Текст книги "Мы наш, мы лучший мир построим"

Автор книги: Александр Михайловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

   Из толпы, сгрудившейся на Шпалерной раздался чей-то панический вопль, – Атанда! Шухер! Бежим!

   Придя в себя, чернобородый попытался достать из "маузер" из деревянной кобуры, висевшей у него на боку. Но он не успел оказать сопротивление, потому что голова его разлетелась, словно спелый арбуз, по которому со всего размаха ударили палкой. Выстрела никто не услышал – снайпер работал с верхнего этажа водонапорной башни, стоявшей напротив Таврического дворца.

   Кто-то из толпы открыл огонь по прожекторам. И тогда заработали пулеметы. Они стреляли с крыши здания напротив, со стороны конторы водопроводной станции, и из самого Таврического дворцы. Мятежники, те, кто уцелел, бросились врассыпную.

   Но тут раздался лихой казачий посвист, и цокот десятков копыт. По Шпалерной – со стороны казарм Кавалергардского полка, и со стороны Аракчеевских казарм, где располагалась офицерская кавалерийская школа, взметнув над головой клинки, мчались казаки.

   Мятежники заметались, ища спасения от всадников. Но его не было. Истошный крик, взмах казачьей шашки, и на землю валится еще один из тех, кто приехал в Россию из САСШ или Европы, чтобы "раздуть мировой пожар в крови".

   21(08) октября 1917 года 23:25, Петроград. Шпалерная улица, угол Таврической.

   Подхорунжий 14-го донского казачьего полка Назар Круглов.

   Сегодня после обеда к нам в казармы на Обводном пришел сам новый Главковерх товарищ Фрунзе. Он собрал всех членов полковых комитетов, и сообщил, что Троцкий и Свердлов готовят черное дело – хотят напасть на Таврический дворец, где находится товарищ Сталин и его правительство и всех их перебить. А взамен самим стать во главе России. Тогда война будет еще долго продолжаться. Тот же Троцкий, он, ирод, ведь что задумал! Хочет пойти походом на Индию! Революцию там устроить! А Свердлов вообще желает извести все казачье племя под корень!

   Товарищ Фрунзе спросил, на чьей стороне мы будем. Мог и не спрашивать – тут и дураку понятно, что ни один здравый в уме казак не станет на сторону этих выблядков. Мы все заверили товарища Фрунзе, чтобы он не сомневался и приказывал нам, что надо сделать. А мы уж его не подведем.

   Приехавшие с Михаилом Васильевичем офицеры стали распределять наши эскадроны по разным отрядам. Оказывается, Троцкий и Свердлов – вот ведь сволочи какие! – решили вместе с местными питерскими бандитами и анархистами-громилами напасть на винные заводы и винные склады, чтобы народ во хмелю окончательно потерял голову. А пока все проспятся-прочухаются, власть уже будет у этих поганцев.

   Для моего эскадрона выпала самая ответственная задача – оборонять Таврический дворец. Там будет находится сам товарищ Сталин и его правительство. Правда, главное дело будет доверено красногвардейцам и морским пехотинцам, таким, как мой приятель Федя Мешков. Ну, видел я этих орлов во время учений. Если уж они сцепятся с мятежниками, так нам вряд ли после них чего останется.

   Оказалось, что все не так просто было, и нам, казачкам, пришлось шашкой помахать. Когда по толпе, которая пришла захватывать Таврический дворец, прошлись пулеметами, те, кто уцелел, бросились бежать по Шпалерной улице. Мой отряд стоял наготове во дворе бывших казарм кавалергардов. И получив сигнал, мы на рысях выскочили на улицу, чтобы перехватить беглецов.

   Скажу честно, мы больше их порубили, чем взяли в полон. Уж больно отчаянно они сопротивлялись. А один из них, такой чернявый, с бородкой клинышком и в пенсне, так он, гаденыш, дважды в меня выстрелил из нагана. Одна пуля пробила у меня фуражку, а вторая словно плетью хлобыстнула меня по боку. Но я все же дотянулся до него, и когда он снова собрался бежать, рубанул его шашкой по затылку. Тут ему и смерть пришла.

