Текст книги "Круговерть бытия 2 (СИ)"

Автор книги: Александр Дорнбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Это был настоящий типичный британец. Очередной «специалист по сносу зданий в Багдаде». Английский красный мундир, кепи, вишневые штаны. А сверху – лукавая физиономия мерзкого хорька, где цвет обгоревшего лица был оттенка сырого мяса, и рыжие волосы, выбивавшиеся из под кепи и составляющие потрепанные бакенбарды, сильно напоминали своей жесткостью и формой об облысевшей от интенсивной работы швабре с синтетической щетиной.

У нас в лагере этот тип сразу бросался в глаза, словно шлюха в церкви. Звали его сэр Гораций Ходгсон. Какая-то младшая ветвь на древе герцога Уоррингтонского.

Как известно, английские молодцы и хитрецы славятся тем, что не имеют ни малейших остатков совести. Вот и этот тип с рачьими глазами приезжал в наш лагерь шпионить, и при этом нагло делал вид, что он делает нам одолжение, что он сам весь из себя – подарок. Игривый как котенок, воняющий дерьмом. Воистину это не человек, а фейерверк какой-то! Шпион старой закваски!

Что же, Британская империя, радея о судьбе несчастных и беззащитных турок, скорее шею свернет, но так просто не остановится. Именно сейчас закладывается фундамент будущей Крымской войны.

Английские газеты уже принялись бить в барабаны, а общественные деятели потребовали пустить кровь «московитам». Великий Герцог ( Веллингтон) должен разобраться и расквасить иванам носы. И о царе-тиране уже было сказано немало горьких слов. Мерзавцы, типа Герцена, прямо призывают, аж захлебываясь от желчи, британских солдат идти в Россию и «дать ее народам свободу». Грабя и убивая. По мнению Герцена именно так выглядит настоящая свобода.

Естественно, британского мерзавца надо было первым делом, как шпиона, вздернуть на суку, но вы же знаете нашего командующего Дибича? Поставьте его перед выбором: обеспечивать подвоз боеприпасов к погибающей в бою части или вывести на прогулку собачку царя, и он, не раздумывая, помчится рысью, бодро выкрикивая: «К ноге, Трезор»! А у нас тут поистине жуткий кадровый голод, потому, что лучше кандидатуры на должность командующего армией не нашлось.

Нет-нет, британца окружили в русском армии радушием и гостеприимством. Как известно, в русской армии много офицеров из немцев, но имеются и англичане, особенно во флоте, куда адмирал Грейг притащил по блату немало своих земляков. С английской же моралью. В армии тоже встречаются много братии британского разлива: шотландцев и ирландцев.

Еще со Смутного времени, когда протестантские Британия и Швеция считались нашими союзниками против католиков-поляков, они набирали нам наемников в Европе. Вот и занесло в наши палестины немало тамошнего люда. Ставших транзитом из наемников русскими дворянами. Достаточно тут вспомнить русскую ветвь рода Лесли, воспетого Вальтер Скоттом в романе «Квентин Довард».

Но и у турок в армии тоже служат сотни английских офицеров.

Вот и сегодня этот островной придурок был у нас в гостях и без устали лепетал:

– Камерад! Ами! Сарте! Амиго! О, Боже, как же будет по-русски «друг»?

Если вы английский офицер, наблюдатель у русских, вы можете рассчитывать даже на лучшее обращение, чем пользуются наши же собственные офицеры: вас будут принимать как дорогого гостя, обращаться дружески, не станут слишком ограничивать в передвижении. Почему-то с англичанами, обращаются намного лучше, чем с большинством прочих. Есть чему удивляться!

Вот и сейчас британец стоял в своем нелепом красном мундире, напоминая одинокий мак на зеленом поле, в окружении кучи русских офицеров. Они что-то бурно обсуждали по-французски и периодически наливали себе в кружки из бутылок с шампанским.

После чего следовали явные тосты и снова какое-то живое общение. При этом у наших офицеров были лица добрых женщин и уши детей. Это группа наших так называемых «патриотов». Или «либералов». Фантастические дурни.

