Текст книги "Мы наш, мы лучший мир построим"

Автор книги: Александр Михайловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

   – Конечно, переедете, – буркнул Гинденбург, направляясь к автомобилю, – только теперь резиденция русских правителей, этих как его, Ленина и Сталина, расположена не в Зимнем дворце, а в так называемом Смольном институте для благородных девиц. – Он хмыкнул, – Это же надо было додуматься до такого!

   В штабе армии генерал Гутьер подвел своих гостей е огромной расстеленной на столе карте, на которой была нанесена обстановка на фронте 8-й армии, и синими стрелами были обозначены направления планируемых ударов при прорыве русского фронта, и наступлении на Петроград.

   – Господин фельдмаршал, – обратился он к Гинденбургу, – прошу вас ознакомиться с текущей диспозицией. 12-я армия русских практически полностью разложилась, и как военная сила уже не представляет никакой опасности. Русским надоело воевать, дисциплина у них ослабла настолько, что офицеры бояться отдавать солдатам какие-либо приказания. Даже для того, чтобы отправить в тыл обоз за продовольствием и боеприпасами обсуждается у них, так называемым "солдатским комитетом", после чего их решение передается через головы командиров для исполнения непосредственно нижним чинам.

   Ежедневно десятки дезертиров покидают свои части, увозя с собой оружие и военное имущество. После нашей неудачи у Эзеля их боевой дух на какое-то время поднялся. Но смена власти в Петрограде и последовавшая за ней неразбериха, слухи о стрельбе в городе и сотнях убитых, а главное, известие о том, что скоро начнется передел земли, окончательно лишили русских солдат желания сражаться.

   – Теперь непосредственно о плане нашего наступления, – с указкой в руке генерал Гутьер был похож на университетского профессора, читающего студентам лекцию, – мы намереваемся внезапным ударом прорвать фронт в районе Ратниек, используя химические снаряды. В августе этого года, во время наступления на Ригу, мы уже применяли их. Тогда это вызвало панику в рядах русских войск.

   Далее, двигаясь вдоль железной дороги, мы выходим в Вендену, где находятся тылы 12-й русской армии, грузимся в захваченные эшелоны, и полным ходом направляемся в сторону Пскова. Для усиления наступающих вдоль железной дороги войск у нас имеются несколько бронепоездов, как наших, приспособленных под русскую колею, так и трофейных.

   Фактически мы будем продвигаться через местность, где отсутствуют регулярные части русской армии. Отряды кое-как вооруженных рабочих – так называемых красногвардейцев – в качестве силы, которая могла бы препятствовать нашему наступлению, я даже не рассматриваю.

   Не сбавляя темпа, мы захватываем Псков, потом бросок на Струги Красные, Лугу, Гатчину. Я думаю, что внезапность и натиск, безжалостность и решительность, именно все это позволит нам захватить Петроград, прежде чем новое большевистское правительство сумеет предпринять какие-либо меры по защите своей столицы.

   – А вы предусмотрели защиты ваших войск от возможного контрудара, – спросил, до сего молчавший как рыба генерал Людендорф. – К примеру, вот отсюда, – и он, взяв указку из рук Гутьера, ткнул ей в кружок на карте, рядом с которым было написано "Кокенгузен". – Эта железнодорожная станция, куда русские могут подвести подкрепления, и нанести удар по вашему открытому флангу. Надо учитывать все возможные варианты развития событий...

   – Я учел такую возможность, – ответил Гутьер, забирая указку у Людендорфа. – у Фридрихштадта я придержу два полка 2-й гвардейской дивизии. В случае угрозы нашему правому флангу, они сумеют его парировать. Да и за счет чего русские могут сформировать ударную группировку? Боеспособных частей на фронте у них просто нет в наличии, а для того чтобы они смогли перебросить что-то из Финляндии или снять с других участков фронта у них просто не будет времени. Надо учитывать этот важный фактор – фактор времени. Пока они будут копаться с перегруппировкой – к этому времени наши победоносные войска будут уже на подступах к Петрограду.