   После боя, уцелевшие налетчики, разоруженные и присмиревшие, под конвоем красногвардейцев и морских пехотинцев, начали стаскивали трупы своих неудачливых собратьев во двор одного из домов на Шпалерной. Живых было мало, а трупов много, так что это дело должно было занять у них все свободное время до утра.

   В этот момент к нам подошел один из начальников, капитан Тамбовцев, сказал, глядя на зарубленного мною чернявого в пенсне, сказал – Так вот ты какой, северный олень, Лейба Давидович Троцкий?

   Потом, перевернув труп Троцкого на живот, он посмотрел на раскроенный затылок, и задумчиво так произнес, – От судьбы не уйдешь... Не ледоруб, так казачья шашка... Эх, не быть тебе, товарищ Рамон Меркадер, Героем Советского Союза...

   – А кто это Рамон, как его там... – спросил я товарища Тамбовцева.

   – Да, был один хороший человек, – с улыбкой сказал мне капитан. А потом, посмотрев мне в глаза, уже серьезно сказал, – Молодец, подхорунжий. Много ты людей спас от смерти лютой. Вот тебе за это. Все, что могу лично.

   И он протянул мне фонарик, который светил ярко, и батареек к нему, оказывается не надо никаких. Как станет слабо светить, так надо его немного подержать на ярком солнышке, и он снова будет работать. Хорошая штука и полезная весьма, и не только в сортир ночью ходить. Вот вернусь в станицу, так все мне соседи завидовать будут!

   21(08) октября 1917 года 23:45, Петроград. Таврический дворец. Штаб по подавлению мятежа.

   Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

   Ну вот и все. Finita la comedia. Или, говоря по проще: "Картина Репина – «Приплыли!» В общем, мятеж, на который возлагали такие надежды Троцкий и Свердлов, мы прихлопнули малой кровью. Нашей, разумеется. В ходе боестолкновений в городе было убито несколько красногвардейцев и моряков. Раненых было несколько десятков. Всех тяжелых адмирал Ларионов велел вертолетами переправить на «Енисей».

   А мятежников положили больше тысячи, точно пока никто не считал. Особенно кровавым было дело у стен Таврического дворца. Тут уж никто никого не жалел, и пленных оказалось чуть больше двух десятков. Раненых среди них тоже было немного. Как я понял, ни красногвардейцы, ни казачки Мать Терезу не изображали, и добивали тех, кто сразу не отдал концы. А чего ради церемониться, делать перевязки, когда по тому же самому декрету по борьбе с бандитизмом, уже завтра этим кадрам в обязательном порядке намажут лоб зеленкой.

   Среди убиенных оказался и "Демон Революции". Льва Давидовича упокоил один симпатичный казак. Я его поблагодарил от души, и подарил ему на память светодиодный фонарик с аккумулятором, заряжающимся от солнца. Мог бы чем и другим наградить, только орденов советских еще не придумали. Надо подсказать Сталину, пусть прикинет, как лучше назвать новые награды.

   Вернувшись в штаб, я узнал, что наши посты, выставленные в Таврическом саду, ухлопали еще десятка три боевиков Троцкого и Свердлова, которые попытались пробраться в Таврический дворец с тыла. Мы там на ночь выставляли секреты из морских пехотинцев с приборами ночного видения.

   Таврический сад стал для нас чем-то вроде "домашнего аэродрома", куда время от времени приземлялись вертолеты. Охранявшие его ночью морпехи прикормили несколько бывших домашних, а ныне бродячих собак, которые быстро вспомнили, что почем, и вместе с ними несли караульную службу. Вот эти-то собачки и подняли лай, когда в сад полезли боевики. А морпехи аккуратненько отстреляли незваных гостей из оружия с ПБС. За собачьим лаем никто ничего и не услышал.

   Меня и полковника Бережного беспокоило отсутствие известий с 10-й Рождественской улицы. Ведь собирались же туда эти засранцы. На всякий случай мы отправили к квартире Аллилуевых аж пятерых "летучих мышей". Чтоб с гарантией. Но пока от них никаких известий не поступало.

