Текст книги "Драма девяносто третьего года. Часть первая"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Скажите, кто из них лучше как гражданин: этот конституционный приходский священник, который сжег на острие своей сабли пасторское послание архиепископа, или этот строптивый архиепископ, который эмигрировал, чтобы привести с собой врага?

Доклад Галлуа и Жансонне, содержавший предсказание будущей Вандейской войны, превосходно сделанный, спокойный и бесстрастный, был проникнут скорее терпимостью, нежели суровостью. Составлен он был на основании заметок, которые предоставил Дюмурье, командовавший в то время войсками на западе страны.

Обсуждение доклада было совершенно откровенным. Фоше потребовал, чтобы в качестве единственного наказания тем священникам, что не подчинились государственному закону, им прекратили платить жалованье.

Дюко, призвав к терпимости, выступил против этого предложения.

Вслед за дискуссией по поводу священников началась дискуссия по поводу эмигрантов.

Эмигранты, будучи второй партией, враждебной нации, наделали в то время много шуму. Невзирая на циркулярное послание короля, повелевавшего им вернуться во Францию, число их возрастало устрашающим образом. Уже двести тысяч эмигрантов пересекли границу, и они мало того что не возвращались, но и, в знак презрения, посылали веретёна тем, кто остался во Франции.

Кое-кто даже получил следующее циркулярное послание:

«Сударь!

От имени Месье, регента королевства, вам повелевается отправиться в… 30-го числа сего месяца. Если вы не имеете денежных средств, необходимых для того, чтобы предпринять эту поездку, вам следует явиться к г-ну ***, который выдаст вам сто ливров. Должен предупредить вас, что если вы не отправитесь в указанное место в предписанное время, то будете лишены всех привилегий, которые завоюет себе французское дворянство».

Двадцатого октября Петион поднял вопрос об эмигрантах, подобно тому как прежде Фоше поднял вопрос о священниках. Петион поднял его даже выше, чем от него можно было ожидать: он потребовал усматривать различие между эмиграцией вследствие ненависти и эмиграцией вследствие страха. Подобно Мирабо, к памяти которого он воззвал, Петион потребовал не закрывать границы королевства и заявил, что государство сделается тираническим, если будет препятствовать выезду из него гражданам, не желающим оставаться в нем. Однако в то же самое время он потребовал перестать выплачивать пенсионы тем, кто вооружался против нас, подобно тому как Фоше потребовал перестать платить жалованье священникам, отказавшимся принести присягу. Он предложил исполнять изданный Учредительным собранием указ, в соответствии с которым имущество эмигрантов следовало облагать налогом в троекратном размере. Наконец, он настоятельно призвал Законодательное собрание проявить суровость по отношению к главарям эмигрантов, в том числе самым высокопоставленным и наиболее виновным.

Этот последний пункт прямо указывал на принца де Ламбеска, принца де Конде, графа д'Артуа и графа Прованского.

Впрочем, графу Прованскому было уделено особое внимание.

Тридцатого октября Законодательное собрание издало направленный против него указ:

«Луи Жозеф Станислас Ксавье, французский принц!

Национальная ассамблея от имени французской конституции (часть III, глава II, раздел III, статья II) предъявляет Вам требование вернуться в королевство в двухмесячный срок, отсчитываемый с сего дня; в противном случае и по истечении указанного срока Вы утратите Ваше вероятное право на регентство».

В ответ на это эмигранты обнародовали следующее воззвание:

«Члены так называемой Национальной французской ассамблеи!

Благоразумие, в силу части I, главы I, раздела I, статьи I незыблемых законов здравого смысла, предъявляет вам требование опамятоваться в двухмесячный срок, отсчитываемый с сего дня; в противном случае и по истечении указанного срока вы будете считаться отрекшимися от вашего права на звание разумных существ и впредь вас будут расценивать исключительно как взбесившихся безумцев, место которым в сумасшедшем доме».

Кроме того, однажды утром обнаружился следующий плакат, развешанный на всех улицах Парижа:

«От имени французских принцев королевской крови, ныне пребывающих в Кобленце и Вормсе.

Сим доводится до всеобщего сведения, что, возмущенные преступной дерзостью лиц, заседающих в манеже Парижа, принцы приносят жалобу на указ против них, изданный 8-го числа нынешнего месяца, Господу, королю и собственным шпагам, будучи уверены, что добрые люди сего города непричастны к этому оскорблению».