Они разносят российскую «отсталость», крепко и убежденно везде ругают немцев. И при этом пламенно любят всех французов и англичан. И даже относительно недавнее нашествие Наполеона и пожар древней столицы им мозги не вправило. Безнадежны. Своих мужиков секут, а чужим нежно ручки лижут…

Короче, здесь собрались дураки способные на всё, готовые первому встречному выложить все государственные тайны.

Между тем, я вдруг остановился, точно громом пораженный. Я только что узнал этого англичанина. Тот офицер, что командовал турецкими артиллеристами у реки Камчии! Это же был он! Только тогда он был в турецком синем мундире и красной феске, напоминая собой винную бутылку, залепленную сургучом. Ну, а теперь этот хмырь переоделся в собственный мундир и гордо лазит среди нас и смеется.

Господи, сколько казаков тогда погибло! А этот убийца сбежал. Дело пришлось иметь с чрезвычайно ловким противником. Я вспомнил, как когда мы приблизились к турецкому берегу, этот офицер первым поймал коня под уздцы, взлетел в седло верхом и припустил прочь, оставляя своих подчиненных на произвол судьбы.

Каждая фибра души вопиет: Этот британец жить не достоин!

Я испытал неодолимое желание подойти к англичанину и проткнуть его шашкой. Но сдержался. Ничего, кроме неприятностей, я не поимею. Мне просто не поверят. Скажут, обознался в горячке боя.

Насколько все будет плохо? Хуже некуда. Простым смертным приговором тут не отделаешься.

За убийство такого важного «гостя», по рекомендации англичан на русской службе и чтобы сделать приятное английскому посланнику в Стамбуле, меня обязательно подведут под расстрел. Не взирая на статус офицера и дворянина. Эка невидаль!

Англичане же, с иезуитским сочетанием самодовольства и связей, корчат из себя высшую касту и все остальные делают вид, что с ними соглашаются. Таковы правила игры. Стало гадко на душе. Избавьте меня от этой шпионской муры. И от англичанина. Но сам он умирать определенно не собирался…

Не стоит повторяться. Фокус с винтовкой с глушителем проявил себя хорошо, но не стоит наводить народ на разные умные мысли. И формировать свой собственный «почерк». Это – лишнее.

«Не давай врагу передышки – подумал я.– Нападай, когда он не подготовлен, появляйся там, где тебя не ждут».

Я мигом вернулся в расположение нашего полка и нашел кузнеца. Времени у меня в обрез. Среди различных железок в походной кузнице я обнаружил штырь, из которого делали подковные гвозди. Огрызок длинной в половину локтя. Пойдет. Я попросил кузнеца заострить этой штуке конец.

Разогрев в походном горне, тот несколькими ударами молотка сформировал острие. Затем остуженный прут был быстро заострен на ручном точиле для сабель. Оставались последние штрихи. По моей просьбе полученную заготовку кузнец перекалил в горне, чтобы сталь стала хрупкой.

Я попросил у своего ординарца Луки на время его форму. Рядового найти гораздо труднее чем офицера, которые все наперечет. Пока я переодевался, то по моей просьбе Лука быстро сделал удобную рукоятку для моего «ножичка». Используя кожаные полоски, из которых он плел себе ногайку.

Затем мне рожу обработали темным гримом, а за щеки я себе засунул куски воска, чтобы изменить форму овала лица. Свернув какую-то бумажку, типа оберточной, в форме пакета, я заклеил ее разогретым сургучом. Теперь я превратился в обычного вестового, привезшего пакет с донесением. Стандартную фигуру, из числа тех, которых так часто можно было встретить рядом со штабом. Они там просто роятся, как пчелы рядом с ульем.

Далее все происходило на редкость просто. На всякий случай я пошарил острием клинка в мусорной куче при кухне. Чтобы занести на лезвие заразу. И двинулся выполнять свою миссию. Спрятав клинок за пакетом.