   22(09) октября 1917 года 00:15, Петроград.10-я Рождественская улица. Дом 17-а.

   Генрих Ягода (он же Енох Иегуда).

   Дядя Яша, уезжая в Екатеринбург, дал мне особое задание. Вместе с тремя известными одесскими налетчиками, которые в свое время в Одессе работали с самим Мишкой Япончиком, я должен был захватить двух сестер Аллилуевых, к одной из которых, был неравнодушен этот проклятый Иосиф Сталин. Старших Аллилуевых можно было не жалеть, а вот сестры, особенно младшая, Надежда, должны были быть в целости и сохранности.

   Дело, в общем-то простое. Четверо мужчин, которые хорошо вооружены и умеют обращаться и с ножом и с револьвером, легко справятся с одним мужиком и тремя бабами. Лишь бы ребята из Одессы не увлеклись, и не перекоцали до кучи и сестренок. Тогда будет мне от дяди Яши нагоняй.

   Все должно произойти после полуночи, когда люди спят и видят третий сон. Дверь откроют мои орлы. Для них замки взломать – раз плюнуть. Они и банковские сейфы вскрывали за пять минут.

   В общем, пришли мы, осмотрелись. Все вроде тихо. Стали на цыпочках подниматься по лестнице. Вот и дверь на шестом этаже. Квартира номер "20". Все правильно. Пора начинать работать.

   Ной, старший из налетчиков, достав шпалер стал подстраховывать остальных, наблюдая за дверями остальных квартир. Гирш, достав из кармана отмычки, приготовился вскрыть замок.

   И вот тут-то все и произошло... Неожиданно на лестнице, ведущей вверх на чердак, шевельнулся комок мрака, превратившийся в человеческую фигуру, обтянутую черным трико. На лице у этого человека была такая же обтягивающая маска, оставляющая открытой одни лишь глаза. В его руках был пистолет с очень длинным и толстым стволом цилиндрической формы. Неизвестный поднял свой пистолет и спокойненько так говорит, – Ша, ребята! А не слишком поздно вы пришли в гости? Да еще в квартиру, где живут две юные и прекрасные барышни?

   Ной было начал поднимать наган, но пистолет в руке у "черного" как-то странно кашлянул, и во лбу у Ноя появилась дырка, из которой толчками стала выплескиваться кровь, а вылетевшие из затылка мозги забрызгали всю стену напротив. Гирш, бросив отмычки, сунул руку в карман, но снова раздался еле слышный звук выстрела, и Гирш, словно получивший пинок в тухес, стукнулся о дверь, и стал медленно сползать на пол.

   Последний из налетчиков, Шмуль, дико заорав, бросился вниз по ступенькам. Но, похоже, его там уже ждали. Я услышал насмешливый голос, который произнес: "Ну, что ты орешь?! Ты же мне всю рыбу распугаешь...". Потом раздался смачный удар, и все затихло. Я оцепенел от ужаса и поднял вверх руки. По ногам что-то потекло, и это явно была не кровь. Человек в черном, не сводя с меня черного зрачка пистолета, не спеша спустился вниз, подошел ко мне, и развернув меня лицом к стене легко ударил рукой по затылку. Мир вокруг закружился, словно в игрушечном калейдоскопе. Больше я ничего уже не помнил.

   22(09) октября 1917 года 00:15, Петроград. 10-я Рождественская улица. Дом 17-а.

   Лейтенант ГРУ Денис Михайлов.

   В общем, повязали мы этих хваленых одесских налетчиков играючи. Правда, двое из них рыпнулись, и превратились в «груз 200». Одного, попытавшегося сбежать, прихватили ребята, подстраховывавшие меня внизу, а несостоявшегося генерального комиссара госбезопасности, которым, похоже, в этой истории Генриху Ягоде уже не быть, я взял вообще без шума и пыли. Видать, что он описался с перепугу от всего увиденного, и даже не пробовал сопротивляться. Я на всякий пожарный отключил его, и дал команду к отходу.