   – И еще, господа, – генерал Гутьер вздернул вверх указку, словно тевтонский рыцарь копье. – Кайзер, как бы ему не хотелось поладить миром с большевиками, вынужден будет, чтобы не выглядеть предателем перед германским народом, поддержать наше наступление резервами, и сделать вид, что все произошедшее – это его гениальный замысел.

   – Истинно так, – подвел итог обсуждения фельдмаршал Гинденбург. – Действуйте, Оскар, а мы побудем здесь у вас с генералом Людендорфом, окажем вам практическую помощь добрыми советами, и не дадим вас в обиду, если на вас попытаются давить из Ставки кайзера. А пока мы бы хотели немного отдохнуть с дороги...

   28 (15) октября 1917 года. 11:00. Петроград. Николаевский вокзал.

   Генерал-лейтенант барон Густав Карлович Маннергейм.

   Поезд из Одессы в Петербург – я называл так его по старой памяти, не признавая этого дурацкого переименования в Петроград, шел почти пять суток. Бардак, начавшийся в Российской Империи после отречения от престола Государя, продолжался. И ему не было видно конца.

   Окончательно я понял, что этот бардак уже невозможно победить, когда несколько нижних чинов осмелились арестовать офицера моей 12-й кавалерийской дивизии за то, что им не понравились его "контрреволюционные речи" в офицерском клубе. Офицера от расправы мне спасти удалось, но я понял, что с ЭТОЙ армией – если можно назвать подобным словом толпу вооруженного сброда, мне не по пути. Командир, который не может защитить своих офицеров от насилия, не может оставаться в нынешней российской армии.

   Сдав свою дивизию генерал-майору барону Николаю Дистерло, я отправился лечить свой "маньчжурский ревматизм" в Одессу. Именно в Одессе меня и застигло известие о том, что большевики отстранили от власти этого болтуна Керенского, и сформировали свое правительство, главой которого стал некто Сталин. Я тут же навел у здешних социалистов о нем справки. С ума сойти – во главе Великой Империи встал бывший арестант и грабитель, недоучка-семинарист! Бедная Россия!

   Все еще пребывая в Одессе, я получил два очень важных для меня послания. Письма пришли ко мне почти одновременноя. В первом из них, пришедшем в Одессу окольными путями из Рима, мой старый знакомый и земляк, полковник Оскар Карлович Энкель, русский военный агент в Италии, предлагал мне выехать в Гельсингфорс, и там подготовить почву для объявления Финляндии независимым государством. У Энкеля были неплохие связи с тамошними лидерами националистов, возглавлял которых Пер Свинхувуд, в свое время за антирусские взгляды угодивший в Сибирь. Энкель обещал, что в случае провозглашения независимости Финляндии, ее правительство получит полную поддержку, в том числе и военную, со стороны Швеции и Германии. Новому государству, для того, чтобы отстоять свое право быть свободными от большевистской России, понадобятся опытные военные. Прямо скажем, зама-а-анчивое предложение.

   Ну, а второе послание, было телеграммой-молнией заместителя народного комиссара по военным и морским делам генерал-лейтенанта Николая Михайловича Потапова. Точнее, не послание, а предписание – я был должен немедленно отправиться в Петербург, для получения нового назначения. В свое время я был немного знаком с Николаем Михайловичем, и считал его порядочным и умным офицером. Поэтому, для меня было непонятно – как такой человек может работать в правительстве, возглавляемым бывшим арестантом?

   После некоторых размышлений я пришел к выводу, что мне действительно следует выехать в Петербург, чтобы разобраться во всем на месте. Во всяком случае, я ничего не терял – если меня не удовлетворит предложение генерала Потапова, то из Петербурга до Гельсингфорса просто рукой подать.

   Путешествовать мне пришлось, разумеется, как последнему шпаку, в партикулярном костюме. Мои знакомые предупредили меня, что ехать на поезде в генеральской форме это просто самоубийство – разнузданная солдатня и пьяные матросы могли в любой момент расправиться с обладателем золотых погон и шинели с красной подкладкой.