Резвым шагом, словно спешу по делу, я, в качестве казенного курьера, пошел мимо веселой компании с англичанином. И проходя сзади британца, неуловимым движением ударил его в спину своей «заточкой». Самодельный клинок попал в область почек и вошел на всю длину. Я тут же обломал рукоять и продолжил свое движение. Удаляясь прочь. Все произошло мгновенно и вот я уже смешался с толпой. Как говорил старина Шиллер в пьесе «Заговор Фиеско в Генуе»: «мавр сделал свое дело, мавр может уходить».

Естественно, британцу сразу поплохело, его глаза вылезли из орбит, но все списали это на действие шампанского. А что люди должны были думать? На красном мундире кровь абсолютно незаметна. И ничего лишнего не торчало из спины умирающего. Обломанный клинок скрылся в мясе.

Конечно, потом-то доктор разобрался что к чему, но к этому времени я был уже в своем расположении и переоделся. А замыленным глазом вычленить меня из обычной картины штабных будней было попросту невозможно. Да и из детективов мы знаем, что никто не думает дурного о почтальоне.

И чтобы окончательно отвести от себя подозрение, когда до нас донеслось известие о гибели «варяжского гостя», я пустил среди казаков слух:

– Этим когда-нибудь и должно все было закончиться. Турки мне говорили, что этот иностранец таскал в своем поясе целую кучу спрятанных золотых соверенов. Видно его и зарезали, чтобы ограбить, но кто-то спугнул.

Этот слух широко распространился в массах и эта версия стала доминирующей. Как можно делать такую глупость, находясь на Востоке, среди туземцев? Сам виноват!

Так что помер Ефим, да и хер с ним. Что жил, что помер – одно и тоже. Не стать ему теперь членом Парламента. И даже британскому посланнику пришлось удовольствоваться версией о неудачном ограблении. А виновного не нашли. Сейчас турецких торговцев по нашему лагерю шляется немало. И они все на одно лицо. Как их различить? А вешать всех подряд мы не можем.

Правда, английский посланник узнав об этом, говорят, рассвирепел. Взбесился, собака морская. Но мог только пикировать нас, высказав султану соболезнование о проигрыше в войне Слуг Небесного Царства. Султан же, как баба, одел траурное облачение.

Глава 20

Может показаться, что в тот период я заниматься только каким-то «злодейством». Отнюдь. Напротив, этот был период плодотворных переговоров, который должен был положить начало моей торговой империи. Когда султан капитулировал и наступил мир, несколько раз, переодевшись в гражданское, я съездил в Стамбул, заключая договора с контрагентами. От имени турецкоподданного Иона Петреску. На следующий 1830 год.

Как я уже не раз упоминал, на Дону нет ни цветных металлов, ни серы, ни дешевых запасов селитры. А в Турции всего этого полно. И удобно привозить морским транспортом к нам. Логистика позволяет. При этом на ближайшие двадцать лет официально у нас с Турцией будет «мир, дружба, жвачка». Николай I будет даже предоставлять в аренду своему приятелю-султану русскую армию, чтобы разобраться в восстаниями в османских провинциях.

А мне очень нужна медь Кипра и турецкой Армении, с поставками из Лимасола и Трабзона. Там же горы состоят насквозь из меди! В пока еще сербском Косово находится крупнейшее в Европе свинцово-цинковое месторождение. Побольше польских и испанских. Можно переправлять слитки вниз по притокам Дуная, а потом по самому Дунаю и Черному морю. Серы и селитры много во многих местах Малой Азии. А в Египте вообще этой селитры – завались. И еще в этом Египте много хлопка.

И, в качестве закуски, я делал подряды оптом на греческие «мраморы», то есть античные статуи, для наших аристократов-«ценителей». Буду их потом продавать в розницу.

Чтобы корабли класса река-море в обратный рейс не уходили пустыми, я подряжался пока грузить их традиционными донскими товарами. В основном – продовольствием. Это пшеничное зерно в мешках из территорий в низовьях Дона. А так как с Турцией последние двадцать лет у нас была лютая вражда, поэтому хлеба на сторону казаки совсем не продавали, то хлеба было много. Очень. Второй товар – соленая донская рыба. Тоже в мешках.