   Двух живых ребята спустили вниз со всем бережением, а два трупа без особых церемоний за шиворот стащили по ступенькам, оставив две жирные кровавые полосы. А что делать? Не оставлять же их до утра под дверью квартиры Аллилуевых? Представляете сцену – утром выглянет хозяйка за дверь, а там сюрприз – в лужах крови два жмура. Вот умора будет!

   Впрочем, дворник, убирающий по утрам лестницу, наверное, соберет на наши головы все проклятия, как русские, так и татарские. Тот-то нам всем завтра будет икаться!

   А Ягоду мы тут же направили в НКВД, где его с горячим нетерпением ждала допросная команда, во главе с подполковником Ильиным и его коллегами. Некоторые из них Ягоду и некоторых его подельников знают уже не один год. Потому что, работали они еще в охранном отделении. И к нам пришли по зову сердца, видя, как новая власть наводит в стране порядок. Ждет их сегодня большая работа. А мы можем с чистой совестью и отдохнуть.

   22(09) октября 1917 года 12:00, Петроград. Смольный. Заседание ЦК партии большевиков.

   Тамбовцев Александр Васильевич.

   Сегодня я получил приглашение, от которого не мог отказаться, поскольку это было приглашение от большевистского тандема Ленина-Сталина. Меня попросили поприсутствовать на внеочередном заседании ЦК РДСРП(б) в полном составе. Позавчера Каменев, Зиновьев, Ногин, Рыков, Бухарин, эти пятеро партийных деятелей правого толка, подали заявление о своем выходе из состава ЦК в знак протеста против отказа Ленина и Сталина от формирования однородного социалистического правительства, читай – возврата власти деятелям Февраля.

   – Скатегтью догожка! – картавя сильнее, чем обычно, экспрессивно воскликнул Ильич, узнав о демарше "правых", – Пусть катятся к Гоцу, Дану, Цегетели и пгочим генегатам. К чегтовой бабушке, наконец! Плакать не будем!

   Но экспрессия, экспрессией, а вопрос с "протестантами" надо решать, причем, официально и окончательно. В нашем прошлом с ними нянчились, как с малыми детьми, прислушиваясь к каждому их капризу. А в результате дело все равно кончилось стенкой в роковые для многих 1936-39 годы.

   Ко всему прочему вчера грянул мятеж гешефтмахеров – последняя попытка вчерашних бундовцев и межрайонцев с помощью питерских люмпенов добиться власти. Ничто не ново под луной. В наше время вожди-"протестуты" используют в своих целях не менее быдловатый, хотя, по документам, вроде бы и образованный "офисный планктон". Ну, а тут в ход пошли обычные люмпены и маргиналы.

   Правда, в наше время отношение к протестующим куда деликатнее, чем в семнадцатом. Их не рубят шашками и не косят из пулеметов. А их вождей не складывают рядками во дворе НКВД с целью последующего опознания и дальнейших похорон. Но нынешние грубые нравы имеют и свою положительную сторону – уцелевшие погромщики теперь поняли свое место в политическом раскладе, и долго еще будут вести себя тише воды, ниже травы. Ну, а обычный законопослушный обыватель, с тоской и тревогой глядящий на нынешнее смутное время, вдруг воспрянул духом, ожидая возвращения милого сердцу порядка с городовыми, дворниками и чисто вымытыми витринами дорогих магазинов.

   Но пока до этого еще очень далеко, да и не совсем такой порядок мы собирались строить. Хоть обыватель и зверь, в общем-то, ценный, но девяносто процентов населения страны составляет крестьянство, примерно такое же, как и сто и двести лет назад. А у мужичков понятия об идеальном порядке несколько другие: "землю поделить, налогов не платить и рекрутов не давать". Ох, и намаемся мы еще с этой крестьянской стихией, о безвременной кончине которой, так громко стонали самые разнообразные деятели культуры, как правые, так и левые.