   Зато я мог теперь пообщаться с, так сказать, народом, лицом к лицу и послушать, о чем они говорят. Ну, и почитать большевистскую прессу – в Одессу она доходила с большим опозданием.

   Из чтения газет я узнал много для себя нового. Оказывается, накануне взятия власти флот, давно уже ставший большевистским, как-то ухитрился нанести тяжелое поражение германскому флоту, и почти полностью уничтожил десантный корпус, попытавшийся высадиться на острове Эзель. Я посчитал бы известие об этом обычным газетным враньем, если бы не увидел зачитанный до дыр спецвыпуск большевистской газеты "Рабочий путь", в котором напечатали, помимо репортажа с места событий, и фотографии потопленных германских кораблей. В их число, между прочим, входил и новейший германский линейный крейсер Мольтке! Особо впечатлили меня снимки с толпой пленных немецких солдат и пляжем на Эзеле, сплошь усеянном трупами десантников.

   – Вот это да! – подумал я тогда, – Неужели на четвертом году войны наши моряки научились бить такого серьезного противника, как флот кайзера?

   В Харькове в наш вагон подсел возвращающийся в Петербург служащий Викжеля, который рассказал о недавнем побоище, которое большевики устроили на улицах бывшей столицы Российской империи. Эти господа-товарищи не побоялись крови, и решительно навели в столице порядок, не пощадив при этом даже некоторых из членов из руководства собственной же партии. Мне это напомнило действия молодого генерала Бонапарта, который в 1795 году расстрелял из пушек толпу мятежников на улицах Парижа.

   Гм, вполне возможно, что и среди большевиков вот-вот появится этакий Бонапарт. Ну, хотя бы тот же Сталин. И он сумеет на обломках Российской империи выстроить новую Империю. После этого известия мне как-то расхотелось последовать совету полковника Энкеля. Пусть кто-нибудь другой попробует поднять мятеж против людей, которые добиваются своего не уговорами, а пулеметами. Ведь в случае неудачи речь пойдет не о ссылке в Сибирь, а о самой жизни. Нет уж, если финским националистам и Перу Свинхуду так хочется попробовать, то я им мешать не буду. Но мне почему-то кажется, что все закончится так же, как и мятеж в Петрограде.

   Мне еще больше захотелось увидеться с Потаповым, и получить от него информацию, что называется, из первых рук. Ну, а, по мере приближения к Петербургу, газеты, которые мы покупали на станциях, становились все свежее, а новости, которые печатались в них, все головокружительнее.

   Оказывается, на этот раз отличились наши авиаторы, на своих аэропланах разбомбив практически все железнодорожные станции и мосты в Восточной Пруссии и на территориях прибалтийских губерний, захваченных германцами. Как это у них получилось – непонятно. Противник несет огромные потери, его подкрепления истаивают не дойдя до фронта, подвоз боеприпасов и снаряжения на фронт парализован.

   И еще была одна новость немало меня порадовавшая, едва придя к власти, большевики немедленно занялись чисткой наших авгиевых конюшен. Ими арестованы самые знаменитые наши тыловые казнокрады – Гучков, Рябушинский и прочие одиозные личности из военно-промышленных комитетов. Причем, арестовали их не за так называемую "контрреволюцию" – субстанцию эфемерную и нематериальную, а за вполне конкретные хищения казенных средств и поставку в армию негодной амуниции и боеприпасов по завышенным ценам. Я не люблю большевиков, но в данном случае я с ними солидарен – по этим мерзавцам давно уже плачет виселица.

   А на одной Подмосковной станции мне в руки попался свежий номер главной большевистской газеты "Правда". То, что я в нем прочитал, вообще заставило меня усомниться в здравости моего ума. На главной странице была напечатана фотография Государя и его брата Михаила, снятых на ступенях Гатчинского дворца рядом – с кем бы вы подумали?! С самим главой большевистского правительства Иосифом Сталиным. Судя по фотографии, Государь выглядел довольно хорошо. Были приведены и его слова: "Я признаю власть советского правительства и призываю всех, кто желает добра России, к сотрудничеству с ним"! Не знаю, подлинные ли это слова Государя, но то, что он не расстрелян и не растерзан обезумевшей толпой черни, уже говорит о многом.