Патриоты, со своей стороны, отвечали эмигрантам тем, что высмеивали их в песенках и карикатурах. Вот куплет, который распевали в театре Мольера, в водевиле «Возвращение папаши Жерара на свою ферму», и повторяли на бис каждый вечер.

Это предок патриотических куплетов времен Реставрации:

Герои грозные устроились не худо,

Встав лагерем на Рейна берегах.

Они непобедимы долго будут,

Коль дальше не пойдут – увы и ах!

Мудрее нет решения на свете,

Набор их шансов явно не богат:

Лишь рабства воины за них в ответе,

А враг у них – свободы армия солдат!

Самой замечательной карикатурой на эмигрантов, созданной тогда, бесспорно является та, что изображает их в облике паломников на пути Святого Иакова.

Точно так же, как Галлуа и Жансонне усмотрели грядущую Вандейскую войну за спиной неприсягнувших священников, Петион усмотрел европейских монархов за спиной злобствующих эмигрантов и указал на Пруссию и Россию, объединившихся в своей ненависти против нас; на Екатерину II, запретившую нашему послу появляться на улицах Петербурга и отправившую своего посланника в Кобленц, как если бы именно в Кобленце пребывала французская нация; на Англию, аплодировавшую книге Бёрка; на Берн, наказавший один из швейцарских городов, который распевал наши революционные песни; на епископа Льежского, отказавшегося принимать французского посла; на Венецию, по приказу Совета десяти удавившую франкмасона; на испанскую инквизицию, понудившую французского эмигранта покончить с собой, чтобы не быть сожженным заживо.

И Бриссо, говоря о королях, желающих задушить Революцию посредством вооруженного вмешательства, воскликнул:

– Ну что ж, раз дело принимает такой оборот, не следует колебаться: надо нападать самим!

Оглушительные аплодисменты, раздавшиеся на трибунах и исходившие от большинства депутатов Законодательного собрания, доказывали, что вся Франция была настроена на войну.

Все об этом догадывались, все были в этом убеждены.

И в самом деле, Бриссо не ошибался в отношении замысла королей.

Послание Людовика XVI, извещавшее о его одобрении конституции, было разослано всем державам.

Екатерина II, как мы уже говорили, отправляет его обратно, не распечатав; Швеция, ставшая ее прислужницей, поступает точно так же; Испания заявляет, что не будет на него отвечать; император и Пруссия угрожают принять серьезные меры предосторожности.

XXII

Резня на Сан-Доминго и бойня в башне Ла-Гласьер. – Король утверждает указ против графа Прованского. – Меры против эмигрантов и неприсягнувших священников. – Вето короля. – Призыв к соседним курфюрстам распустить войска эмигрантов. – Краткая речь Людовика XVI. – Господин де Нарбонн становится военным министром. – Он формирует три армии. – Против принцев выдвигают обвинение. – Господина де Нарбонна смещают с его поста. – Бриссо обвиняет Делессара. – Угрозы Верньо. – Клавьер, Дюмурье и Ролан. – Политические цвета и оттенки. – Ролан в Париже. – Подробности семейной жизни. – Беглое суждение о Дюмурье. – Портрет г-жи Ролан. – «Всему конец!» – Робеспьер в Аррасе. – Его ожидания. – Его решение.

Внезапно Законодательному собранию стали известны две страшные новости: одна преодолела океан, другая пришла из самой Франции. Одна была о резне на Сан Доминго, другая – о бойне в башне Ла-Гласьер.

Молодой мулат Оже, посланец цветного населения острова Сан-Доминго, привез из Франции первые указы, которые, как казалось, должны были обеспечить свободу неграм. По возвращении на Сан-Доминго он потребовал от губернатора предоставить свободу рабам и, выданный испанской частью острова, где ему пришлось укрываться, был колесован заживо.

И вот однажды ночью шестьдесят тысяч негров поднимают мятеж, убивают всех белых, сжигают двести сахарных мануфактур и шестьсот кофейных и опустошают равнину Кап-Франсе, чудо человеческого мастерства и природы, которое на две недели превращается в море огня.

Это то, что касается резни на Сан-Доминго; теперь несколько слов о бойне в башне Ла-Гласьер.