   Но сейчас речь была не об этом, крестьянскую грядку пока плотно окучивали эсеры и, несмотря на то, что "Декрет о земле" изрядно подорвал их позиции, совсем их они оставлять не собирались. В первую очередь проэсеровски была настроена сельская интеллигенция: врачи, фельдшеры и учителя начальных школ. Кроме того, со счетов нельзя было сбрасывать крестьянских парней, выслужившихся за время войны до унтеров, а потом через школы прапорщиков выбившихся в "их благородия". Правда, эту массу мы собирались оставить в армии. Потом пригодятся.

   Сейчас же у нас на повестке дня пока стоит Главный Партийный Вопрос, который звучит примерно так: "О переносе 1937 года в 1917-й, и об отмене грядущей Гражданской Войны".

   Открыл заседание, конечно же, Ильич. Прошелся по небольшой комнате, обвел прищуренным взглядом собравшихся. Потом заложил пальцы за отвороты жилетки и начал, – Ну-с, дорогие товарищи... Советской власти еще не исполнилось и десяти дней, а мы уже дожили до первого мятежа! Где наши дорогие межрайонцы – товарищи Троцкий и Урицкий? А они убиты при подавлении вооруженного мятежа против власти, советской власти, прошу заметить! А где товарищи Свердлов и Крестинский? Они бежали, предчувствуя провал мятежа! Но, как говорит один мой новый знакомый: "Владимир Ильич, это все разговоры в пользу бедных. Тут надо трясти и колоть!". И, смею вас заверить, товарищи, трясти и колоть мы будем очень тщательно.

   Большевики взяли власть в стране всерьез и навсегда, и не собираются отказываться от нее из-за криков некоторых истеричных дам, по недоразумению носящих штаны. Да, да, товарищи, я говорю о Зиновьеве, Каменеве, Бухарине, Ногине, Рыкове. Им, видите ли, захотелось однородного социалистического правительства. Так захотелось, что они даже вышли из ЦК, чтобы добиться своего. И это не смотря на то, что правительство составленное вместе с эсерами и меньшевиками означало бы позорную сдачу с таким трудом завоеванных позиций. Потом, правда, эти товарищи тут же запросились обратно, но ведь дело уже сделано!

   Ильич резко развернулся в сторону уголка, в котором тихонечко, стараясь не привлекать внимание присутствующих, сидели побледневшие "правые", и резко выбросил вперед руку, с пальцами свернутыми в кукиш, – Вот что мы покажем вам, господа хорошие, фигу вам с маслом. Мы вам скажем – уходя, уходите. Скатертью вам дорожка – к Церетели, к Дану, к Гоцу, к чертовой матери!

   Тут Ленин перевел дух, и внимательно оглядел аудиторию. Большинство членов ЦК было явно на его стороне. Набрав воздуха в грудь, он продолжил,

   – Только очистившись от скверны оппортунизма и измены, наша партия сможет выполнить свою великую историческую роль по построению первого в мире социалистического государства трудящихся. Вот вы, товарищ Муранов, где вы были прошлой ночью?

   Матвей Муранов встал, и хитро посмотрев на нахохлившихся, словно куры под дождем, "правых", сказал, – Защищал от погромщиков Зимний дворец, товарищ Ленин, – как члену ЦК мне было поручено командование отрядом Красной Гвардии, и я обязан был наводить порядок в городе.

   – Замечательно, батенька! – воскликнул Ильич, опять зацепив пальцами жилетку, – Скажите, товарищ Муранов, на вас было совершено нападение?

   – Было, товарищ Ленин, – подтвердил Муранов, – около полуночи явилась банда каких-то обормотов, одетых в матросскую форму, которые назвали себя анархистами. Пароля они не знали, но решительно потребовали пропустить их к винным подвалам. Вместе с товарищами морскими пехотинцами наши красногвардейцы сначала дали залп из винтовок поверх голов. А когда это на бандитов не подействовало, мы тогда врезали по ним из пулеметов. Анархистов, как корова языком слизнула.

   – Товарищи! – воскликнул вскочивший с места Андрей Бубнов, – Да как же можно было расстреливать из пулеметов своих товарищей, тех, с кем мы вместе боролись с проклятым самодержавием, и лили кровь за счастье народа?!

