Текст книги "Круговерть бытия 2 (СИ)"

Автор книги: Александр Дорнбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Но не так думали турки. Мы взяли основную турецкую столицу, где нашли большие запасы приготовленного для войны оружия и прочего добра, но рядом еще оставалась вторая – Стамбул. И султан Махмуд II сбежал именно туда.

Но тут тоже все было кончено. Мы стояли в одном переходе от Стамбула, а беспечные турки со дня завоевания города стену Константина так и не починили. Никто не ожидал, что под столицей Османской империи прочно обоснуется армия неприятеля. Даже в страшном сне такого никому не снилось. Поэтому город был фактически беззащитен перед нами с суши.

И с моря. В этот раз никакого английского флота рядом с городом не случилось. Слишком уж быстро мы поставили обстановку с ног на голову. Никто не успел даже рыпнуться. Мы ловко перевернули поднос и все чашки с грохотом упали вниз и разбились.

Судите сами. Еще какой-то месяц назад мы снова уныло готовились к повторной осаде Шумлы, действуя против превосходящих сил османской армии, и вот мы уже взяли одну вражескую столицу и готовимся взять другую! Какой поворот темы!

Это был шок! Как метко доносил в Лондон английский посланник: «Всяк норовил удрать подальше от широких равнин Адрианополя. Возглас: „Спасайся кто может!“ больше всего подходит к создавшимся условиям».

К тому же, если у Стамбула не было английского флота, то стоял русский. Воспользовавшись паникой в османских рядах при нашем стремительном наступлении, командиры обеих эскадр, и из Черного, и из Эгейского моря, послали несколько кораблей через проливы.

Не взирая на «перерезающие горло» крепости. Ошарашенные турки не понимая, что будет в ближайшем будущем и какой теперь султан взойдет на трон, предусмотрительно стрелять не стали. Вдруг уже мир попишут, а они встрянут? Найдут себе на задницу приключений?

И вот уже и во внутреннем Мраморном море господствует русский флот. И он же заблокировал бухту Золотой Рог. Муки в Стамбуле оставалось на три недели. Теперь никто туркам не поможет.

Даже султан, «Тень Бога на земле» и «Стержень Вселенной», боялся теперь укрыться в своих азиатских владениях. Как он попадет в противоположный Учкудар, если Стамбул заблокирован русским флотом? Турции грозил полный разгром. Поэтому, доведенный страхом до умоиступленния Махмуд II просил о мире. Дибич милостиво согласился начать переговоры.

Кто присутствовал на переговорах, пересказывали, что беседа там шла в следующем ключе:

– Салам Алейкум! – поздоровались с главнокомандующим турецкие парламентеры.

– Шолом-Алейхем! – ввернул в ответ сметливый Дибич, показывая что он тоже не лыком шит и языкам обучен.

– Бьем челом! – сразу перешли на русский язык турки, уходя со скользкой темы.

В общем, весело.

Все это было прекрасно, если забыть, что огромную турецкую армию мы не разбили, а всего лишь обошли и перегнали. Перебегали.

Еще в Шумле сидел с 40 тысячной армией Великий визирь Решид-паша. Западнее, рядом с ним, рассчитывая прорывать возможную осаду города, уютно расположился скутурийский паша Мустафа, со своими албанцами. Тоже 40 тысяч. Между ними бегали еще отряды башибузуков, общим числом 20 тысяч. Итого у османов имелось под рукой 100 тысяч готовой к бою армии. И лишь очаговые русские отряды теснились узкой полосой вдоль берега моря, опираясь на поддержку русского флота. А османы считали, что бог войны непостоянен, он за день десять жен меняет…

Даже в идеальном случае, если бы султан приказал сложить оружие, как прикажите фактически это сделать? Телефона и телеграфа еще нет. Гонцов послать, так никто не поверит, письма легко подделать, а подобные фокусы в азиатской войне не редкость. Любят тут себе выписывать грозные бумажки от всяких «Повелителей мира», что «предъявитель сего – действительно предъявитель, а не какая-нибудь шантрапа».