Шестнадцатого октября 1791 года француз по имени Лекюйе, глава профранцузской партии, восставшей против папистов, человек, чья вина состояла в том, что он, будучи членом муниципалитета, начал продажу национального имущества и предъявил священникам требование принести клятву конституции, был убит чернью прямо у подножия алтаря. Мужчины ногами и ударами дубины сломали ему грудную клетку, а женщины ножницами вырезали у него на губах фестоны.

В течение целого дня паписты были хозяевами города.

Однако вечером революционеры собрались с силами: шестьдесят папистов были зарезаны во искупление убийства Лекюйе и сброшены в башню Ла-Гласьер.

Уже во второй раз белое платье свободы оказалось запятнано кровью: первые ее брызги оставила на нем бойня на Марсовом поле.

Выше мы приводили указ Законодательного собрания по поводу графа Прованского.

Король утвердил его.

Девятого ноября Законодательное собрание постановило:

«Французы, собравшиеся вместе за пределами королевства, объявляются подозреваемыми в заговоре против отечества, и, если к 1 января 1792 года они по-прежнему останутся в составе сборища, к ним будут относиться как к заговорщикам, заслуживающим смерти, а после вынесения им заочного приговора все доходы с их поместий будут изъяты в пользу нации, без ущерба, однако, для прав их жен, детей и кредиторов».

Двадцать девятого числа того же месяца Законодательное собрание приняло следующее постановление против служителей культа:

«Священникам надлежит принести гражданскую присягу под угрозой лишиться своих пенсий и быть заподозренными в мятеже против закона. Если они откажутся, за ними должно быть установлено строгое наблюдение; если в их коммунах вспыхнет религиозная смута, они должны быть привлечены к суду в главном городе департамента, и, если они принимали участие в этой смуте, проповедуя неповиновение, их следует подвергнуть тюремному заключению».

Король воспользовался своим правом вето и отказался утверждать два этих указа.

Это означало разорвать отношения с Законодательным собранием, причем очень быстро, а главное, крайне неосмотрительно.

Всем хотелось узнать, как далеко зайдет это противодействие короля.

Дипломатический комитет предложил заявить королю, что нация с удовлетворением увидела бы, что он потребовал от государей соседних стран, в частности от курфюрстов Трирского и Майнцского, равно как и от епископа Шпейерского, распустить в течение трех недель после обращенного к ним призыва военные отряды эмигрантов. Чтобы придать силу этой дипломатической ноте, короля призовут сформировать войска, необходимые для того, чтобы заставить соседних государей уважать международные права.

Выслушав речь Инара, Законодательное собрание восторженно и единодушно проголосовало за предложенную меру; в итоге 29 ноября оно отправило королю послание, имевшее целью изложить ему это желание депутатов.

Говорить с ним от имени Законодательного собрания было поручено г-ну де Воблану.

Людовик XVI ответил, что он с огромным вниманием отнесется к посланию депутатов.

И в самом деле, несколько дней спустя он лично явился в Законодательное собрание и выступил перед ним со следующей речью:

– Господа! Я намерен заявить курфюрсту Трирскому и другим курфюрстам, что если в срок до пятнадцатого января все сборища и все враждебные приготовления французов, укрывшихся у них, не прекратятся, я буду впредь видеть в этих государях лишь врагов Франции… Кроме того, я напишу императору, дабы побудить его как главу Империи употребить свою власть, чтобы предотвратить беды, которые может повлечь за собой длительная неуступчивость со стороны некоторых членов Германского союза… Если же, господа, эти заявления не будут услышаны, мне останется лишь одно: объявить войну, войну, которую любой народ, официально отказавшийся от завоеваний, никогда не ведет без необходимости, но которую любая благородная и свободная нация вправе начать, когда ей диктуют это ее собственная безопасность и ее честь.

Шестого декабря прежний военный министр был смещен, и его место занял г-н де Нарбонн.

Выше мы уже сказали пару слов об этом молодом генерале, дворянине блистательного, даже чересчур блистательного происхождения, который делал карьеру, поддерживаемый одновременно любовью принцесс, теток короля, и восторженным чувством г-жи де Сталь.

Если бы быстрота нашего повествования позволила нам сделать минутную остановку, мы рассказали бы о странном влиянии женщин на эту лихорадочную эпоху, постарались бы мысленно воскресить салоны г-жи де Кондорсе, г-жи де Сталь, г-жи Ролан; из кабинета, где Олимпия де Гуж диктовала свои комедии, перешли бы в будуар, где Теруань де Мерикур вешала на стену свою саблю и свои пистолеты; однако мы вынуждены скорее очерчивать, чем живописать, мы гравируем кислотой, а не резцом.