   – Пролетарии шпане не товарищи! – набычившись ответил Бубнову Ворошилов, приглашенный на заседание ЦК в качестве свидетеля событий прошлой ночи, – одни честно трудятся, а другие грабят.

   – Правильно, товарищ Ворошилов! – поддержал его Ильич, – Сказочки о благородных Робин Гудах оставим слабоумным англичанам. Бандит грабит, и поэтому пощады ему давать не следует. Вот вы, товарищ Бубнов, где вы были этой ночью? Молчите? А что это у вас за царапина на щеке? С трудом спаслись от кровавых сатрапов товарищей Дзержинского и Бережного? Опять молчите? Подумай хорошенько, батенька, что вы скажете людям товарища Дзержинского?

   Да, кстати, товарищ Бубнов, вы ведь кажется сторонник революционной войны с Германией? Скажите мне, пожалуйста, чего революционного в войне за интересы французских и английских буржуев? Мы обещали народу мир, и мы его ему дадим. Нет ничего революционного в том, чтобы русский мужик погибал за интересы Ротшильдов и Рокфеллеров! – Ленин перевел дух,

   – Итак, товарищи! Кто за то, чтобы удовлетворить просьбу товарищей Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова, Ногина, не желающих больше заниматься с нами совместной работой? Раз, два, три, четыре ... семь. – Кто против? – Нет, нет, товарищи "протестанты", не беспокойтесь, голосовать вы не можете, поскольку сами написали заявления. Против – двое. Воздержавшиеся? – Воздержавшихся нет. Решение принято. Граждане, попрошу вас покинуть помещение.

   Ленин дождался пока правые безропотно, уныло, без единого слова протеста покинули заседание ЦК, и снова обратился к аудитории,

   – Второй вопрос, товарищи – это пополнение состава ЦК, который сегодня сократился наполовину. Мы, вместе с товарищем Сталиным предлагаем кооптировать в состав ЦК товарищей Фрунзе, Калинина, Ворошилова, Молотова, Петровского, Кирова, и перевести из кандидатов в члены ЦК товарищей Стасову, Джапаридзе. Кроме того, мы предлагаем привлечь к работе в ЦК наших новых товарищей: Тамбовцева, Бережного и Ларионова. Надеюсь, все знают, какую роль сыграли эти товарищи в быстром и абсолютно бескровном приходе к власти нашей партии? Один из них – товарищ Тамбовцев, присутствует здесь. Товарищ Тамбовцев, скажите, что вы думаете о вчерашнем мятеже?

   Сделав сценическую паузу, я сказал, – Товарищи, после того как большевики взяли власть, абсолютно неизбежно то, что партия победителей разделилась на две части. Большинство, возглавляемое товарищами Лениным и Сталиным – это люди, реально боровшиеся против отсталого феодально-монархического строя за социальную справедливость для всех людей, без различия по половому, расовому, и даже, классовому принципу. Справедливость – штука универсальная, и не нуждается в сегрегации.

   Меньшинство партии большевиков – это люди, которых справедливость как таковая не интересовала вообще. Они хотели власти, для того, чтобы свести счеты со своими обидчиками, возвысится над быдлом – так они называли народ. И, товарищ Дзержинский подтвердит, выполнить заказ своих зарубежных хозяев, одним из требований которых было продолжение, так называемой революционной войны с Германией.

   – Именно так, товарищи, – кивнул "Железный Феликс", – мы уже точно знаем о связи некоторых наших бывших товарищей с разведками стран Антанты и американскими банкирами. Нами задержан брат Якова Свердлова Залман, служивший посредником между ним и французским посольством, а также участвовавшие в заговоре их племянник Енох Иегуда, более известный, как Генрих Ягода. Преотвратнейший тип, надо вам сказать.

   – Хорошо, товарищ Дзержинский, – встрепенулся Ленин, – а скажите нам, как вы оцениваете роль этих, гм, товарищей в наших последних событиях. – Дзержинский замешкался, подбирая слова, и Ленин рассмеялся, – Э-э-э, Феликс Эдмундович, можете не отвечать. Я и так по вам вижу, что они были руководителями антибольшевистского мятежа!