   Я не мог уснуть до самого Петербурга. После прибытия, сразу же на перроне, у всех пассажиров проверяли документы. Патруль, состоявший из двух человек в кожаных куртках самокатчиков, с короткими кавалерийскими карабинами и красными повязками на рукавах, и одного фельдфебеля, обмундированного в необычную форму – всю усеянную пятнами коричневого и желтого цветов, быстро просеивал прибывших через свое сито. Большинство тут же отпускали с Богом, но несколько человек, по всей видимости, вызвавших подозрение, люди в кожанках, которых один из моих соседей по вагону назвал красногвардейцами, отвели в сторону, и передали с рук на руки двум неприметным людям в военных шинелях без знаков различия, по повадкам, весьма смахивающим на жандармов.

   Вот, наконец, подошла и моя очередь. Пятнистый фельдфебель строго, но вежливо, поинтересовался, имеются ли у меня какие-либо документы. Я протянул ему предписание, присланное мне генералом Потаповым. Фельдфебель быстро и внимательно его прочитал, после чего строго посмотрел на меня, – Генерал-лейтенант Маннергейм? – спросил он, – Густав Карлович?

   Я кивнул.

   Старший патруля вздохнул, – Так вот, насчет вас у меня имеется особое распоряжение...

   Я уже было подумал что меня сейчас возьмут под руки и поведут к ожидающим в стороне жандармам, но фельдфебель вдруг достал из большого нагрудного кармана какую-то черную коробочку, и поднеся ее ко рту, сказал,

   – Третий, я девятый, докладываю, среди пассажиров поезда, только что прибывшего из Одессы, обнаружен генерал-лейтенант Карл Густав Маннергейм, входящий с список "А".

   Я удивился, услышав из коробочки, которую фельдфебель продолжал держать у виска, человеческую речь, – Девятый, я третий. Генерала с сопровождающим на дежурной машине немедленно отправьте в Таврический дворец.

   – Есть, товарищ третий, – сказал фельдфебель, – Вас понял! – потом он снова нажал на какую-то кнопочку на своей коробочке и, убрав ее в карман, повернулся в мою сторону. – Пройдемте, Густав Карлович, – сказал он мне, жестом приглашая следовать за собой.

   Я не знал, что и думать. Радио, такое маленькое. Но как?! Кто такой этот "товарищ третий"?! И зачем меня повезут в Таврический, а не в Генштаб к генералу Потапову, который меня вызывал?! Вопросов было больше чем ответов, но самое главное, что меня никто не хватал под руки, и мы с фельдфебелем спокойно прошли мимо скучающих в ожидании улова жандармов.

   На Знаменской площади мы сели в большое легковое авто, на котором выехали на Невский, а потом свернули на Суворовский. Миновав Академию Генерального штаба, наше авто свернуло на Таврическую. На углу Кирочной, у музея Суворова, мы остановились на минутку, пропуская колонну казаков. Станичники выглядели неплохо, в седлах сидели, как влитые, вид у них был бравый. Двигались они в сторону Литейного. Город выглядел так непривычно. С одной стороны нигде не наблюдались пьяные анархистские орды, улицы были подметены, а большинство магазинов на улицах открыты. С другой стороны не наблюдалось и фланирующих тыловых хлыщей и разнаряженных светских и полусветских дам, обычных для Петербурга в старое время.