К тому же, не забываем о том, что основная часть мусульманских воинов пришла сюда не геройствовать, а пограбить и улучшить свое материальное положение. А когда же еще это сделать как не в такой неспокойной обстановке? Когда ни мира еще нет, ни войны уже нет. Любой паша скажет как Станиславский: «Не верю!»

Вот не верю и все. Потому, что мне это не выгодно.

В довершение всех наших проблем, период паники у султана быстро прошел. К Махмуду II явились посланники Англии и Австрии и в один голос уверили в своей непоколебимой поддержке. Конечно, посланники честно признались, что прямо сейчас султану помочь ничем не могут. И потому советовали медленно вести переговоры, тянуть время. А там и вся мощь Великобритании и Австрийской империи подтянутся.

Правда, послы стыдливо умолчали, что у Великобритании никакой сухопутной армии нет и никогда не было, что уже знатно вышло боком персам, которым гарантировалось заключенным договором участие британской армии на их стороне в случае начала войны. С треском недавно проигранной.

Добавлю, что внешняя политика Великобритании временно оказалась парализованной. За отсутствием у руля крупной государственной личности. Лорд Ливерпул уже умер, наследовавший ему Каннинг считался среди «тори» либералом, к тому же престарелым и дряхлым, выжившим из ума, а эпоха лорда Пальмерстона начнется только в ноябре будущего года.

И кроме того, Форин-оффис пребывал в глубоких раздумьях: «Не поздно ли оказывать помощь Махмуду? Стоит ли делать ставку на банкрота?» И все это происходило на фоне волнений ирландских католиков из-за чего формальный глава правительства, престарелый вояка лорд Веллингтон, в апреле этого года на дуэли стрелялся с лордом Винчесли по поводу закона «об эмансипации ирландцев».

А австрийцам французы весело посоветовали побыстрей нападать на Россию. Тогда и французам в Австрии найдется под шумок что пограбить. А напомню, что в северной Италии французы и австрийцы готовы были вцепиться в друг друга, как кошка с собакой. Франция претендовала на Ниццу и Савойю, а австрийцы пытались сохранить свои ускользающие владения. А с учетом того, что из-за прискорбного состояния финансов у австрийцев банально не было денег на армию, то это было сделать совсем не просто.

Помимо всех этих событий, не забываем, что кроме европейского пятачка, война велась еще и в Закавказье. Там тоже все налаживалось для России. Армия Салих-паши не смогла преодолеть Сангалунский хребет и застряла. А вытянутое щупальце, при обходном прибрежном маневре турок, русские всегда умело обрезали. В конце апреля русская армия побила авангард турок у Дигура, а когда турки пришли сюда более крупными силами, наступая на те же грабли, то русские генералы Бурцев и Муравьев в июне при том же Дигуре турок снова разгромили.

При этом турок было 15 тысяч, а наших 6360, в том числе 200 казаков. Мы потеряли 120 человек, турки −1200 то есть в 10 раз больше. При этом по обыкновению, вся масса турецкой конницы бежала, а 8 тысяч человек из них рассеялись и решив, что повоевали уже достаточно, пошли по домам.

Горная местность диктовала свои условия, так что турки прекрасно понимали, что если Карс они не возьмут, то ни слева, по прибрежным горам и лесам, они не проведут достаточно большую армию, ни справа – через горы Малого Кавказа.

Так что, для штурма Карса османы сосредоточили 50 тысяч регулярных и нерегулярных войск. Разбитых на три группы, не имеющих прямой связи из-за условий горной местности. Паскевич превентивно атаковал эти отряды одновременно, так же тремя группами. С собой, Муравьевым и Бурцевым во главе. Боевые столкновения постепенно оттеснили турецкие части на плато Зивина к северо-западу от Саганлугского хребта.