Молодой министр, заимствованный из Клуба фельянов, немедленно отправился к границе. Были мобилизованы сто пятьдесят тысяч солдат; Законодательное собрание выделило двадцать миллионов на чрезвычайные расходы; были сформированы, а точнее сказать, поспешно созданы три армии; командование над первой и второй было предоставлено соответственно Лафайету и Рошамбо, двум героям Америки, а над третьей – Люкнеру.

Наконец, было законодательно утверждено обвинение против графа д'Артуа и принца де Конде, которым вменили в вину участие в заговоре и посягательство на безопасность государства и конституции.

Их поместья были конфискованы, а граф Прованский как не вернувшийся во Францию в срок, предписанный указом Законодательного собрания, был к тому же лишен права на регентство.

Получив письмо короля, курфюрст Трира взял на себя обязательство распустить военные формирования эмигрантов, однако все его усилия свелись к нескольким приказам, отданным громогласно, при том что вполголоса было дано разрешение с ними не сообразовываться. Курфюрст Трира чувствовал себя сильным, поскольку Австрия дала приказ маршалу фон Бендеру защищать его, если на него будет совершено нападение. Этот приказ был для немецкого государя тем более обнадеживающим, что Австрия располагала пятьюдесятью тысячами солдат в Южных Нидерландах, держала шесть тысяч в Брайсгау и дала приказ передислоцировать тридцать тысяч из Богемии.

Один лишь граф де Нарбонн, убежденный конституционалист, желавший сделать из Законодательного собрания пьедестал для статуи монархии, искренне хотел войны; против него выступали Делессар и Бертран де Мольвиль, то есть бездарность и интрига; на его стороне стоял Кайе де Жервиль. Бертран де Мольвиль и Делессар принадлежали к чисто аристократической партии. Они так досаждали графу де Нарбонну, что в конце концов вынудили его подать в отставку; эта отставка привела к полному развалу министерства.

Ни г-жа де Сталь при всех ее талантах, ни король при всем его благорасположении к г-ну де Нарбонну не смогли сохранить за ним этот пост; некая мощная сила, словно смерч, шла за ним по пятам; следовало уступить ей место, открыть ей дорогу: то была Жиронда.

Что могли сделать против этой дочери Революции обломки Учредительного собрания, Клуб фельянов, оказавшийся под перекрестным огнем якобинцев и кордельеров? Что могли сделать против нее оставшиеся не у дел Байи и Лафайет?

Уже ничего; и потому г-н де Нарбонн потерял должность военного министра.

Он потерял ее вследствие обвинений со стороны Бриссо и речей Верньо.

Первого марта 1792 года скоропостижно скончался император Леопольд.

Восемнадцатого марта, с документами в руках, Бриссо обвинил министра Делессара в том, что он не следовал указаниям Законодательного собрания и униженно и постыдно запросил мира у императора.

Однако обвинение, возведенное на Делессара, задевало кое-кого рангом повыше, чем Делессар.

Если Делессар не подчинился Законодательному собранию, то сделал он это по приказу короля.

Так что обвинение, выдвинутое Бриссо, задевало короля.

Верньо подхватил это обвинение.

«Я вижу отсюда балкон, с которого мерзкой памяти Карл Девятый стрелял в свой народ!» – воскликнул в свое время Мирабо.

Верньо припомнил этот ораторский ход, который произвел тогда сильное впечатление.

– И я тоже, – воскликнул он, – могу сказать с этой трибуны: я вижу дворец, где плетет заговор контрреволюция, где замышляют козни, которые должны отдать нас в руки Австрии. Настал день, когда вы можете положить конец этой неслыханной дерзости и расстроить планы заговорщиков; в прежние времена ужас и страх не раз исходили из этого дворца именем деспотизма, так пусть же сегодня они возвратятся туда именем закона! Пусть они проникнут в сердца тех, кто там обитает; пусть эти люди знают, что конституция наделяет неприкосновенностью одного лишь короля. Закон покарает виновных, невзирая на лица; нет такой преступной головы, которой не мог бы коснуться меч!

Угроза была прямой; подобно лучнику, пославшему стрелу в левый глаз Филиппа Македонского, Верньо в своей речи выбрал мишенью сердце королевы.

И потому королеве пришлось примириться с тем, что состав нового министерства будет продиктован Жирондой.