   Когда авто проезжало мимо ограды Таврического сада, я стал свидетелем необычного зрелища. Над нашей головой внезапно раздался гул и рев. Я выглянул из окна, задрав голову кверху. На плац Таврического сада, где обычно любители верховой езды занимались выездкой и обучением новичков, опускался странный аппарат. Он не был похож на обычные аэропланы, которые мне уже приходилось видеть на фронте. Это была машина с двумя большими винтами, которые вращались над ее корпусом. Напоминала она гигантского откормленного головастика, или летающего бегемота. От винтов этой машины над плацем поднялся вихрь песка и опилок. Маленькие смешные колеса коснулись земли, винты стали вращаться медленнее. Дверь в корпусе этого машины отодвинулась в сторону, и из нее ловко выпрыгнули несколько человек, одетых в такую же, как у сопровождавшего меня фельдфебеля пятнистую форму. С помощью людей одетых в кожанки, ожидавших машину на краю плаца, они стали грузить в этот необычный воздушный корабль сложенные там же свертки, ящики и сумки.

   – Вот, опять "вертушка" напылила, – недовольно проворчал наш водитель, когда мы отъехали от плаца подальше, – Только машину помыл. Закатали бы скорее этот плац асфальтом, или забетонировали бы, на худой конец.

   Машина снова поехала по Таврической, а после свернула на Шпалерную. И вот, наконец, мы остановились у ворот Таврического дворца. – Все, Густав Карлович, приехали, – сказал сопровождавший меня фельдфебель. – Идемте, вас хочет видеть сам товарищ Сталин.

   28 (15) октября 1917 года. 12:00. Петроград. Таврический дворец.

   Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

   Где-то за час до полудня Сталин пригласил меня к себе. Пройдясь пару раз взад вперед по кабинету, он в очередной раз пыхнул папиросой, и неожиданно спросил,

   – Товарищ Тамбовцев, не хотели бы вы встретиться с бароном Маннергеймом? Да-да, с тем самым Маннергеймом, который в вашем прошлом стал правителем буржуазной Финляндии. Как мне доложили с Николаевского вокзала, он только что прибыл в Петроград... – потушив окурок папиросы в самодельной пепельнице, сделанной из обрезка трехдюймовой гильзы, Сталин неожиданно добавил, – У товарища Дзержинского на вокзалах сейчас и мышь не проскочит, а не то что целый финский барон.

   – Шведский, товарищ Сталин, – машинально поправил я вождя, – Маннергейм по национальности швед.

   – А, – махнул рукой Сталин, – тем лучше. Впрочем, сейчас это неважно. Как вы думаете, чтобы избежать нежелательных эксцессов, нам удастся с ним договориться, скажем так, полюбовно. Или, мы будем вынуждены прибегнуть к крайним мерам?

   – Не знаю, товарищ Сталин, – ответил я, – Но попытаться стоит, случай, как мне кажется, не безнадежный. Маннергейм по натуре своей авантюрист и карьерист. Если он поймет, что у нас он сможет сделать карьеру, то, почему бы и нет?

   – Вот и я так думаю, – сказал Сталин, задумчиво глядя в окно, – Идите, товарищ Тамбовцев, когда Маннергейм будет доставлен сюда, вас об этом известят.

   Естественно, что я не мог отказать себе в удовольствии встретиться с тем человеком, который в нашем прошлом стал маршалом и правителем Финляндии. Насколько я помню, в нашей истории Сталин с Маннергеймом ни разу не встречались. Посмотрим, как пройдет их встреча в этой реальности. Правда, править независимой Финляндией ему, наверное, уже не светит, а вот маршальский жезл? Ведь будут же у армии Советской России маршалы? Тем более, что товарищ Сталин ничего не делает просто так, и на барона Маннергейма у него, наверняка, есть далеко идущие виды. Не зря же он так отреагировал на упоминание о шведском происхождении семьи Маннергеймов. Мол, сейчас этот не важно, но в будущем, как пишут в объявлениях об обмене – возможны варианты...

   Самого барона я увидел примерно через полчаса в приемной председателя Совнаркома. С первого взгляда особого впечатления он на меня не произвел. Высокий дядька с усами, одетый почему-то в гражданку, или, как здесь выражаются, "партикулярный костюм". Всеми силами барон старался сохранить спокойствие, но было видно, что это у него получалось плохо. Бросив на меня несколько косых взглядов, он продолжал нервно мерить шагами приемную. Видно, очень странное впечатление произвел на него мой камуфляж XXI века, с полевыми капитанскими погонами. Или даже до Одессы дошли панические слухи о грозных "пятнистых"? Вскоре нас пригласили войти в кабинет Сталина.