19 июня особо активной атакой турки были выбиты с Зивинского плато и вынуждены были отступать по Эрзурумской дороге. 20 июня новая атака русских обратила отходящих турок в беспорядочное бегство. Турки бросили все свои 20 пушек и обоз. 1500 солдат попало в плен.

Русские продолжали напирать. Армия турок частью разбежалась, частью отступала, не в силах остановиться. Казаки, драгуны и дружинники преследовали рассеявшихся в горах турок и уничтожали их. Но они скоро остановились. Утомление брало свое. Люди еле держались на лошадях. Отдых был необходим. В разных местах трубили сбор, и на усталых, шатающихся от утомления лошадях съезжались к полковым знаменам казаки. Впрочем, этот отдых был мимолетным.

Наступление продолжилось.

23 июня турки оставили крепость Гасан-кала, форпост Эрзурума, а на следующий день русская армия Паскевича взяла и сам город. С его огромными продовольственными и военными запасами. Всего в это наступление нам досталось 30 полевых и 150 крепостных орудий.

Пока Паскевич сосредоточил свои силы в одном месте и бил турецкую армию, в других местах дело обстояло плохо. Как уже упоминалась, сил у нас было в пять раз меньше османских, поэтому получилась система «Тришкина кафтана». Паша Вана 6 июня осадил крепость Баязет.

Особенно в Баязете отличился наш донской 12-й казачий полк, под командованием полковника Шамшева. Когда на крепость шла 19 тысячная турецкая армия, то полк Шамшева лихо атаковал передовой авангард турецкой кавалерии, поколов пиками и порубив шашками 200 вражеских всадников.

Когда турецкая армия осадила Баязет, донцы оказались заперты в маленькой крепости. На стенах, совместно с пехотой и жителями города, они отражали штурмы турок. При этом надобно заметить, что в отличии от солдат пехоты, имеющих ружья со штыком, казаки были вынуждены пользоваться только столь неудобной в пехотных порядках длинной кавалерийской пикой. Наконечник которой так удобно и легко было срубить турецким ятаганом.

Один из штурмов продолжался без перерыва целых 38 часов. Донцы отражали все атаки турок, они сваливали лестницы, обстреливали противников из пушек и ружей, а при всяком отступлении турок станичники открывали ворота садились на коней и бросались за ними. Сам Шамшев получил при такой вылазке тяжелое ранение в грудь.

13 дней без воды, при уменьшенном довольствии, а в последние дни и совсем без еды, оборонялись наши войска, а вместе с ними и казаки 12-го донского полка.

Паскевич вынужден был послать подкрепления, которым удалось временно снять осаду города…

Граф Паскевич вынужден был вновь собирать войска в кулак для продолжения наступления на Эрзурум и настырный паша Вана вновь взял Баязет в осаду. Получив известия о падении Эрзурума, в начале июля нашкодивший ванский паша бежал, бросив свой лагерь, отводя воинов для защиты своего родного пашалыка.

За героическую оборону города полк Шамшева получил георгиевское знамя с надписью: «За оборону Баязета 20 и 21 июня 1829 года».

Генерал Бурцев минимальными силами рвался к Трапезунду. Он после длительного марша взял армянский город Байбурт, выступающий ключом к Трапезунду. Но к северу от Байбурга русские части потерпели поражение от отрядов аджарских горцев и генерал Бурцев, собираясь откусить больше, чем он мог проглотить, погиб.

Паскевич послал 6 тысяч солдат, чтобы отомстить Осману-паше и побить аджарских лазов. Этот отряд сумел захватить еще один город вблизи Трапезунда – Гюмешхане. Кроме Трабзона на побережье турки пока уверенно контролировали и Батуми.

В это время в самой России усмирили последние отголоски «картофельных бунтов».

У нас, на Балканах, дерьмо снова забурлило. Жизнь била ключом. Кажется, чего уже воевать? Османы проиграли, а через пару месяцев, в конце октября, все равно всем войска на зимние квартиры уже надо отводить. Так чего же рыпаться? Но человека с ружьем, почувствовавшего власть, не остановить.