Но, когда двор пошел на эту уступку Жиронде, согласившись одобрить намеченный ею состав министерства, она оказалась в крайнем замешательстве; подобно Данте, сказавшему по поводу своего участия в посольстве: «Если я останусь, кто пойдет? Если я пойду, кто останется?», Жиронда понимала, что в эту эпоху каждодневных штурмов и атак трибуна Законодательного собрания является постом более важным, чем министерство, и потому своих главных ораторов она желала сохранить на трибуне, чтобы, находясь на ней, они защищали новое министерство.

После ряда обсуждений решено было остановиться на смешанном составе министерства: Клавьер занял должность министра финансов, Дюмурье – министра иностранных дел, Ролан – министра внутренних дел.

Скажем несколько слов об этих трех людях.

Прочие члены кабинета – Дюрантон, министр юстиции, де Грав, военный министр, и Лакост, военно-морской министр, – являются фигурами незначительными.

Клавьер, уроженец Женевы, был даровитый человек, способный на смелые замыслы; он был далеко не молод, и карьера его оказалась замедленной вследствие предрассудков старого режима, тянувшего назад тех, кого их гений толкал вперед.

Дюмурье было пятьдесят шесть лет, однако присущие ему бешеная активность, энергичные жесты и стремительная речь делали его в глазах тех, кто видел его впервые, лет на десять моложе. Он вечно пребывал в интригах и, будучи человеком скорее умным, чем гениальным, видел в мелких уловках возможность противостоять великим бедам. Храбрый до безрассудства, он воевал с восемнадцатилетнего возраста и однажды, оказавшись окруженным шестью вражескими кавалеристами, но не желая сдаться в плен, был весь изрублен саблями. Дворянин, однако выходец из той провинциальной знати, что с таким трудом получала доступ ко двору, он провел первую половину своей политической жизни, отчасти находясь на военной службе, а отчасти пребывая в полумраке той тайной дипломатии, которую Людовик XV держал рядом с дипломатией гласной. Затем, при Людовике XVI, он вышел из тени и возвысился, целиком посвятив себя одному из самых значительных национальных начинаний, совершавшихся в то царствование, – строительству Шербурского порта. В конечном счете он получил доступ ко двору, но, попав туда, не смог там удержаться, ибо для этого у него недостало – да простят нас за подобную наивность – для этого у него недостало совести.

(Понятна нерешительность, которую испытывает автор, выписывая слово «совесть». Всего два месяца тому назад, во время обеда, на котором автор имел честь оказаться вместе с главными политическими вожаками нашего времени, он по неосторожности произнес это слово и был немедленно освистан. Ради истины следует сказать, что происходило это уже за десертом, когда выпитое сотрапезниками вино развязывало им язык, побуждая их говорить правду.)

Будучи царедворцем накануне 89 года, конституционалистом вместе с Мирабо и Лафайетом, жирондистом вместе с Бриссо и Верньо, он перепробовал все политические цвета, примыкая ко всем их оттенкам, но в итоге, несмотря на все эти перемены, остался провансальцем Дюмурье, который родился, правда, в Пикардии, но южное происхождение которого выдавали легкий акцент и огненный взгляд.

Ролан, напротив, представлял собой человека античного закала. Он не был сформирован свободой: она застала его уже полностью сформированным.

Это был степенный старик, довольно высокого роста, со строгой и одновременно энергичной внешностью.

За два года до того, как стать министром, он вместе с женой прибыл в Париж из Лиона. Кто привел их сюда? Рок, которому было угодно, чтобы они принесли сюда свои головы. Они услышали грохот пушек Бастилии и явились в Париж, словно внемля призыву.

Они сняли в небольшой гостинице, носившей название «Британская» и находившейся на улице Генего, вблизи Нового моста, тесную квартирку, которая включала столовую, гостиную и спальню.

В гостиной был всего один стол; в спальне стояли две кровати.

Супруги писали за этим общим столом: пожилой муж – неспешно, молодая жена – увлеченно; она помогала ему, переписывая, делая переводы и снабжая примечаниями его книги, и какие книги! «Искусство добычи торфа», «Искусство выработки ткани из гладкой и сухой шерсти», «Промышленный словарь»!

Эта работа отнимала у г-жи Ролан все время: она не позволяла себе ни отдыха, ни развлечений. Еще бы: столько забот требовал ребенок, а также старик, отец этого ребенка; ибо нередко она сама готовила еду мужу – отчасти из бережливости и из-за стесненности в средствах, а отчасти потому, что желудок г-на Ролана, ослабленный работой, мог выдержать лишь строго определенную пищу и потому нуждался в заботе толковой и дружеской руки.