   Итак, я ставлю на голосование: кто за то, чтобы принять вышеназванных товарищей в члены ЦК ВКП(б)? – Раз, два, три... семь! Замечательно! И двое – против? Ах, товарищ Сокольников воздерживается? Ваше право, Григорий Яковлевич, ваше право. Итак, решение принято. На следующее заседание, посвященное вопросу о начале мирных переговоров с Германией, ЦК должно собраться в новом составе. А сейчас, товарищи, все свободны.

   Уже в коридоре Ильич поймал меня под локоток, – Товарищ Тамбовцев, можно вас на пару слов? Меня чертовски заинтересовали ваши слова про справедливость? Как определить, что справедливо, а что нет?

   – Все очень просто, товарищ Ленин, – улыбнулся я, – взвесьте баланс прав и обязанностей данной личности, и тогда вы увидите, насколько справедливо поступают с ним общество и государство. Справедливость, это когда и то и другое уравновешено. Если права превышают обязанности, то это несправедливость положительная, иначе говоря, данная личность принадлежит к классу эксплуататоров. Если же наоборот, то несправедливость отрицательная, а человек относится к эксплуатируемым.

   И вообще, смысл человеческих отношений со временем меняется, и это тоже надо учитывать. Какой-нибудь поручик в мирное время гордо именующийся "благородием", и раздающий солдатам зуботычины, в военное время должен идти в бой в одном ряду с ними, и по причине своей заметности, может погибнуть в числе первых.

   – Интересно, интересно, – пробормотал Ильич, – товарищ Тамбовцев, вы навели меня на одну мысль. С такой стороны я к этому вопросу как-то не подходил. Мы с вами еще поговорим, а сейчас, извините – дела.

   22 (09) октября 1917 года, 18:35. Железнодорожная станция Тихвин.

   Старший лейтенант Николай Арсеньевич Бесоев.

   До Петрограда осталось всего ничего – ночь пути. В Тихвине нам последний раз поменяли паровоз. Царское семейство из вагонов не выходило. Романовы прекрасно понимали, что сейчас их ненавидят все – и правые и левые. Из всего случившегося с ними можно сделать вывод, – политик, исчерпывавший кредит доверия народа, всеми презираем и не любим. Как говорится, от любви до ненависти – один шаг.

   В связи с этим можно вспомнить не только несчастного Николая с семейством, но и Горбачева и Ельцина, а так же многих других, масштабом поменьше. Хотя, если сказать честно, больше всего народ ненавидит не царя, а царицу. Но, вопреки широко распространенному мнению так называемых либеральных историков, над дискредитацией монархии и разложением государства работали не революционеры во главе со "зловредным Лениным", а как раз их собратья по духу – интеллигенты-либералы, которые так же слепо верили в некие "общечеловеческие ценности", и так же презирали свою страну и свой народ. Нынешние российские "хомячки" с Болотной быстро нашли бы себе единомышленников среди местной либеральной клоаки, которая, собственно, и породила Февраль семнадцатого.

   Что же касается семейства бывшего царя, то в основном с ними проводил время Владимир Константинович Пилкин. Мои же люди в контакт с ними старались вступать как можно меньше. Ведь наше дело какое – встретить в Екатеринбурге и доставить в Гатчину. Ну а о дальнейшем голова будет болеть уже не у нас.

   Кое-какое впечатление о них у меня конечно сложилось. Люди как люди, уставшие, задерганные и, можно сказать сильно запуганные. Ничего такого особенного в них не было. Хотя, может, эта обыкновенность и послужила причиной их падения. Правителеми Земли Русской должны быть титаны, вроде Ивана Грозного, Петра Великого или Сталина. Обыкновенных людей, волей случая или чьим-то злым умыслом оказавшихся у руля Государства Российского, Госпожа История не жалует.

   Вот так и семья последнего царя из династии Романовых напоминает выброшенную на свалку никому ненужную вещь. Вспоминается состоявшийся недавно откровенный разговор с семейством сразу после стоянки в Вологде, когда нам стало известно о подавлении в Питере мятежа сторонников Троцкого и Свердлова. Об этом нам сообщили по рации.