Особенно лютовали албанские башибузуки скутурийского паши Мустафы. Напомню, что многие его воины были албанцами только по названию. Еще в 14 веке турки-османлы чтобы закрепить за собой земли на западе Балканского полуострова переселили 10 тысяч кочевых чепни-туркмен из Малой Азии в северную Албанию. Потом, чтобы потеснить старые туркменские династии на местах, последовало еще несколько волн турецких переселенцев из Малой Азии. Мусульмане составляли в Албании и Косово более 70 % населения, а всего на Балканах – 37%.

При этом, все мусульманское население было полностью военизировано. Вооруженные банды, называющие себя «гази» подняли уровень насилия в этих местах на небывалую доселе высоту. Впрочем, у нас эти банды часто фигурировали под названием «гайдуки» ( в переводе с венгерского – «пастухи»). В общем, Западные Балканы всегда представляли собой бомбу замедленного действия, в ожидании взрыва.

Чувствовалось, что этот звероватый албанец Мустафа хочет по максимуму использовать оставшиеся теплые месяцы и разграбить за это время как можно больше городов. Причем – султанских. Под предлогом борьбы с неверными. Это такой ловкач, каких еще поискать надо.

В середине августа, несмотря на перемирие, Мустафа, образина чертова, всем утер нос, заняв Софию, располагающуюся на южных отрогах Балканских гор на западе Болгарии и разграбил город. Затем он двигался все восточнее и южнее, как будто он собрался идти навстречу русской армии под Адрианополь. Именно так всегда поступают дурно воспитанные девочки. Когда Мустафа занял Филипполь, в Пловдивской области, дело приняло угрожающий оборот.

После этого Дибич, как особа приближенная к императору и имеющая среднее образование, заявил, что если к 1 сентября шустрый албанец не угомонится, то война возобновится. И Стамбул падет. Дибич выслал русские отряды под предместья Стамбула, где они установили тесные связи с кораблями, блокирующими город. Султан почувствовал, что чужие пальцы схватили его за шею. Как только русские захотят, то они возьмут Стамбул и захватят султана в плен. И будет показывать его в клетке на ярмарках. За деньги.

Кроме этого, генералу Кисилеву предписывалось, оставив в Молдавии и Валахии для обороны незначительные силы, с остальными идти против Мустафы. Не мешало бы содрать с албанцев шкуру. Нечего с ними миндальничать!

Происходило настоящее крушение Османской империи. Испугавшись за свою жизнь, султан – «Тень Аллаха на земле», прогнав бесполезных австрийского и английского посланника, принял русский ультиматум. При посредничестве прусского посланника 2 сентября был заключен мир, получивший название Андианопольского.

В довершении всех бед, великобританского посланника Николаса Стэнфорда стамбульские торговцы обвинили в краже книг из книжных лавок и продаже их букинистам.

Глава 17

Но даже после всего вышеизложенного настырный паша Мустафа не унимался, позволяя себе пение нецензурных куплетов, сопровождавшихся соответствующими телодвижениями. А его армия «анархистов» бродила по Болгарии и грабила города и села. Генерал Киселев переправился через Дунай у Рахова пошел к Габрово, чтобы угрожать флангу албанцев, а дотошный генерал Гейсмар зашел им в тыл. Разбив боковые отряды албанцев Гейсмар в середине сентября освободил Софию, а обиженный Мустафа, словно исполнитель цыганских романсов, с дремучей тоской заперся в Филипполе.

Там он упорно оставался до зимы, но учитывая, что он здесь уже все объел и ограбил, а русская армия с конца сентября начала отходить, его положение выглядело все более странным. В начале ноября последние русские части стали отходить из Адрианополя на север, а шальной албанский паша все еще упорно сидел со своей армией в турецком тылу. С кем он там воевал, даже султану было решительно непонятно. Наконец, уже в январе, по зимним дорогам паша уполз к себе в Албанию.

