Текст книги "Мы наш, мы лучший мир построим"

Автор книги: Александр Михайловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

   23 (10) октября 1917 года, Вечер. Гатчина.

   Вдовствующая императрица Мария Федоровна, Великий князь Александр Михайлович, Великие княгини Ксения и Ольга, полковник Куликовский.

   Боевой «холерный» эшелон с вывезенными из Крыма остатками царской фамилии подошел к перрону Гатчинского вокзала. Позади остался путь длинной почти в две тысячи верст из Бахчисарая через Запорожье, Харьков, Брянск, Смоленск, Витебск, Дно. Шесть дней путешествия в полную неизвестность. Матрос Задорожный, как истинный Сусанин, вел вверенный ему эшелон окольными партизанскими тропами, через такие места, где люди не слыхали не то, чтобы о переходе власти в стране к большевикам, но, порой, даже и о Февральской революции.

   Обитатели же обшарпанных вагонов с надпись "Осторожно, тиф!" всю дорогу старались не думать о том, что ждет их в мятежном Петрограде. Великая Княгиня Ольга, выскакивавшая из поезда во время частых остановок в поисках продуктов, вместе с нехитрой снедью со станционных базаров, приносила слухи один нелепее другого. Несмотря на пресловутый большевистский "Декрет о Мире", война продолжалась. Правда, после разгрома немецкого десанта у острова Эзель, фронт настороженно притих. По отрывистым "самым-самым достоверным" слухам, ни та ни другая сторона не предпринимала никаких резких движений. В Витебске с местной толкучки Ольга Александровна вместе с полотняным мешком с крупой приволокла затертую донельзя большевистскую газету "толстушку" "Рабочий путь".

   "Экстренный вечерний выпуск" – было написано на первой странице аршинными буквами, – "Историческая победа большевистской эскадры" – этот заголовок чуть поменьше. "Германский флот разгромлен у Моонзундского архипелага".

   Великий князь Александр Михайлович брезгливо, словно дохлую крысу, взял двумя пальцами, истрепанную и засаленную донельзя газету, недоверчиво оглядел ее со всех сторон и осторожно положил на стол. Потом, любопытство все же победило природную брезгливость, и он, перелистнув первую страницу, погрузился в чтение. Все было не так плохо, как казалось, и через пять минут на его возбужденные возгласы прибежали оба Николаевича, а так же прихромал чувствующий себя немного чужим муж Ольги Александровны полковник Куликовский. Через некоторое время, привлеченный возбужденными голосами и необычным оживлением, в купе, где собрались великие князья заглянул товарищ Задорожный, дабы проверить – не затевают ли его подопечные чего-нибудь контрреволюционного.

   Ужом ввинтился он между полковником Куликовским и Великим князем Петром Николаевичем, глянул в распластанную на столе газету и остолбенел. Как-никак, Филипп Задорожный был боевой черноморский матрос, по штабам не отсиживался. Практически вся война на Черном море для русского командования заключалась в одной навязчивой идее. У кого-то такой идеей-фикс было "Убить Билла", а у кого-то – "Утопить Гебен". Конечно, были еще и Босфор с Дарданеллами, но, сначала подайте нам "Гебен"!

   Так черноморцы гонялись за ним с по всему морю, к сожалению, без особого успеха, поскольку преимущество хода у новейшего германского линейного крейсера сводило на нет превосходство объеденного отряда русских броненосцев в артиллерии. Так вот, корабль на огромном фото в газете, беспомощно завалившийся на один борт, и зияющий огромными пробоинами в палубе, был как две капли воды похож на вдоволь попившего русской кровушки старину "Гебена". Да это и не удивительно, "Гебен" и "Мольтке" близнецы-братья, или, выражаясь по морскому, "систешипы". Шум и гам по мере изучения материалов газеты все увеличивалось, и, наконец, дошло до той интенсивности, которая бывает на заполярных птичьих базарах.

   Тут уже не выдержали нервы у женской половины пассажиров романовского поезда. Первыми на толпу, словно пара ворон, налетели "черногорки", утащив из купе своих мужей от греха подальше, пока дело не дошло до "оскорбления действием". Не успела захлопнуться за ними дверь, как в купе появилась Великая княгиня Ольга, забравшая своего ненаглядного полковника для задушевного разговора, чтобы разрядить обстановку. К тому же в соседнем купе, превращенном в детскую, разбуженный великокняжеским галдежом заплакал их трехмесячный сын Тихон.