Рыбы на Дону ловилось бесчисленное множество, в особенности тарани, которую чумаки вывозили на возах в Малороссию и Польшу. Цены на эту рыбу стояли низкие, иногда продавали за 10 коп. 1000 штук, не считая, – на глазомер.

Во время большого разлива тарань плотной массой шла на поверхности воды, так что трудно было почерпнуть воду ведром. Жители Черкасска ловили рыбу прямо из окон своих домов. Некоторые казаки строили плотины через мелкие протоки в гирлах Дона, чтобы рыба не вся ушла в море. А дальше – засолил и экспортируй.

Еще есть, из ходового донского, – шерсть и мокросоленые кожи. А так же знаменитая черная икра с балычком. Все это могло принести рачительному хозяину немалые барыши.

А вот на 1831год я уже подряжался поставлять другой традиционный российский товар. Свечи для освещения. Правда, не восковые, а парафиновые. А что? Они же и выглядят приятно и не воняют, в отличии от жировых. А сделать их можно за год столько, сколько пчелы воска и за десять лет не соберут.

Сей продукт легко и просто производить из донецкого угля. Надо лишь сварганить здоровенную стальную не убиваемую реторту, чем больше, тем лучше. В ней уголь будет греться, при этом, через клапан кустарным бронзовым шприцем впрыскиваешь воды, получается внутри угарный газ, метан и водород.

Эти газы по бронзовым трубкам подаются подаются в такую же стальную реторту, только перевернутую и с «холодильником», в который подают постоянно студеную ключевую воду. И там еще в качестве катализатора кусками порубленная железная проволока находится. Продукт реакции стекает вниз.

Греть сильно не надо, где-то в половину температуры кипения воды. И даже меньше. А то охлаждать не получится и на выходе будет газ идти. А поскольку термометров тут нет, то можно пробовать голой рукой – окунаешь ее в воду и на мгновения прикладываешь к корпусу реторты. В подставленную внизу емкость будет стекать нормальный легкоплавкий парафин. Угля в карьере много, воды в реке тоже, так что сырья завались. Температуры большие тут не нужны, так что к топливу особых требований нет.

Ну, а если копнуть чуть глубже, то каменноугольная смола содержит анилин. А этот компонент для производства дешевых красителей потихоньку в Европе начали открывать, начиная с 1826 года. В разных местах и разные люди, независимо друг от друга.

А самый первый краситель – аурин (или розоловую кислоту) как раз из каменноугольной смолы при помощи серной кислоты должны скоро создать. Раствор аурина в кислотной среде дает желтый краситель, а в щелочной – красный ( или коралловый). Краситель для тканей получается дешевый, но нестойкий к многократной стирке. Но сейчас и такого нет, так что купцы будут его отрывать с руками.

Попробуй, собери столько цветов крокуса, который на 90 % растет только в Иране, чтобы получить желтый цвет ( «императорский» как его называют в Китае). Красный можно получить из киновари и серы, но расходы тебя совершенно не порадуют. А уж вручную собирать с кустов кошенильного червеца для получения красной краски – занятие не для слабонервных. Недаром же разведение червеца после получения искусственных красителей почти везде сразу прекратилось.

Естественно, что собирался я организовать свою промышленную базу в районе будущего города Шахты. Это восточный краешек Донецкого каменноугольного бассейна. Очень близко к свежепостроенному столичному Новочеркасску и наиболее близко к Дону, как к основной транспортной артерии. Месторождения угля там давно известны.

Еще почти полтораста лет назад казаки привозили и показывали Петру I мешки с накопанным каменным углем. По преданию царь-реформатор тогда сказал, под гром аплодисментов:

– Сей минерал (камень) если не нам, то нашим потомками зело полезен будет!

А воз и ныне там. Нет вывоза. Нет железных дорог. Никто не занимается. Только лишь лет через десять, году так в 1837, начнут помаленьку добывать этот уголь, названный по наименованию станичного селения грушевским. Потом здесь возникнет город Александровск-Грушевский, который потом переименуют в Шахты.