Что же касается условий заключенного мира, то они были насквозь дурацкие. Убогость формы в этом лапидарном документе хорошо сочеталась с узколобым кретинизмом содержания. Такова «великая сермяжная правда» исторического момента. Почти отовсюду мы уходили, оставляя захваченные земли султану в обмен на пустые обещания. Мазохизм чистой воды.

Мы сейчас полностью контролировали «Дунайские княжества»: Валахию и Молдавию. Казалось, присоедини их к России и дело с концом. И местные жители будут не против. Но нет, их надо обязательно вернуть султану.

Мы сейчас занимали все побережье Черного моря, от Добруджи до пригородов Стамбула. На разную глубину. В Шумле сидели турки, но зато южнее далекая София была нашей. Все отдавали. Владели первоклассными крепостями: Браилов, Силистрия и Варна. Все возвращали, чтобы, наверное, в следующий раз через 20 лет опять их было интересно штурмовать.

И при этом даже вернули крепости, не разрушив укрепления до основания. Чтобы туркам не трудиться и деньги не тратить для их восстановления. Особенно обидно было отдавать Варну. Так как именно этот город станет основной базой интервентов во время приближающейся Крымской войны. Даже питьевую воду отсюда будут возить для нужд захватчиков в засушливый Крым.

Всего здесь прибытку и было, что нам отдали никому не нужную, заболоченную дельту Дуная, пристанище комаров. Менее 1% от территории, которую мы заняли в Европе в результате этой войны.

Почти тоже самое произошло и в Азии. Мы занимали Карс и Эрзурум, то есть фактически могли угрожать Анкаре в центральной Анатолии. Вместо этого нам только оставили ранее занимаемые турками на черноморском побережье маленькие порты, оплоты работорговцев, откуда толпы кавказцев отправляли в цепях в рабство. Анапу, Геленджик, Сухум, Поти – все то, что и так уже было у нас. Плюс наш же Ахалцихе. Султан щедро подарил нам Черкессию, которая ему никак не принадлежала.

Ее нужно было еще завоевать. То есть начавшаяся в прошлом году Кавказская война, как этап турецкой войны, будет продолжаться. Шестьдесят лет. А султан, надутый так, словно проглотил купол Айя-Софии, просто сказал: «Я отказываюсь от притязаний от Черкессию» и ему тут же вернули огромные турецкие территории, уже захваченные русскими. И еще светозарный султан соизволил милостиво признать русскими, захваченные у персов земли Грузии и Армении. Ай, какой молодец!

И при этом мы отдавали Карс – ворота в Закавказье, то есть сами приглашали турок нападать на нас! А как же горделивые слова про русский флаг, что город, над которым он однажды поднят, никогда не спустит его? Не понимаю… Плох тот военачальник который не может воспользоваться благоприятным исходом событий. А Николай I был просто ужасен.

«Ты – придурок, спору нет! Но живет на белом свете вот таких еще – две трети!»

То есть наши завоевания были чисто метафизическими. Мы отдавали реальные территории в обмен на пустые обещания султана. Так-то: турки теперь будут лучшими друзьями русских; турки прекратят подстрекать против нас кавказских горцев; турки теперь будут уважительно относиться к балканским христианам и христианам Святой земли. «Свежо предание, а вериться с трудом…» Все это показной шик, не более того. Безумные, обреченные на провал планы.

Для самодура-султана все эти положения договора были не более, чем узоры на туалетной бумаге. Использовал и забыл. Даже более того, Кавказская война разгорелась с новой силой, а христианам дали жестко почувствовать, что они впали в немилость.

Еще обещали нам деньги как контрибуцию, но особо ничего не заплатили. Нет денег. Таков закон природы, одни люди обманывают, другие позволяют себя обманывать. За великодушие царя Николая I, у которого в заднице играло ненужное благородство, заплатили, сложив головы на этой войне, 80 тысяч русских солдат. В том числе и донских казаков.

Поверить не могу в подобный идиотизм. Какой ужас!