   А Александр Михайлович, оставшись в купе вдвоем с матросом Задорожным, вздохнул и потянулся за кисетом с резаным табаком. Папиросы фабрики Асмолова давно канули в Лету, так что теперь Великий князь дымил самодельной трубкой, словно какой-то Билли Бонс или Джон Сильвер. Достал свою махру и Задорожный. Не спеша свернул из куска газеты козью ногу, сплюнул откушенный кончик, и задымил густо, как крейсер на форсированном ходу. Разжег свою трубку и Александр Михайлович.

   – Хреново, – сказал матрос, сделав несколько жадных затяжек, а потом, выкинув в приоткрытое окно вагона уже начавший обжигать пальцы окурок, – Война-то пошла недетская. Это сколько ж народу одним махом в небесную канцелярию загнали, тыщ тридцать, не меньше. Но я тут не судья, мы этих германцев к себе не звали, – он повернулся к попыхивающему трубкой Александру Михайловичу, – Кончать эту войну надо, вот что я вам скажу, и чем быстрее, тем лучше. А то так развоеваться можно, что народа вовсе не останется.

   – Вот ваши товарищи и кончат, – Великий князь кивнул в сторону лежавшей на столе газеты, – заявили же всем, что вы за мир без аннексий и контрибуций, если конечно, кайзера уговорят. А то он у нас обязательно что-то хочет аннексировать, хоть ту же Прибалтику с Польшей, наконец.

   – Если наши балтийские морячки продолжат уговаривать в том же духе, – ответил Задорожный, – то обязательно уговорят. Хороший тумак все понимают, не то, что просто доброе слово. Христос ваш все-таки не прав был, любовь, понимаешь, проповедовал. А нет ее любви между людьми, человек человеку волк, а все остальное от лукавого.

   – А ты Филипп Львович не философствуй , – коротко заметил Александр Михайлович, – ты лучше делом каким-нибудь займись.

   – Что, не по чину?! – взвился Задорожный. – Может меня еще во фрунт поставите?!

   – Да нет, зачем же, – задумчиво сказал Великий князь, – просто философов сейчас развелось – как собак нерезанных. Плюнуть некуда, чтоб в философа не попасть. Вот, приедем в Питер и покажут нам там философию, пополам с человеколюбием. И вам, кстати, вполне возможно, за всю вашу излишнюю гуманность к эксплуататорам и сатрапам.

   – Ну, это мы еще посмотрим! – зло сказал Задорожный, и вышел из купе, громко хлопнув дверью.

   Впрочем, никаких оргвыводов из этого разговора сделано не было, и охрана продолжала относиться к своим подопечным равнодушно-доброжелательно. Тем временем "тифозный эшелон", продолжал двигаться на север, каждый час отстукивая еще по тридцать верст пути. Прошли еще сутки, остались позади станции Невель, Новосокольники, Дно, Батецкая, Луга...

   Как раз после Витебска у всех возникло ощущение, что кто-то внимательно следит за продвижением эшелона, и все быстрее и быстрее проталкивает его вперед. Дежурные по станциям и уполномоченные Викжеля по мере приближения к столице, делались все более предупредительными и услужливыми, паровозы подавались сразу по требованию, на перегон эшелон выпускали в первую очередь. В привычном для всех российском революционном бардаке, это напоминало движение легкого суденышка в фарватере мощного ледокола.

   Ни матрос Задорожный, ни великие князья не знали, что несколькими сутками ранее по этому пути проследовал эшелон, увозящий из Ставки генералов, поднявших мятеж против Временного правительства. Пройдясь по этой дороге два раза сначала туда, потом обратно, полковник Бережной сумел внушить путейским чинушам должное почтение к новой власти и ее распоряжениям. Тем более, что последовавший за этой поездкой кровавый разгром бунта люмпенов в Питере дал всем понять, что "ЭТИ шутить не будут".

   И вот, вечером 10 октября по старому стилю, или 23-го по новому, Гатчина, что называется, уже показалась на горизонте. Великих князей начал бить мандраж, одна лишь Мария Федоровна бесстрастно восседала в своем кресле, словно Сфинкс. Было еще совсем светло, накрапывал мелкий дождик, делая пейзаж за окном унылым и противным. Поезд сбрасывает ход, а вот и она – платформа Варшавского вокзала в Гатчине.