Со странным простодушием Руссо, рассказывающего о себе, г-жа Ролан рассказывает в своих предсмертных записках о своем характере и говорит о себе, женщине деятельной, трудолюбивой, женщине, чью добродетель помогала поддерживать работа, так:

«Я всегда управляла своими чувствами, и никто не знает меньше меня, что такое сладострастие».

Госпожа Ролан являла собой плод, которому не предшествовал цветок.

Двадцать первого марта, вечером, Бриссо пришел к Ролану и предложил ему министерскую должность.

Ролан согласился, выказывая простоту, какая была присуща ему во всех делах. Его жена также ни на минуту не возгордилась; вероятно, она не догадывалась, что эта министерская должность обессмертит ее, приведя на эшафот.

Двадцать третьего марта, в одиннадцать часов вечера, Бриссо явился к ним снова, приведя с собой Дюмурье. Дюмурье только что покинул заседание государственного совета и пришел сообщить Ролану о его назначении.

– Король, – заявил Дюмурье, – действительно настроен поддерживать конституцию.

Ролан покачал головой в знак сомнения: он нисколько не поверил услышанному.

Госпожа Ролан посмотрела на Дюмурье женским взглядом; она увидела лживость в его глазах; выслушав его речь, она уловила ее легкомысленный тон; она обдумала его слова и в этих словах обнаружила политическую безнравственность – худший из всех пороков, ибо государственные деятели почитают его достоинством.

И в самом деле, незаметно бросив взгляд на своего будущего коллегу и его жену, Дюмурье прежде всего обратил внимание на старость мужа – Ролан был на десять лет старше его, но Дюмурье выглядел на двадцать лет моложе, – а затем на великолепие форм его жены. Госпожа Ролан, простолюдинка, в девичестве звавшаяся Манон Флипон, дочь гравера, с самого раннего детства трудилась в мастерской своего отца, подобно тому как позднее она трудилась в кабинете своего мужа. Труд, этот суровый защитник, оберегал девушку, как позднее ему предстояло оберегать супругу.

А увидел Дюмурье вот что: довольно крупную, но красивую руку; несколько великоватый рот, украшенный превосходными зубами; приподнятый подбородок; румяный цвет лица, редко встречающийся у женщин дворянского происхождения, и, что встречается еще реже, – изящную фигуру с выразительным изгибом, великолепие бедер и невероятно красивую грудь.

Дюмурье принадлежал к той породе мужчин, которые при виде старого мужа не могут удержаться от смеха, а при виде чьей-либо молодой жены испытывают вожделение.

И потому он не понравился ни мужу, ни жене.

Королевский двор, как и говорил Дюмурье, утвердил это правительство; но, утвердив его, он дал ему прозвище.

Для королевы это было правительство санкюлотов.

Свою работу оно начало с серьезной оплошности, с непростительного нарушения этикета.

Ролан носил туфли со шнурками: вероятно, ему не на что было купить пряжки; он носил круглую шляпу, ибо других у него никогда не было; так что, когда он вместе с Дюмурье и другими своими коллегами явился в Тюильри, на нем были туфли без пряжек и круглая шляпа.

Церемониймейстер не позволил ему войти в кабинет короля; Ролан не понимал, почему его не впускают.

В дело вмешался Дюмурье.

– А почему, – спросил он, – вы не позволяете господину Ролану войти?

– Ах, сударь! Как можно?! В круглой шляпе и в туфлях без пряжек?

– Ах, сударь, всему конец! – с величайшим хладнокровием воскликнул Дюмурье.

И с этими словами он втолкнул Ролана в кабинет короля.

Мы уже говорили, что Дюмурье был аристократом при прежнем режиме и конституционалистом в эпоху Национального собрания; пока ему нужна была поддержка Жиронды, он оставался жирондистом; но стоило ему стать министром, как его горизонт раздвинулся, и на этом горизонте замаячили якобинцы.

И потому уже через три дня после своего вступления в должность министра он появляется в Клубе якобинцев, нацепив на голову красный колпак, и, несмотря на отвращение к нему язвительного трибуна, сжимает в объятиях Робеспьера.

Дело в том, что Робеспьер был человеком, который более всего, не считая короля, а может быть, и считая его, подвергал нападкам жирондистское правительство.