Но мне свои мнения приходилось тщательно держать при себе. Так как, власть, которая не бьет сапогом по морде, не сечет шпицрутенами, не высылает людей тысячами в Сибирь, посчитали бы у нас «ненастоящей властью».

Все эти глобальные события я пережил в лагере под Адрианополем. Казаки, как обычно, составляли линию аванпостов. Такова уж наша судьба – первые мы наступаем, зато последние отходим. Мы же тут выполняем роль команды быстрого реагирования на нештатные ситуации.

Если бы в Русской императорской армии единственным критерием производства в следующий чин была личная храбрость, то я быстро дослужился бы до главнокомандующего. А так я по-прежнему оставался простым хорунжим. То есть, подпоручиком. Я, конечно, уже заработал много баллов, чтобы претендовать на чин сотника, но мне его обещали только на следующий год. Не раньше.

Да и то сказать, по штату в нашем полку полагалось 500 человек, включая нестроевых. То есть обоз, квартирмейстера, писаря, лекаря и прочего люда. И 450–480 бойцов, включая офицеров. А сейчас у нас бойцов оставалось всего 220.

Правда, и офицеров тоже был некомплект. Так хорунжих вместо пяти было только четверо. Но сотников было целых трое, как и есаулов. И это на фактические неполные три сотни. Кстати, сотник – не командир сотни, это просто заместитель есаула, который и командует казачьей сотней.

А сейчас на каждый чин должна быть вакансия. То есть хорунжего могут поставить помогать есаулу командовать сотней, а со временем и повысят в звании. Но не бывает есаула без сотни. Как и сотника. Нет вакансии – гуляй лесом.

И кроме того, меня вяло поругивали в штабе армии за безыдейность. Оттого, что я не дарил, доказывая свою лояльность, начальникам при штабе позолоченных портсигаров с памятными надписями: «Тайному советнику Святоворскому, в память о окончании сенаторской ревизии, в благодарность за содействие от общества Защиты Полинезии».

Нет, знаете, во мне этакого накала «патриотического монархизма». К тому же, я не был сыном графа или служителя культа. И мог понимать реальную природу вещей. А так же, в отличии от большинства русской элиты, был внутренне согласен не только на Крестьянскую реформу 1861 года, но даже на социализм. С человеческим лицом. Шведского типа. Поэтому, я всегда имел по «политграмотности» три с минусом. Чувствуешь себя каким-то изгоем.

Хорошо хоть тут никто пока не додумался обвинять меня в том, что я «недостаточно хороший коммунист». И на том спасибо. И как выражался Чадский в комедии «Горе от ума»: «Я странен, а не странен кто ж?» Да и наши предки всегда говорили: «Мы в Московском государстве никому не нужны и не годны и это знаем отлично.»

Я думаю, по примеру остальных господ-офицеров, «пролетариев умственного труда», если бы я выбрал для себя военную карьеру и желал в ней преуспеть, то легче всего было это сделать кропая верноподданные вирши:

"Взошла для нас заря.

Колени преклоняя

И в любящей душе

Молитву сохраняя:

Храни, Господь, Россию и царя!"

Валентин Катаев, автор повести на ниве приспособленчества «Белеет парус одинокий»

О Боже! Рифмы «заря – царя ( как вариант – Октября») идут по полтора рубля!

Хотя и кисловатая точка зрения Герцена, омерзительного «Лондонского затворника», мне тоже не нравится. Как-то я от него не в восторге. «Ври, да знай же меру!» Как и от самозванцев декабристов. Пусть сидят эти собиратели окурков. Мне этот дутый русский конституциализм кажется просто пузырем на соломинке.

Пустое. Как и бесплодье интрижек. Мужицкого гнева не избежать. Придет помощник присяжного поверенного Владимир Ульянов – он разберется. «Судьба проказница-шалунья, определила так сама: Всем глупым – счастья от безумья, всем умным – горе от ума».

