба отходила пара металлических проводов, заканчивающихся присосками. Нужно было закрепить эти присоски на лбу – и самописец начинал воспринимать мысли человека, а «рука» в это время фиксировала их на бумаге. Конечно, то, что казалось рукой на первый взгляд, ею не являлось. По крайней мере, это была не настоящая человеческая рука, хотя изготовлена (а вернее, выращена) она была из того же самого материала, что и натуральная: из костей, плоти, кожи.
Обычно Амбротов надиктовывал результаты экспериментов сам, но на этот раз, раздражённый вторжением коллеги в собственную жизнь, закрепил присоски на стекле банки, в которой плавала голова.
Минуту ничего не происходило, а затем повинуясь мысленным командам «рука» самописца неожиданно дрогнула. Ручка в ней коснулась бумаги и принялась выводить одну строчку за другой. При этом сама «рука» двигалась вдоль проволочной рамы в верхней части прямоугольника. Кому-то подобное устройство могло показаться примитивным или даже бесполезным – зачем создавать биомеханический самописец, когда есть собственные руки… но в данном случае у Головы рук-то как раз и не было!
Самописец зафиксировал строчку текста, после чего замер.
Амбротов подождал немного, но, по-видимому, краткое послание – это все, на что был способен его коллега.
Предчувствуя критику своего недавного эксперимента, Амбротов взял бумагу, поднёс к глазам и прочитал: «Так что там с Рависсой?»
Скомкав записку, он бросил её в мусорное ведро.
– Не ваше дело, – он слегка щёлкнул кончиками пальцев по мутноватому стеклу банки. Голова никак не отреагировала. Впрочем, это было не совсем так – неожиданно из динамика раздался не то хрип, не то смешок. И на этом все.
Голова могла хранить молчание неделями, даже месяцами, а затем вдруг разразиться многочасовой лекцией на тему биологии, химии или биомеханики. В последней области обладатель заспиртованного мозга обладал совершенно поразительными знаниями.
Амбротов вернул пробирки на полку, расставив их в строгом порядке рядом с другими ёмкостями. Вообще, полки, а также столы с разнообразными инструментами занимали основную часть бывшего лекционного зала. Иногда Амбротов думал, что если бы можно было расти ввысь, а не только вширь, то их лаборатория скорее напоминала бы многоступенчатый зиккурат. И даже, возможно, стала бы конкурировать с самим Курсором.
Подумав об этом, Амбротов против воли бросил взгляд в окно. Ни одно здание в городе не могло соперничать с Курсором. И не только потому, что последний по-прежнему оставался самым высоким строением в Ахероне. Здание Курсора было спроектировано и построено так, чтобы как был нависать над городом, довлеть над ним. Иногда, дав волю фантазии, Амбротов представлял себе грозного учителя, склонившегося над шаловливыми учениками. Кем были эти ученики? Уж не всеми ли прочими горожанами? И не относился ли к их числу сам Амбротов, его сестра Рависса, Голова, наконец?
Внезапно внимание учёного привлёк подозрительный звук. Он явно исходил с улицы, с той стороны стекла.
Наверняка, решил Амбротов, звук этот был громким, раз смог достичь высоты их этажа, да ещё вдобавок был слышен через стекло.
Может быть, авария с одним из самоходов? Подобное случалось крайне редко и только со старыми и отслужившими своё биомеханизмами, однако не сказать, чтобы аварии были крайне редки. Некоторые из них даже сопровождались человеческими жертвами. В таких случаях всегда происходило подробное и доскональное расследование, целью которого было выяснить, не уничтожили ли самоходы своих хозяев намеренно.
– Ты только посмотри на это, – сказал Амбротов, выглядывая в окно.
Обращался он к Голове. Разумеется, сам обладатель заспиртованного мозга не мог не только выглянуть в окно, но даже открыть наполовину прикрытые веки.