Покинув Учредительное собрание, которое он сокрушил своими заключительными словами, Робеспьер счел себя человеком, необходимым Франции. Поездка в Аррас, которую он тогда совершил, – в первый раз со времени своего вступления в сознательный возраст этот неутомимый труженик позволил себе отдохнуть от своей тяжелой работы, и сделать это ему предстояло в последний раз в жизни, – так вот, поездка в Аррас, которую он тогда совершил и в ходе которой горожане отнесли его на руках в бедный домик его родителей, перешедший в чужие руки, все больше и больше укрепляла его в этом убеждении: особенность людей, входящих в некое собрание, будь то литературное или законодательное, заключается в их полной уверенности в том, что все жизненные силы страны сосредоточены в этом собрании, что страна исчерпала свою мощь, создавая этот совет старейшин, и что вне этого сонма богов, как назвал римский сенат Киней, нет ни одной значительной фигуры.

Ну а если вне Учредительного собрания не было ни одной значительной фигуры, при том что Мирабо умер, при том что Робеспьер уничтожил Барнава, Дюпора и Ламета, а Казалес и Сиейес намеревались подать в отставку, то, казалось бы, лидером остался один лишь Робеспьер.

И вот внезапно, к великому удивлению короля, страны и, главное, адвоката из Арраса, вслед за первым скошенным урожаем неистощимая Франция дала второй урожай. На смену Мирабо пришел Верньо; на смену Барнаву, Дюпору, Ламету, Казалесу, Сиейесу пришли Жансонне, Гаде, Инар, Кондорсе; на смену конституционалистам – жирондисты, то есть сплошь пылкая молодежь, страстная, юношески впечатлительная, сильная прежде всего грозным оружием, которого недоставало ее предшественникам: убежденностью.

Стало быть, следовало скосить второй урожай. Робеспьер быстрым взглядом оценил размах той долгой и трудной работы, какую он намеревался проделать; затем, понимая, что погибнет сам, если не погубит этих людей, он своим глухим голосом тихо сказал себе: «За работу!»

И в тот же день это мрачное порождение Руссо, в недобрый час появившееся на свет, принялось за работу, не оставляя ее впредь ни на минуту.

XXIII

Война с Австрией. – Робеспьер против войны. – Политические партии во Франции. – Их вожди. – Со швейцарцев полка Шатовьё снимают обвинение. – Праздник Свободы. – Начало военных действий. – «Спасайся кто может!» – Генерал Диллон убит в Лилле. – Решение о государственном перевороте руками народа принято. – Гвардия короля. – Доклад Базира о гвардии короля. – Иоахим Мюрат. – 29 мая. – Военный министр Серван. – Его предложение создать лагерь волонтеров. – Робеспьер, Луве. – Борьба между Революцией и монархией. – Король по-прежнему хитрит.

Первым важным шагом нового кабинета министров стало объявление войны Австрии.

Двадцатого апреля Людовик XVI явился в Законодательное собрание, сопровождаемый всеми своими министрами.

– Господа! Я пришел в Национальную ассамблею ради одного из важнейших вопросов, на которые должно быть обращено внимание представителей нации, – заявил он. – Сейчас министр иностранных дел зачитает вам подготовленный в моем совете доклад о нашем политическом положении.

Доклад этот вел к объявлению войны королю Богемии и Венгрии, Францу II. Франц II, наш современник, которого все мы знаем и который наследовал Леопольду II, тогда еще не был императором.

Новость об объявлении войны Австрии была с радостью встречена Законодательным собранием и с воодушевлением воспринята Францией.

Законодательное собрание проголосовало за объявление войны единогласно.

Изучив реестры департаментов, выяснили, что выступить против врага записалось шестьсот пятьдесят тысяч граждан.

Это стало еще одним поражением Робеспьера. Робеспьер был против войны, ибо война лишала популярности одних и наделяла ею других.

Всем известно имя Ганнибала, пытавшегося завоевать Италию, но никто не знает имен тех карфагенских сенаторов, которые отказались предоставить ему средства для того, чтобы он завершил это завоевание, и заявили:

– Если он победил, помощь ему не нужна; если он побежден, пусть возвращается.

Робеспьер был против раздачи пик народу, означавшей равенство людей в отношении оружия. Он выступал против красного колпака, носимого всеми и устанавливавшего равенство людей в отношении костюма.