Дел у меня еще нашлось много. Как известно у меня оставалась только одна лошадь – Облак. Нужна была вторая. Тем более, что офицеру положено и с него требуют. Хотелось бы мне, по примеру Суворова, сказать: «Донской конь привез меня сюда – на нем я и уеду». Но не получается. А как в песне поется:

"А добрый конь – все наше счастье,

И честь, и слава казака,

Он нужен в счастье и в напастьи,

И за врагом, и на врага!"

Наши степные кони значительно легче и выносливее, и более пригодны для рейдовой войны.

Кажется, у турок имеется масса великолепных лошадей, чего уж проще приобрести новую. Но арабские и берберийские кони, хотя и красивы и резвы, но обладают одним существенным изъяном. Не привыкшие на Родине к водным преградам, они почти не умеют плавать. Хорош бы я был, если бы мне перед каждой речкой требовалось построить для лошади мост!

В меньшей степени это же относится к персидским и ахалтекинским коням. Лишь кавказские породы восточных лошадей, кабардинская и лезгинская удовлетворяли моим требованиям, но они были тут редкостью.

И все эти вопросы мной были быстро разрешены. Один из казаков, при набеге на западные поместья, заимел трофей – полукровку. Коня арабских и венгерских кровей. От своих предков конь, по кличке «Токаец» взял самое лучшее. От араба резвость, стать и экстерьер, от венгерца – не боязнь воды и холода. Ездить на такой лошади было сплошным удовольствием.

Мы сторговались за сто серебряных рублей. И это еще по военному времени за такого прекрасного коня было дешево, хотя обычные цены на верховых лошадей держались в районе 40–80 рублей. Но офицеру нужен конь лучше, чем у простого казака.

Правда, из-за мизерного жалования, наличных у меня почти не было. Помог отец. Подсчитав расходы и ужаснувшись итогу, он все же внес за меня ¾ суммы. Этот расход он признал обоснованным.

Хотя все познается в сравнении, если рядовой казак на войне, вдалеке от дома получал всего один рубль в месяц грязными, то в моем случае как хорунжему (то есть офицеру, подпоручику) выплачивалось уже пятьдесят. Правда, казна платила нам бумажными ассигнациями. Которые тут не стоили ни шиша.

Считай половину на размен, минус удержания и госпитальный сбор, но на рублей двадцать серебром чистыми каждый месяц я уже мог надеяться. Это жалование, правда, нам безбожно задерживали месяца на два-три, но все равно выплачивали.

В случае с моим отцом, как с подполковником, входящим в круг офицеров высшего ранга, его ежемесячный доход составлял чистыми более ста рублей в переводе на серебро. Огромные по местным меркам деньги.

А за время действия ультиматума, когда турки отчаянно боялись, что русские и казаки возьмут и сожгут Стамбул, в пригороде столицы на Босфоре я встретился с одним из крупных столичных торговцев лошадьми и честно сторговал у него чистокровного арабского скакуна по имени Шейх. Обещая, что если штурм будет, то я обеспечу ему свое покровительство.

Тут же мы сделку закрепили договором у кадия. На продажу коня турецкоподданному Иону Петреску. Шейху цена была в России более 300 рублей. Здесь мы сторговались за 220. Я дал 50 рублей задатка местному лошадиному барышнику и обещал, не пожалеть еще 50, чтобы в случае, если не обнаружу Шейха в Таганроге до 15 ноября, то торговцу перерезали горло.

Благодаря своим связям со старообрядцами и цыганами связи в преступном и около преступном мире Стамбула у меня появились, так что я вполне мог выполнить свое обещание. Да и страх перед казаками был велик. Скоро мир, так что я могу в любой момент появиться в Стамбуле, и тогда даже вся султанская стража виновного не спасет. А оттоманская звезда определенно начала тускнеть…

Окончательную расплату в Таганроге в размере 200 рублей (в том числе плату за перевозку) должен был обеспечить один казак из нашего полка, отправляющийся на Дон в отпуск по ранению. Через старообрядцев я обеспечил ему вексель, который он должен был поменять у купцов на серебро в Таганроге. Эту лошадь я думал использовать на племя.