   – МамА, МамА, – закричала вдруг Великая княгиня Ольга, вглядывавшаяся в лица стоящих под навесом пассажирской платформы людей, – смотри, смотри, там Мишкин, и Ники с Аликс!

   На мгновение все застыли, словно пораженные ударом тока, а потом великокняжеские носы дружно расплющились о стекло, как у любопытных и непоседливых гимназистов. И действительно, словно памятники ушедшей в прошлое эпохи, на перроне стояли экс-император с экс-императрицей, и его младший и непослушный брат. Рядом с ними были еще люди, совсем не похожие на почетную свиту.

   Высокий худой человек в солдатской шинели и фуражке, перепоясанный офицерской портупеей, и до взвода солдат весьма грозного вида, вытянувшихся цепью вдоль перрона, во главе с таким же внушающим почтение офицером. Причем, что интересно, все при погонах и прочих регалиях, от чего тут многие отвыкли. Даже Вдовствующая Императрица Мария Федоровна величественно оторвалась от своего кресла, чтобы глянуть на гатчинские чудеса. Наконец поезд остановился. Конечно, на перроне не было ни красной дорожки, ни духового оркестра с приветственным маршем. Но тут уж ничего не поделаешь – какие времена, такие и нравы.

   Мария Федоровна маленькая и сухонькая, величественно кивнула остолбеневшему Задорожному, и осторожно шагнула на перрон Гатчинского вокзала. Все это происходило в полной тишине, без духового оркестра и приветственных возгласов. Лишь устало пыхтел паровоз, да где-то за пределами вокзала затарахтел мотор авто. Цок, цок, цок – простучали по брусчатке каблучки высоких дамских ботинок.

   – Добрый вечер Ники, – кивнула она старшему сыну, – добрый вечер Мишкин, – второй кивок достался младшему, добрый вечер Аликс, – Мария Федоровна сухо поздоровалась с невесткой, – кто-нибудь может мне объяснить, что тут, в конце концов, происходит? А то наш Харон, – она мотнула головой назад, в сторону выглядывающего из вагона Задорожного, – и сам ничего не может понять.

   – Дорогая МамА, – почему-то вместо Николая ответил Михаил, – могу тебя заверить, что не все так плохо, как кажется, но и не так хорошо, как хотелось бы, – после этих слов, он покосился на стоящего рядом высокого худого человека, – Позволь представить тебе Феликса Эдмундовича Дзержинского, народного комиссара, а по старому, министра внутренних дел в большевистском правительстве господина Сталина. Именно ему поручено обеспечивать нашу безопасность, и наше благопристойное, с точки зрения господ большевиков, поведение.

   После этих слов, Дзержинский галантно приложил пальцы к фуражке, поприветствовав свою бывшую императрицу. Все же шляхетские манеры у него остались в крови. К тому же тетушка Дзержинского по матери, Софья Игнатьевна Пилляр фон Пильхау, была фрейлиной Вдовствующей императрицы.

   На лице Марии Федоровны, больше похожей на маску Сфинкса не дрогнул ни один мускул, но зато где-то в вагоне, раздался истерический женский вскрик, и шум рушащегося в обморок тела. Тишина, занавес.

   – Ясновельможная пани Мария, – начал Дзержинский еще раз приложив руку к фуражке, – от лица советского правительства заверяю вас, что ни вам, ни вашим близким ничего не грозит. Если ваши сопровождающие были с вами неоправданно грубы, то мы с ними, конечно, разберемся. А сейчас вас ожидают несколько авто, для того чтобы отвезти вас в Гатчинский дворец, который решено сделать местом постоянного проживания вашей семьи.

   – МамА, – добавил свои пять копеек Великий князь Михаил, – если бы министры Ники были бы хоть вполовину так хороши, как наркомы господина Сталина, то ничего бы с Империей не поделалось бы, стояла бы себе еще сто лет.

   Величественно кивнув Дзержинскому, Мария Федоровна ответила, – Благодарю вас за заботу, господин Дзержинский. Ваши люди были предельно милы и вежливы, насколько это возможно при их происхождении и обязанностях, – затем, подарив по благосклонной улыбке своим сыновьям, и даже невестке, которых в Ай-Тодоре уже мысленно похоронили, бывшая императрица развернулась и направилась обратно в вагон.

   24(11) октября 1917 года. 12:00. Швеция. Стокгольм. Васапаркен.