И все же Амбротов продолжал:
– Вокруг этого типа с его бочкой целая толпа. Неужели опять проповедует? На этот раз ему точно достанется от костоправов. Как считаете?
Из динамика не донеслось ни звука.
– Ого! Я вижу ангела.
Даже с такого расстояния было слышно, как ахнула толпа.
Надо же, настоящий ангел!
Сам Амбротов попытался вспомнить, когда в последний раз видел крылатого вживую.
Предки крылатых переселились с небес на землю, использовав летающие диски, ведь крыльев их лишили собратья после войны на небесах. Очень скоро бескрылые не-ангелы, как их называли, поняли, что на земле им не рады. Люди так и не приняли гостей с небесных островов. В итоге те организовали в крупных городах нечто вроде общин, жили замкнуто, практически не вступая в контакт ни с кем.
Невзирая на то, что лишённые крыльев изгои так и не нашли своего места, они смогли образовать небольшие общества, создать семьи, продолжить собственный род. Родившиеся на земле ангелы были уже крылатыми. Никто не лишал их крыльев в младенчестве.
Новое поколение стремилось к тому, чтобы вырваться из резерваций, стать наравне с людьми. Многие здесь, в Ахероне, по-прежнему противились этому, однако были и такие люди как Амбротов, которые искренне не понимали, почему ангелов считают существами второго сорта. Разве недостаточно того, чего они натерпелись от своих «хозяев» на небесах?
Внезапно «рука» самописца за спиной у Амбротова ожила. Он и забыл, что провода с присосками на концах были до сих пор подсоединены к ёмкости с законсервированной головой.
Самописец записал несколько слов и замер.
Внезапно снаружи раздался хлопок. Амбротов прильнул вплотную к стеклу. Для этого ему пришлось взобраться на подоконник.
Минуту он молчал, не слыша никого и ничего, даже не дышал. Когда от скопившегося в груди воздуха стали болеть лёгкие он оглушительно одним усилием выдохнул. На стекле, которого почти касался кончик его носа, образовалось влажное пятно. Оно скрыло от взгляда то, что творилось на площади.
Амбротов повернул голову в сторону банки с плавающей в ней головой и дрожащим голосом сказал:
– Кажется, я только что видел, как ангел взорвался.
И только потом, переведя взгляд на бумагу под «рукой» самописца, причитал:
«Жалко ангела».
Это Голова написала несколькими минутами ранее.
4. Эти сумасшедшие птицы снова собираются в стаи
– И вот что получается, – сообщил голос за толстым стеклом в то время, когда руки, принадлежавшие говорившему, упражнялись в мелкой моторике внутри аквариума, – Привычная нам форма всякой жизни вовсе не конечна. Она даже не промежуточная, а находится в самом начале. Вот пример: ребёнок получает на день рождения коробку с конструктором. Внутри коробки лежат необходимые детали, а на самой коробке есть инструкция, в которой сказано, что собрать их можно только одним способом. Ребёнок собирает конструктор, раз, другой. В итоге ему становится скучно. Он идёт в соседнюю комнату, где под кроватью и в шкафу лежат детали похожего конструктора и берет несколько. Затем он дополняет уже созданное. В итоге конструкция та же самая, но одновременно отличается от той, что указана в инструкции. Знакомо, верно? В роли того ребёнка мы каждый раз возвращаемся в воображаемую комнату, чтобы взять что-нибудь полезное – что-то, что поможет достроить нам пару этажей существующего здания... Или может, приделать пару ног случайной кошке. Или – кто знает, – вторую голову.
– Две головы всяко лучше, – отозвался женский голос из другого конца помещения, – Не даром мы с тобой такая хорошая пара.
Обладательница соблазнительного голоса раскинулась в кресле, глядя, как её любовник трудится над тем, что они оба называли «аквариумом». В сущности, это он и был, с той лишь разницей, что в этот «аквариум» никогда не запускали рыбок, да и воды в нем никогда не было.