   Председатель Совнаркома встретил барона Маннергейма приветливо, можно сказать, даже радушно. Попросив секретаря принести горячего чаю, он усадил гостя в кресло, и одобрительно кивнув мне, начал с ним беседу, по старой привычке, медленно расхаживая по кабинету.

   – Генерал, – сказал Сталин, – вы были вызваны в Петроград товарищем Потаповым для того, чтобы получить новое назначение – не так ли?

   Барон Маннергейм нервно кивнул, подтверждая сказанное. Несмотря на все радушие хозяина кабинета, он явно ощущал исходящую от него угрозу.

   Сталин тут же заметил эту неуверенность барона, и немедленно форсировал беседу неожиданным вопросом.

   – Господин генерал, – посмотрел он сверху вниз на сидящего в кресле Маннергейма, – русская армия нуждается в инициативных, храбрых и умных генералах – это ни для кого не секрет. Но, прежде чем дать вам новое назначение, мы сперва решили узнать у вас, собираетесь ли вы и дальше служить новой России, или намерены отправиться на родину в Финляндию, для того, чтобы создав там свои вооруженные силы, поднять мятеж против нашей власти, и сделаться единоличным финским диктатором?

   По тому, что барон при этих словах вздрогнул, я сделал вывод, что вождь попал, что называется, в самое яблочко.

   – Простите, не знаю, как к вам обращаться... – начал Маннергейм, но Сталин не дал ему договорить, подняв вверх руку, – Если вам трудно выговорить слово "товарищ", то тогда можете пока обращаться ко мне господин Сталин, – сказал он, – я не люблю пышных титулов, которые могут значить что-то только для глупцов.

   – Господин Сталин, – снова начал Маннергейм, – я тридцать лет жизни отдал Русской армии. Служил честно. Сегодня я с горечью должен заметить, что этой армии больше нет. Есть вооруженная толпа, которая более опасна своим же согражданам, чем неприятелю. В такой армии я служить не желаю.

   – Вы совершенно правы, – сказал товарищ Сталин, прохаживаясь по кабинету, – В наследство от главноуговаривающего Керенского нам досталась, прямо скажем, не армия, а какая-то аморфная масса, не желающая ни воевать, ни подчиняться кому-либо. Мы даже не пытаемся отдавать этой армии каких-либо распоряжений, лишь они разбегались с фронта не слишком быстро.

   Но, поскольку мы понимаем, что сильные государства со слабыми не договариваются, а просто диктуют им свою волю, то взамен разложившейся императорской армии мы начали формировать Красную гвардию. – Сталин усмехнулся в усы, – своего рода "полки нового строя", в которые мы включаем отдельные, еще боеспособные части старой армии. Пока существует Россия, будет существовать и русская армия. И в ней будут крайне необходимы такие опытные кавалеристы, как вы.

   – Я не знаю, что именно вы называете "полками нового строя", – довольно резко ответил барон. Сейчас, похоже, он сильно разволновался, и в его речи я впервые уловил легкий акцент. – Если бы было можно, то я хотел бы взглянуть на них, ведь не зря русская пословица гласит: "Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать".

   – Я вас понимаю, генерал, – задумчиво сказал Сталин, расхаживая по своему кабинету, – на фронте вы насмотрелись на многие безобразия, которые творят солдаты, после издания в феврале этого идиотского "Приказа N 1". Без дисциплины и субординации не может существовать ни одна армия в мире, будь она трижды народная. Мы сейчас пытаемся исправить ошибку, допущенную, кстати, отнюдь не большевиками. Ваши коллеги, решившие связать свою судьбу с новой русской армией, сейчас готовят новые уставы, в том числе, и дисциплинарный.