Но и то в первые годы добыча будет идти не шатко не валко. Будут валяться кучи каменного угля под открытым небом из-за отсутствия вывоза. А затем, после отмены крепостного права, в 1863 году на Дону построят первую железную дорогу. На Переволоке, между реками Волгой и Доном.

А потом, году так в 1868, и вторую. Как раз от Александр-Грушевска до станицы Аксайской. Длинной 60 верст, чтобы уголь вывозить. Станица Аксайская у нас сейчас крупный транспортный узел, здесь и зимой и летом торная переправа через Дон, плюс крупный речной порт. В том числе и по торговле с Востоком.

Но я не собираюсь возиться с таможней. Азовской, Таганрогской или Темерницкой. Из-за наших продажных чиновников любое дело станет. Крупные объемы, мы конечно будем декларировать, а мелочь будем непосредственно выгружать в станице Заплавской, без таможенного оформления. А переработанные парафиновые свечи займут гораздо меньше места, чем баржи с углем.

В общем-то моя основная производственная база будет пока располагаться в станице Грушевской, а речными воротами будет выступать Заплавская.

Надобно заметить, что переговоры с турецкими торговцами не были безоблачными. Отнюдь. Слишком много в османской столице образовалось нынче «обиженных жизнью» индивидуумов, которым не терпелось проверить меня на слабо.

В одну из поездок в Стамбул, когда я проходил по улице в сопровождении отуреченного грека-«фанариота» по имени Гуссейн-ага ( бывшего Афиногена Кастраки), одного из крупных торговцев с урусами, и его телохранителя, к нам прицепился какой-то мужик.

Вернее сказать, человекообразная горилла с огромным клювообразным носом, бугрящаяся литыми чугунными мускулами. Там было на что посмотреть. Накаченные массивные плечи, шея, толстая, как пень дерева, мощное тело культуриста, бритая голова и борода, придающая турку весомый и брутальный вид.

Сразу видно по повадкам, что опытный воин. Фигурой еще крупней меня и явно более матерый. У любого человека очко сожмется, лишь только он увидит такие габариты. И давай меня эта османская образина громко хаять.

При этом разум, светившийся в глазах этой громадной обезьяны, пылал только злом и жестокой ненавистью. Застарелые шрамы от сабельных ударов густо украшали его неприятную физиономию. Чувствовалось, что этот громила так же легко вскрывает кинжалом животы людям, как другой черпает масло из бочонка.

Я, конечно, по-турецки не очень, но матерные ругательства уже выучил. И что они следуют бурным потоком в адрес моей светлой личности сразу понял. Между тем, я был переодет в гражданское. Из оружия у меня была кобура скрытого ношения с револьвером и кинжал за поясом. И все.

Я конечно мог бы тут же пристрелить этого «крикуна» «в стиле Индианы Джонса», но это будет как-то не комильфо. Да и с шариатским законом трудности могут возникнуть. Думаю, турки не преминут выдвинуть обвинения на мой счет в убийстве горожанина. Пусть даже такого, как эта «игра природы». Монстр Франкенштейна и то более прилично выглядит.

Все это дурно пахло.

– Уважаемый Гуссейн-ага, что хочет от меня эта уродливая скотина? – спросил я своего гостеприимца по-русски.

– Не волнуйтесь Арсен-эфенди, все в порядке. Это Вали-бей, по прозвищу «Стамбульский монстр» – могучий воин, любимец султана Махмуда. Он вас вызывает на поединок, но вы сегодня – мой гость и я вас в обиду не дам. Он покричит и перестанет.

– Но я вижу, что Вы, уважаемый Гуссейн-ага, не можете его заткнуть? А я думаю, что смогу. Если Ваш телохранитель даст мне на время свой ятаган, уверен, что если мы пройдем в уединенное место, то я быстро смогу поставить этого скота в стойло. Я не позволю, чтобы какой-то неверный пес полоскал мое доброе имя. Клянусь, я отрублю ему поганый язык, вместе с бритой головой!