Казаки издавна занимались «Мичуринством», прививая к неприхотливым татарским бахмутам кровь лучших арабских и персидских лошадей. Эти лошади, смешивая в табунах еще и со степной лошадью калмыцкой породы, дали ту донскую казачью лошадь, которая так прославилась во всех войнах резвостью и выносливостью.

Глава 18

Но не все проблемы решались мной так просто. В середине августа в лагере под Адрианополем, появился, вместе с другими офицерами штаба Дибича, к «шапочному разбору», мой старый недруг – поручик, князь Мещерский, Владислав Васильевич. Обозный молодец. Автор двух нашумевших в свете постановок крепостного балета. В домашнем «театре».

Это был человек, созвучный эпохе. Он делал все то, что требовала эпоха. Однако, эпоха требовала многого, но у князя Мещерского отчего-то не брала ничего.

Из «хроники великосветской жизни» известно, что в этих княжеских «новаторских» произведениях худосочные крестьяне «Ромуальдычи» изображали из себя легендарных античных пастухов и пастушек и, занюхнув заскорузлую портянку, вечно блеяли к месту и не к месту:

– Бэ! Бэ! Черная овца!

И тут начинает играть оркестр. Из 800 человек. После чего все весело и лихо плясали по-матросски.

Благородная публика, ошеломленная бездарностью постановки, была в полном восторге! Это же Вам не какая-нибудь ария Хозе из оперы Бизе.

В общем, хорошо было. В будущем такого нет. Иссякла буйная фантазия…

Князь вновь меня заметил и снова воспылал ко мне жгучей ненавистью. Подговаривая против меня своих прихлебателей и приятелей-офицеров.

Тут надо сказать, что ненависть у этого придурка ко мне не была пустым капризом, а налагалась на прочную классовую основу. Русские офицеры были достаточно закрытой дворянской кастой. В то время, как каких-то полвека назад, казаки были в военном деле почти полностью независимы и жили своими старыми обычаями.

Казачьи офицеры выбирались станичниками среди отличившихся в боях воинов. За проявленную храбрость и распорядительность, проявленные в сражениях. Раньше было так, что казак на войне исполнял обязанности старшины, есаула, производился в хорунжие, как я, а потом приходил домой и становился опять простым казаком. Русские же офицеры, оставаясь всегда в своих чинах, получая вместе с офицерским чином и дворянство, были от этого как бы выше офицеров донских.

Пока казаки жили сами по себе, своим умом, это как-то прокатывало. Станичники могли оставаться равными между собой, не смотря на чины и звания. Но это обстоятельство по мнению верхов, разлагало русскую армию.

Оттого при матушке-Екатерине в 1775 году приняли решение, чтобы донские офицеры, оставаясь казаками, стали делаться дворянами Российской империи. При этом войсковая старшина и выше – полковники, генералы и главные атаманы получили потомственное дворянство. То есть полковничьи дети уже считались дворянами от рождения.

И лишь буквально каких-то тридцать лет назад, при императоре Павле I, за подвиги донских казаков, оказанные в войнах, велено было, в 1798 году, сравнять донских офицеров чинами с офицерами регулярными. Но это было только началом большого пути, закончившимися реформами государя Александра II аж в 1858 году. Когда нам, наконец, стали постепенно увеличивать жалование. В результате сливания казаков с остальным русским населением империи.

Но сейчас по-прежнему простые казаки, ни в коей мере не говорящие по-французски, могли выслужить себе как личное, так и потомственное дворянство, не занимаясь лизоблюдством, а исключительно в бою. И это мог сделать всякий из нас. Не взирая на происхождение и благосостояние.

Что в значительной мере бесило определенную прослойку офицеров, которые считали себя солью земли, на основании того, что их предки на протяжении нескольких поколений служили царскими «жопотирами».