   – Я ничего не знаю об этом, – ответил Маннергейм, – но если это так, то я полностью согласен с вами. А кто из генералов, кроме Николая Михайловича Потапова уже служит у вас?

   – Я назову вам такие фамилии, как Деникин и Марков. Думаю, что они вам знакомы, – сказал Сталин. Барон кивнул, и на минуту задумался.

   – Скажите, господин Сталин, – спросил Маннергейм, – а какую должность я мог бы получить в вашей "армии нового строя"? Вообще-то я всю жизнь служил в кавалерии.

   – Кавалерии, сказать честно, у нас пока очень немного, – ответил Сталин, – Но, скажу вам по секрету, сейчас мы на одном из участков фронта ожидаем, по данным нашей разведки, неожиданный удар германских войск. Для его отражения, помимо бригады Красной гвардии и частей усиления, мы собираемся сформировать ударную группу, состоящую из двух-трех все еще боеспособных кавалерийских дивизий – своего рода сводный усиленный кавкорпус. Вот только мы еще не решили, кто ее возглавит. Накануне вашего приезда к нам обратился ваш старый знакомый по 2-му кавалерийскому корпусу, с которым вы вместе сражались на Юго-Западном фронте, с просьбой дать ему возможность отправиться на передовую и сразиться с противником.

   – Кто же это? – удивился барон, – неужели сам командующий 2-м кавкорпусом генерал-адъютант Гуссейн Хан Нахичеванский?

   – Нет, – с улыбкой ответил Сталин, – это генерал-лейтенант Михаил Александрович Романов...

   – Неужели! – выдержка окончательно оставила Маннергейма, и он вскочил с кресла, – Великий князь Михаил Александрович тоже выказал желание служить в вашей армии?!

   – Вы, наверное, не верите мне, – продолжая улыбаться, сказал Сталин, – ну что ж... Александр Васильевич, – обратился он ко мне, – вы не согласились бы съездить с господином Маннергеймом в Гатчину, чтобы он там лично переговорил с Михаилом и Николаем Романовыми. Я думаю, что товарищу, простите господину, Маннергейму было бы полезно пообщаться с его старыми знакомыми.

   Барон, окончательно потеряв всю свою выдержку и чопорность, стоял, растерянно опустив руки.

   – Вот и отлично, – сказал Сталин, – итак, генерал, я пока попрощаюсь с вами. К сожалению, у главы советского правительства очень много дел. Но, я надеюсь, что мы еще с вами встретимся.

   И, изобразив на лице доброжелательную улыбку, Сталин на прощание крепко пожал руку барону Маннергейму... Ну, что же, в Гатчину, так в Гатчину!

   29(16) октября 1917 года. 14:00. Балтийское море. Госпитальное судно «Енисей».

   Гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц.

   ...Последнее, что я запомнил перед тем, как провалиться в темноту, было искаженное злостью лицо британца, его рука с зажатым в ней короткоствольным револьвером и, ставшее вдруг удивительно спокойным лицо фрау Нины. Потом – вспышка, звук выстрела, сильный удар в грудь...

   Все остальное в памяти сохранилось фрагментарно... Гауптман Мюлер и какой-то незнакомец, грузящие меня в автомобиль германского посольства... Провал в темноту... Потом грохот, страшный грохот, и хриплый рев работающего мотора прямо над ухом, человек в странной пятнистой форме, нагнувшийся надо мной, и разглядывающий мое лицо... Ужасная тряска и ощущение полета... Словно я лечу на каком-то аппарате тяжелее воздуха...

   Потом я почувствовал мой любимый запах моря, и плеск воды. Я на корабле, совершенно мне незнакомом... Он белый... Какие-то люди в странной одежде салатно-голубоватого цвета осторожно берут меня на руки и усаживают на блестящие, никелированные носилки-кресло... Адская боль пронзает все мое тело... Я теряю сознание...