   Полковник СВР Антонова Нина Викторовна.

   «На том же месте в тот же час...» Все, как в песне, только время нашего сегодняшнего рандеву адмирал, перезвонив по телефону господину Свенсону, попросил передвинуть на час. Видимо, он ожидал какие-то важные сообщения из Ставки кайзера.

   Сразу после первой встречи мы, с помощью людей капитана 1-го ранга Сташевского, проследили за всеми передвижениями герра Тирпица. И узнали, что в посольство Германии он не пошел, а отправился прямиком на виллу, принадлежавшую одному богатому шведскому промышленнику, имевшего тесные деловые связи с концерном Круппа. Через час оттуда выехал автомобиль, в котором сидел один из сопровождавших адмирала людей. Машина остановился у центрального телеграфа. Посланник Тирпица отправил в Берлин и Кройцнах, где находилась Ставка кайзера Вильгельма, несколько телеграмм, безобидных по содержанию, но явно шифрованных. Похоже, что адмирал оценил те документы, которые я ему вручила при нашей встрече, и сделал соответствующие выводы. Он отослал организаторам его поездки краткий отчет о нашей встрече.

   В свою очередь, люди из охраны Тирпица попробовали установить слежку за мной. Но мы тоже не щи лаптем хлебаем, да и сто лет, которые разделяют нас, тоже кое-что значат. В общем, оторваться от немецкого "хвоста" оказалось не так уж трудно.

   Впрочем, я особо не обольщалась – господин Магнус Свенсон, который организовал нашу поездку в Стокгольм, знал, где я остановилась. И у меня не было сомнений в том, что он игрок из берлинской "команды". Просто мне необходимо было незаметно встретиться и переговорить с глазу на глаз с Владимиром Арсеньевичем Сташевским, для которого у меня было несколько деликатных поручений от генерала Потапова. А мне бы не хотелось светить его связь со мной.

   И вот я снова сижу на той же скамейке в парке, и жду, когда седобородый патриарх германского военно-морского флота подойдет ко мне.

   – Добрый день, фрау Нина! – вежливо поздоровался он, – я очень рад снова видеть вас.

   – Добрый день, господин адмирал, – поздоровалась я, – поверьте, мне тоже очень приятно встреча с вами. С какими известиями вы пришли? Надеюсь, с хорошими?

   Тирпиц присел рядом со мной на скамейку. Я заметила, что он волнуется. Похоже, что ему многое хочется мне сказать, но он никак не может найти подходящих для этого слов.

   – Фрау Нина, – наконец решился он, – на языке у меня вертится тысяча вопросов. Но я прекрасно знаю, что на многие из них вы не станете мне отвечать. Поэтому я начну с самого простого. Мы прочитали ваши условия мира. Надеюсь, что и вы успели ознакомится с нашими?

   – Да, я их изучила, и доложила своему руководству, – я достала из сумочки несколько листов бумаги, на которых были распечатаны на портативном принтере ответы Сталина на немецкие предложения, и протянула их адмиралу.

   – На словах же я могу сообщить, что не все условия германской стороны нас устраивают, но они могут послужить основой для дальнейших переговоров о мире. Только я бы хотела предупредить вас, господин адмирал, что затягивание переговорного процесса может сыграть с вами злую шутку. Германия ежедневно несет большие потери от налетов нашей авиации. А ведь еще не вступили в действия наши наземные части и флот. А что они представляют, вы могли узнать из фотографий, которые я передала вам вместе с нашими условиями. Да и господин Свенсон, побывавший на флагмане нашей эскадры авианосце "Адмирал Кузнецов", наверное уже успел поделиться с вами своими впечатлениями?

   Тирпиц, с каменным лицом выслушавший мою длинную речь, мрачно ответил,

   – Фрау Нина, – сказал он, – я вполне оценил мощь и силу новой русской армии, флота и авиации. Особенно меня впечатлили ваши корабли. Я пришел к выводу, что в настоящее время германский флот не имеет шансов уцелеть, столкнувшись с эскадрой адмирала Ларионова. Это я вам говорю с горечью, как человек, отдавший столько времени и сил для создания имперского флота.

   В сухопутной боевой технике я менее компетентен, но фотографии ваших бронированных чудовищ – я прочитал их тактико-технические характеристики на обороте фотографий, просто удивляют. Люди, разбирающиеся в современной военной технике заявили мне, что подобные машины просто невозможно построить. Но я знаю, что они существуют, и это пугает меня еще больше.