И мы проследовали на кладбище. Там, среди почерневших от времени мусульманских надгробий, было достаточно тихо и спокойно, чтобы мы могли уладить свои ксенофобские разногласия.

Не хотелось бы мне, чтобы кто-то в Стамбуле стал считать, что я струсил и уклонился от вызова на поединок. Положение, знаете ли, обязывает. Хотя, если честно признаться – моя затея была чистым воды безумием. Но я уже не мог дать задний ход. Придется немного поиграть в уличное правосудие.

Естественно, что когда Гуссейн-ага передал Вали-бею мои пожелания, то за нами увязалась еще и толпа зевак, числом человек сорок. Изображавших теперь зрителей нашего поединка. Кровожадная стая…

И кто-то из них на ломанном русском любезно перевел мне сентенции моего соперника.

– Вали-бей пришел, чтобы наказать грязного шакала урусов.

Ага! Так я и думал. Ты мне еще порычи. И рожу поделай страшную! Я и сам такой.

И я ответил, добавив в голос побольше тестостерона, в надежде, что мои слова сразу переведут османскому дуэлянту:

– Вали-бей человек в Стамбуле известный. Потому, что его мать была известная всему Стамбулу шлюха! Вы османы даже не гиены! – рассмеялся я зрителям в лицо. – Турки не могут бороться ни с кем, кроме беззащитных стариков и женщин!

Надо ли говорить, что турок взбеленился? Кровь бросилась ему в голову. Он покраснел как помидор и закипел как чайник на плите. Пар из ноздрей у него повалил, как у быка в детском мультике.

Между тем ятаган был мне непривычен. И это короткое оружие напоминало больше кривую металлическую дубину, чем казачью шашку. А могучий турок, как тигр обезумевший от запаха крови, уже яростным вихрем налетел на меня. Внешне громоздкий, басурманин оказался очень ловким и быстрым – он стремительно подбежал ко мне и завершил атаку на финальном этапе молниеносным броском, словно выпущенное из пушки ядро.

Бросок османца был настолько быстрым, что человеческие мышцы и суставы казались не в силах полностью и абсолютно своевременно среагировать на это. Его чудовищный удар мог бы раскроить слона надвое. Турецкий меч вычерчивал в воздухе широкую дугу.

Наши ятаганы столкнулись со страшной силой, подобно двум скалам, рассыпая искры, и этот удар был столь силен, что оба поединщика покачнулись.

Мы оба были удивлены. Но теперь каждый из нас знал силу своего врага. Какое-то время мы стояли не двигаясь, пожирая друг друга глазами. Но вот я молниеносно взмахнул ятаганом. Казалось, мое оружие неотвратимо вот-вот размозжит череп Вали-бея.

Однако сын осла качнулся в сторону и чудом избежал моего смертоносного удара. Но я не дал даже долю мгновения противнику передохнуть, и тут же добавил импульса, перейдя на сверхскорость. Мой клинок летал как кувалда, в руках сто двадцати килограммового маньяка.

Резкими движениями я обрушил на врага целый каскад мощнейших ударов. Противопоставив холодный разум, ловкость и сталь природной хитрости, скорости и невероятной силе своего противника. Один из первых же моих ударов задел плечо неприятеля, и я тут же нанес еще два удара: один по другому плечу, второй – в шею. Из ран моего соперника тут же начала хлестать кровь.

Лезвием короткого ятагана рубить достаточно удобно, но такие удары не всегда бывают смертельны.

Вали-бей рухнул на землю, и я точными ударами ног раздробил ему ребра и переломал руки и ноги. Хрустели кости. Турок хрипел как зарезанная свинья.

А потом, примерившись, я отрубил врагу ятаганом голову и, словно заправский футболист, умелым ударом пнул ее, попав точно в вертикально стоящую плиту, украшавшую чье-то надгробие. ( Это я проделал из уважения к местным обычаям, так как на Востоке победа считается неполной, если ты не поглумишься над телом поверженного врага).