   Очнулся я в каком-то помещении, похожем на большую каюту. Было ясно, что нахожусь на корабле, это чувствовалось по легкой качке и едва слышному плеску волн. Я попытался вздохнуть, и удивился. В груди уже не хрипело и булькало, и дышать было гораздо легче. Только тут я увидел, что к моей руке от непонятного аппарата идут какие-то проводки и трубочки. А грудь моя перевязана бинтами. Похоже, что мне сделали операцию и достали пулю того проклятого британца.

   Я скосил глаза. Напротив меня, на жестком топчане, откинувшись на переборку, полусидя дремал гауптман Мюллер, одетый в такую же одежду, как и врачи, встретившие меня на этом корабле. Значит, мой помощник не бросил меня. Я улыбнулся. Дверь в каюту открылась, и в каюту вошла женщина, причем, молодая и симпатичная.

   Услышав звук открывающейся двери, Мюллер мгновенно проснулся, но тут же успокоился, и что-то сказал вошедшей по-русски. Я не знал русского языка, точнее, знал, но лишь некоторые слова, которые я уже слышал однажды от своих коллег, русских моряков. Насколько я знаю, эти слова не употребляются в обществе дам, потому что за них можно получить, как у них говорят, "по морде".

   Женщина-врач подошла ко мне, и, увидев, что я пришел в себя, улыбнулась и положила прохладную узкую ладонь на мой лоб. Потом она что-то сказала Мюллеру, и тот тоже изобразил на своем, посеревшем от недосыпания лице, нечто вроде улыбки.

   – Господин адмирал, – сказал он, – фройляйн доктор говорит, что вы пошли на поправку, послеоперационных осложнений у вас нет, но вы еще очень слабы, и вам пока нельзя разговаривать.

   Я закрыл и открыл глаза, показывая, что, действительно, слабость не позволяет мне вести беседу. Потом мне вдруг сильно захотелось спать. И я уснул...

   Сколько я проспал, не знаю. Только после пробуждения я почувствовал себя еще лучше, чем прошлый раз. Гауптмана Мюллера в каюте не было, зато на стульчике рядом со мной, со шприцом в руках, сидела та же, что и в прошлый раз женщина-врач.

   Увидев, что я проснулся, она улыбнулась мне и, сделав укол, опять вышла из каюты. Через несколько минут вошел гауптман Мюллер, а за ним следом... Да-да, именно, фрау Нина, только одетая в пятнистую форму с погонами на плечах. Я заметил, что Мюллер стал вести себя в отношении фрау Нины подчеркнуто почтительно, как положено младшему офицеру со старшим. Конечно, она была выше его по званию, но с другой стороны она была женщиной. Я чувствовал, что, пока я был без сознания, произошло нечто такое, что заставило гауптмана зауважать эту удивительную женщину, не только, как полковника, но и как профессионала.

   – Добрый день, господин адмирал, – обратилась ко мне фрау полковник, – как вы себя чувствуете? Ваш лечащий врач, Татьяна Михайловна Васильева, сказала, что опасности для вашей жизни уже нет, но что вы пока очень слабы, и что она не может нам разрешить общаться с вами более получаса. Причем, говорить будем в основном мы, а вам лучше пока не напрягаться.

   Пуля британского агента пробила верхушку вашего левого легкого и раздробила лопатку. Вас срочно доставили на наш плавучий госпиталь "Енисей", где сделали операцию. Правда, для того, чтобы вам прооперировать пришлось обрить вашу роскошную бороду, иначе она мешала хирургам. Но, Бог с ней с бородой. Новая вырастет.

   И фрау Нина весело подмигнула мне. В своей форме она, как ни странно, выглядела еще красивее, чем тогда, когда я в первый раз увидел ее в том проклятом шведском парке.

   – Фрау полковник забыла сказать вам, – вступил в разговор гауптман Мюллер, – что она лихо нокаутировала того англичанина, который выстрелил в вас, а потом из пистолета застрелила как собаку его напарника. А люди сопровождавшие фрау полковника, не моргнув глазом, уничтожили еще с дюжину британцев, попытавшихся захватить вас и ее.