А вот что было – так это огромная, величиной с руку взрослого мужчины, многоножка, обладающая загнутым кверху, как у скорпиона, хвостом. Хвост этот состоял из позвонков и студенистой массы, заменявшей смягчающий гель. На конце скорпионьего хвоста помещалось не жало, а утолщение, внутри которого находилась катушка провода. Кончик провода торчал наружу как крохотная антенна.
В последние полтора часа Энлиль Бах, так звали человека у аквариума, безуспешно пытался подсоединить к этому проводу хрящевой коннектор. Оба устройства скользили в руках из-за покрывавшего их геля, а провод в хвосте существа так и норовил скататься обратно в катушку. Вдобавок многоножка постоянно суетилась, виляла из стороны в сторону, а один раз даже попыталась ухватить Баха за руку. К счастью, биоинженер отделался лишь лёгким укусом – но боль от этого была не менее сильной. Он вскрикнул и почти сразу услышал, как в своём кресле рассмеялась Давлина.
Вот же несносная девчонка.
На самом деле Энлиль получил от твари не одну травму, а десяток. На концах крохотных ножек существа были двойные когти, больше похожие на кончики ножниц; ими как крохотными щипчиками многоножка цеплялась за вертикальные стены. Только сейчас в роли поверхности, за которую можно было цепляться, выступала рука Энлиля.
Из множества мелких порезов сочилась кровь, и кажется, это ещё больше раззадоривало многоножку. В какой-то момент, изогнувшись так что все её тело стало похоже на хитро закрученную шипастую спираль, тварь впилась в один из самых крупных порезов и стала буквально пить кровь.
– А ну, пошла прочь, – Бах хлопнул многоножку по суставчатому телу.
Тело твари под рукой в перчатке ощущалась так, будто было отлично из смазочного геля, обтянутого во вторую перчатку.
Нет, подумал Энлиль, больше всего оно напоминает кактус. Податливая мякоть, тонкая кожица, и из всего этого торчат смертоносные иглы. В данном случае – тонкие костяные ноги.
Тварь отцепилась от руки Баха, составив темно-фиолетовый след, похожий на один из засосов, которые оставались после ласк Давлины и шмыгнула в дальний угол аквариума.
– Все равно до тебя доберусь.
Забившись в угол, тварь неожиданно развернула к Баху свою клинообразную, похожую на острие топора, морду и зашипела.
Подобные многоножки использовались для очистки тоннелей, для прокладки систем связи и тому подобного. Однако этот экземпляр Бах значительно усовершенствовал.
Его отец всегда говорил, что горы покоряются настойчивым, хотя сам Амброзий Бах в горах никогда не был. В его понимании это означало, что-то вроде извечного «терпение и труд – все перетрут». О том, что настойчивость нередко приводит к смерти в горах, он либо не задумывался, либо намеренно умалчивал. Сама мысль о собственной кончине была чужда Баху-старшему, который за жизнь ни разу не обращался к врачам, а затем однажды просто рухнул, пытаясь снять чашку с верхней полки кухни. И все же фраза запомнилась Элу, как отец нередко называл Энлиля.
– Горы покоряются настойчивым, – повторял он, сидя темными ночами в своей «лаборатории», которая на самом деле была крохотной частью кухни (той самой, где несколько лет назад умер его отец, и даже стол его располагался ровно в том месте, где Бах-старший упал, затрясся в предсмертной судороге и отдал богу душу).
Он повторял эту фразу, когда приобрёл набор первичной настройки, фито-ванну и бутылочку жидкости-кодиатора, такой серой субстанции, от которой все растёт быстрее – от грибов до… до чего угодно.
Можешь сунуть туда своего дружка, подождать пять-шесть часов и… По -крайней мере, так говорил человек, продавший ему все это.
Разумеется, Бах не собирался делать что-то подобное, хотя Давлина наверняка оценила бы юмор.
Впрочем, размышлял Энлиль, все это было не самой лучшей идеей.