   В этом разговоре, к моему огромному удивлению, первой скрипкой была Александра Федоровна, а отнюдь не бывший император. Быстро баба оклемалась и начала качать права. Пришлось быстренько ставить ее на место, правда, оставаясь при этом в рамках вежливости и дипломатического этикета.

   – Мадам, – сказал я ей, после ее неожиданного требования оказывать ей царские почести, – не забывайте, что в данный момент, вы, ваш супруг, и ваши дети – обычные граждане. И теперь вам никто и ничем не обязан. За то, что вы живы, благодарите людей вроде Владимира Константиновича Пилкина, которые, с одной стороны сохранили верность династии, а с другой стороны, поняли, что их таланты еще понадобятся России, и они продолжают ей служить.

   Да и сохранение вам жизни – это есть наименьшее зло. По нашему мнению, те, кого в Питере большевики недрогнувшей рукой отправили к праотцам, были заинтересованы в разжигании в России гражданской войны. Так что будет справедливо, если вы поблагодарите их за то, что ваш муж не сделал за двадцать три года вашего правления. А они сделали, не побоялись крови. И избавили нашу страну от ужасов, подобных тем, которые творились во Франции после их Великой Революции. Или вы хотели бы разделить судьбу Марии-Антуанетты?

   Александра Федоровна после моих слов тут же потухла, и превратилась в ту, кем она и была в настоящий момент – несчастную пожилую и больную женщину. Николай Александрович во время нашего разговора так и не сказавший ни слова, лишь угрюмо смотрел в окно поезда на проносящиеся мимо сосны и ели, словно понимал свою вину во всем случившимся с ним и его семьей.

   Вот так, медленно поспешая, мы и доехали пока до Тихвина. Прислуга царская для нас проблем не составляла, сидела всю дорогу тихо, как мыши под веником. По прибытии на любую станцию, где предполагалась временная стоянка поезда, я непременно выставлял внешний караул, и обязательно с пулеметом. При этом у "печенега" с пристегнутой патронной коробкой снаружи торчал довольно солидный кусок ленты, самим видом которой он мгновенно приводил в чувство даже стадо возбужденных дезертиров, которые пытались, размахивая винтарями, отобрать у нас паровоз и вагоны.

   Короткой очереди поверх голов обычно было достаточно, чтобы толпа "вооруженных беженцев" испарялась, словно комок снега на солнцепеке. Кроме того, в башнях стоящих на платформах бронетранспортеров во время стоянок обязательно дежурили наводчики. На всякий пожарный....

   По дороге к Екатеринбургу нашими бэтерам пришлось несколько раз показать свои возможности. Слава Богу, что все обошлось без кровопролития, и никого не пришлось убивать. Зато репутацию отморозков, для которых чужая жизнь – копейка, мы заработали прочно и, с нами старались не связываться.

   А когда по телеграфу по всем станциям расползлась весть о кровавом подавлении "мятежа гешефтмахеров", все вдруг поняли – что бывает, если нас разозлить по-настоящему. При этом, как обычно бывает в подобных случаях, "очевидцы" увеличивали количество жертв сначала до ста тысяч, а потом, чуть ли не до миллиона. В реальности же в Питере убито было чуть более двух тысяч люмпенов и анархистов, еще несколько десятков руководителей мятежа и сочувствующих им находились в подвалах НКВД, дожидаясь решения своей судьбы.

   Репутация, впрочем, великая вещь. Всего одной ночи со стрельбой на поражение хватило, чтобы народ по всей Руси Великой, наконец понял, что – ЭТИ шутить не будут! Люди все правильно поняли и прониклись, так что проблем у нас почти не было.

   Вот и бывший император заглянул ко мне на огонек. Его очень занимал вопрос – почему разгром мятежа троцкистов встречен пусть и со сдержанным, но одобрением. А его в подобном же случае обозвали Кровавым, хотя всем понятно было, что 9 января 1905 года оказалось грандиозной провокацией эсеровской боевки.