Из отрубленной шеи моего соперника фонтаном забила алая кровь и лужей разлилась по земле. Тело османца задергалось в предсмертных конвульсиях.

«Картина ясная – Одесса красная!»

Быстрая гибель любимца столичной толпы и ее фаворита смутила турок. Только что они кровожадно вопили, теперь же большая часть их моментально замолкла, отводя глаза в сторону и окаменев, как порой перед леопардом замирает олень или антилопа. Я посеял среди них ужас. Мусульмане явно пали духом, находя в столь быстрой гибели Вали-бея отчетливый знак воли Аллаха. Или урок судьбы.

– Арсен-эфенди – великий вождь! И великий воин! – торжественно объявил я толпе.

Зеваки тут же разошлись, а Гуссейн-ага дал денег подошедшему сторожу, чтобы тот начал готовить захоронения останков Вали-бея. После чего мы прежней компанией продолжили прерванный путь.

Вот такие дела у меня были в это время.

Так я провозился в заботах до того момента, когда пора было отправляться на север. Русская армия, увенчанная лаврами Дон-Кихота, отходила, но кавалерия, в том числе казаки, пока оставались прикрывать отход. Мы вообще должны по обыкновению двигаться последними. Первым, кого видели на этой войне турки был донец, неожиданный и незваный гость на турецкие бивуаки, приносящий с собой смерть и ужас. И последний, кого видели турки – был тот же донской казак.

Тут мне пришлось вернуть еще один из своих долгов. Так как в составе эскадрона кавалерии отправляющегося на север я увидел парочку людей из компании покойного князя Мещерского. В том числе и поляка, которого на меня столько раз науськивали.

Глава 21

И я подумал: «Какого черта?» Почему бы не вызвать поляка на дуэль? Если я наказал турка, то почему эта панская сволочь получает право жить? Где логика? Нафига мне такая заноза в заднице? Его покровитель, Мещерский, мертв, так что за этого варшавского петуха никто не будет хлопотать. А у нас уже фактически военное положение отменено. Заключен мир, мы уходим домой. На дуэль, даже если о ней станет известно начальству, посмотрят сквозь пальцы. Не того мы масштаба фигуры, чтобы о нас много говорили. Такая дуэль ноунеймов пройдет фоном.

А надобно сказать, что этот поляк уже изрядно мне надоел. Был у меня в прошлой жизни один знакомый кот-идиот. Как открываешь дверь в квартиру, он, тут как тут, в нее нахально лезет. Хотя и знает, что ничего здесь для него нет. Вот поляк, гондольер – любитель, такого же стиля придерживался.

Прихватив с собой в качестве секунданта молодого Якова Бакланова, я поспешил вдогонку за уехавшими драгунами. Бакланов сам был молодой дворянин, во втором поколении, его отец как и мой вышел из низов, поэтому был довольно щепетилен в вопросах чести. К тому же, ему, служаке до мозга костей, с офицерской выправкой, подобные интриги в собственном государстве казались просто возмутительны.

Добавлю, что молодой Яков производил внушительное впечатление, великан еще больше меня, так что такого никто обманывать не решится. Ведь словосочетание «Баклановский удар», рассекающий противника надвое, относится именно к этому знаменитому историческому персонажу. Широкая, как у медведя, грудь, чудовищные плечи и ноги, напоминающие корни дуба. Прибавим еще и лицо, зверское, страшное, изрытое оспой – вы представите все картину целиком.

Естественно, что я наплел молодому казачьему офицеру, что этот поляк нас, казаков, в упор не уважает. Как и русских. И обещает начать резать всех русских в Польше уже через год. Бакланов ехал рядом со мной на лошади и удивлялся:

– И как это такого мерзавца земля носит?

Нагнав драгунов часа через полтора, я поспешил вызвать поляка из строя. На разговор тет-а-тет. Он же офицер, ротмистр, так что может покидать походную колонну когда ему вздумается.

Так что я громко гаркнул:

– Пан, ротмистр, который из Польши! Подь сюды на пару слов. Да не боись ты, бить не буду!