И здесь ему на ум приходила мысль: плохой была идея купить ворованные комплектующие на черном рынке. А вот идея использовать их была просто ужасной.
Погодите-ка, он ведь не собирался на этом останавливаться. Наука ради науки? Разумеется, нет. Полученный продукт он рассчитывал продать.
А вот эта идея была уже просто кошмарной.
Наконец ему удалось совладать с многоножкой. Крепко обхватив её за туловище, Эл одним движением вырвал провод из хвоста и быстро подсоединил к уже готовому коннектору. Даже сквозь перчатки он чувствовал, как острые коготки твари готовы впиться ему в кожу. Рана кровоточила, но… Эй? Разве не настойчивым покоряются горы?
Энлиль отбросил многоножку в дальний угол аквариума. Теперь нужно было подождать, пока хрящевой коннектор приживётся.
Сзади раздались хлопки.
Давлина аплодировала. Она поднялась со своего кресла, отставила в сторону пустой бокал и слегка покачиваясь, подошла к Баху. её руки обняли его сзади, подбородок лёг на плечо. От Давлины пахло алкоголем, и Энлиль подумал, что и сам не прочь выпить. По крайней мере, это у него получится с первого раза. Открыть бутылку, налить бокал – что может быть проще? Наверняка поэтому в мире так много пьющих людей. Умение напиваться не требует каких-то особенных талантов.
Таким же был и его отец. Мнимый покоритель гор, самым большим достижением которого стало выпивать по две бутылки за вечер и умудряться при этом стоять на своих двоих.
– Я же говорю, – проворковала Давлина ему на ухо, – Мы отличная пара.
Бах собирался ответить. Он как раз придумывал что-то остроумное, что-то, что могло соответствовать его образу анархиста и подпольного биоинженера, когда в дверь настойчиво постучали.
***
Энлиль Бах не всегда был таким. Из испуганного мальчишки, ежедневно ожидавшего от отца побоев, он вырос в озлобленного молодого человека, сбегавшего из дому при каждом удобном случае. Первое время он подрабатывал на фабриках, где восстанавливали биомеханизмы: испорченные повозки, ветрокрылы, в которых по каким-то причинам сбилась программа, повреждённые велоспины.
Не то, чтобы Эл любил работу. Просто для того, чтобы не протянуть ноги с голоду, нужны были деньги. И хотя платили сущие гроши, ему почти хватало, чтобы свести концы с концами. Другим важным преимуществом этой работы было то, что он получил некоторые навыки в биоинженерии. И хотя до звания настоящего инженера ему было далеко, теперь Эл мог устранить простую поломку велоспина, или, к примеру, заново настроить сбившееся сознание самохода.
С последними ему нравилось работать больше всего. Отчасти потому, что самоходы были сложными устройствами. Некоторые – более старые или более дорогие модели, и вовсе обладали зачатками сознания. Поначалу это пугало Баха, однако со временем он научился держать в уме, что то, что казалось ему полноценным разумом, запертым в машине из костей, хрящей и кожи, на самом деле таковым не являлось.
Многие самоходы и сами не знали, что их создали, собрали где-то в глубине темных фабрик. Они продолжали верить в своё естественное происхождение.
Многие напоминали псов или других домашних животных. Они настолько привязывались к своим хозяевам, что порой выли по ночам в темных ангарах. Были среди них и те, что намеренно убил своих владельцев. Такие интересовали Баха больше всего.
***
Стук в дверь повторился. Теперь барабанили кулаком. Следующий этап, подумал Бах, – и неизвестный визитёр начнёт лупить по двери ногой.
– Кто там? – осторожно спросил он, в то время как Давлина лихорадочно искала, чем бы укрыть аквариум.
Наконец она содрала с кресла накидку и едва успела набросить её на злосчастное вместилище многоножки, когда дверь с грохотом распахнулась.
Бах отступил от аквариума.