В колонне раздался смешок драгун. Чтобы избежать скандала, поляк поспешил подъехать ко мне. Я же развернув лошадь и, отъехав еще немного в сторону от дороги, начал без прелюдий:

– А правду говорят, что у Вас в Польше лет тридцать была такая тупая обезьяна, по кличке Костюшко, которого какие-то идиоты назвали польским военачальником? И правду, что казаки этих идиотов наголову разгромили, а самого Костюшку поймали на болоте и на аркане водили эту обезьяну, на ярмарках показывали?

Все это я выпалил на одном дыхании. В общем-то все так и было в 1794 году, только выражения я использовал довольно грубые, нарываясь на вызов.

Он и последовал, поляк покраснел как переспевший помидор, аж того и гляди пар из ушей повалит, и поднял руку, намереваясь зарядить мне пощечину. От всей души! Похоже, шляхетский гонор взял свое.

Глупо.

Но он сам виноват.

А я на оплеуху не подряжался, достаточно и намерений. Так что, я дал своей лошади шенкелей, чтобы сблизиться с соперником и перехватил его за руку. Настало время для финта, для неожиданного удара.

А так как я, как профессиональный стрелок, всегда берегу свои руки от всяческих повреждений, то когда мы сблизились, то я деланно неловко взбоднул головой и ударил железобетонным по крепости лбом, словно тяжелым шаром для боулинга, в переносицу поляка. Такой элемент боевых искусств на дворовом сленге называется «летающая гильотина» Это упреждающее действие должно было изрядно охладить польского гостя. Нечего тут руки распускать! Сами такие.

Строго говоря, я обманул своего визави, но, с другой стороны, какого черта? Переговоры закончились, так что добро пожаловать в реальный мир, малыш.

Если бы я ударил со всей силы, то я не только бы раскатал нос поляка в блин, сломав и раздробив ему хрящи, но и разбил бы вдребезги все скуловые кости противнику. И тогда вместо дуэли он бы отправился в нокаут, а потом провел бы шесть недель в больнице в гипсовой или железной маске на разбитом лице.

Но нам же этого не надо? Поэтому я ударил как бы случайно и в четверть силы. Этакое проявление гуманности. Просто, заблокировав руку, разбил поляку переносицу. Кровь ручьем лилась из панского носа, нокдаун на счете «семь».

– Нечего руки распускать, если не умеешь! – поспешил оправдаться я, обвинив во всем самого поляка. – Если бы не твои бурные телодвижения, испугавшие мою лошадь, то мы бы не столкнулись головами. Больно же! Но считай, что я твою пощечину уже получил. И фразу " Я требую сатисфакции" услышал. Твой вызов принят. Дешевая ты лягушка. Я считаю, что тебе надо найти себе секунданта и, не привлекая внимания, заехать за вот этот холм. На рандеву. А мы с товарищем уже будем ждать вас там. Разберемся как благородные люди. Дуэль есть дуэль. Честь обязывает.

Может поляк и понял, что я сделал так специально, но мы были верхом и лошадь могла сама занервничать и взбрыкнуть. К тому же, что толку в новых обвинениях, когда я уже к его услугам? Так что он покачал головой, выплюнул немного крови, ухмыльнулся и безропотно поехал за секундантом. Ему определенно требовалось не затягивать дело, так как уже через пару часов отек распространиться на лице так, что ему станет трудно смотреть через опухшие веки. Поэтому поляк был горячо заинтересован в немедленной мести.

После инцидента я громко, при всех, самодовольно заявил:

– Звиняйте за неловкость, господин хороший. Я же не со зла.

Дело было на мази. И мы с Баклановым быстро потрусили на своих четвероногих друзьях за намеченный холм, скрывающий нас от дороги. Там сошли на землю и стали терпеливо ждать, оставив лошадей пастись на травке. Ожидание наше не затянулось, так как уже примерно через четыре минуты нарисовался поляк и его приятель. Того я тоже видел не раз в компании князя Мещерского. Такой же оболтус в дворянской фуражке. С улыбкой манекена. Мученик идеи и юный работник отдела шлангов.