   А про вашу авиацию я могу сказать лишь одно – это страшные орудия убийства, способные уничтожать целые полки на поле боя, и целые эскадры на море. Фрау Нина, скажите мне – откуда это все?

   Я посмотрела в глаза Тирпицу, и увидела в них растерянность. Растерянность и страх. Мне даже стало его немного жалко. Но, долой жалость! России нужен мир, и чем быстрее, тем лучше. Жалеть мы начнем друг друга лишь тогда, когда замолчат пушки, и когда немцы и русские перестанут убивать друг друга.

   – Господин адмирал, – твердо сказала я, – как вы правильно заметили в начале нашего разговора, я не смогу ответить на все ваши вопросы. Скажу только, что дальнейшие боевые действия на русско-германском фронте – это преступление. Германия не сможет победить Россию – вы в этом уже успели убедиться. Следовательно, те люди, стоящие во главе германских вооруженных сил – я могу назвать их имена – которые несмотря ни на что настаивают на продолжении войны против России, по сути дела являются преступниками. И прежде всего, в отношении своего собственного народа. Не так ли, господин адмирал?

   Похоже, что Тирпицу очень не хотелось отвечать на мой вопрос. Но он нашел в себе силы и кивнул головой, соглашаясь со мною.

   – Как вы успели убедиться, господин адмирал, наши условия мира не являются унизительными для Германии. Мы не претендуем ни на один квадратный метр вашей земли. Более того, вы получите часть Привислянских губерний, которые сейчас заняты вашими войсками. А главное – спокойный тыл, и возможность перебросить противостоящие нам части германской армии на Западный фронт. Ну, и возможность закупать у нас многое из того, что вы сейчас не можете купить в других странах из-за английской блокады.

   Да, и вот что еще, передайте своему императору, что план налета цеппелинов на Петербург, с применением химических бомб – это совершеннейшее безумие. Если такое произойдет, то, во-первых, мы уничтожим все, что ваши генералы соизволят на нас послать, а, во-вторых, после этого мы используем все имеющиеся у нас средства ведения войны, после чего Германия станет похожа на пустыню. Как вы понимаете, я не шучу и не блефую...

   – Я все понимаю, фрау Нина, – с горечью в голосе сказал Тирпиц, – но в Ставке кайзера Вильгельма сейчас большое влияние имеют именно те, кто хочет во что бы то ни стало добиться победы на Востоке. Из-за их упрямства Германия может потерпеть сокрушительное поражение. К сожалению, они настолько сильны, что даже сам кайзер вынужден считаться с ними.

   – Речь идет о фельдмаршале Гинденбурге и генерале Людендорфе? – спросила я.

   – Да, именно о них, – кратко ответил мне Тирпиц.

   – Но ведь это ужасно, что из-за них Германия может быть разгромлена, и не только на Востоке, но и на Западе. Господин адмирал, вы прочитали в числе переданных мною документов условия мира, которые собираются навязать вам в случае победы наши бывшие союзники по Антанте.

   Я имела в виду переданный Тирпицу текст Версальского мирного договора, из которого убрала лишь даты и фамилии его подписантов.

   – Это ужасно. Это позор и гибель Германии как государства, – мрачно сказал мне Тирпиц, – но зная этих британских лицемеров, американских плутократов и французских торгашей, я совсем не удивлюсь, что они в случае победы будут настаивать именно на этих условиях.

   – Так вот, господин адмирал, – сказала я, – Россия категорически против того, чтобы Германию подвергли подобному унижению. И мы даем вам шанс избежать его. Обидно будет, если такая великая держава, как ваша, погибнет из-за упрямства и самонадеянности двух военных...

   – И что вы мне хотите предложить, фрау Нина? – печально сказал мне Тирпиц, – кайзер не может сместить их с занимаемых постов. Если он отдаст подобный приказ, дело может дойти до откровенного неповиновения, или даже до военного мятежа.

   – Но ведь они могут погибнуть на фронте как герои, – сказала я, – а после их пышных похорон германский император назначит на место погибших других, более покладистых и верных присяге военачальников...

   – Так вы предлагаете, чтобы мы их... – голос Тирпица зазвенел от возмущения.

   Я успокаивающе подняла руку, – Мы вам ничего не предлагаем, просто я высказала свое мнение о том, как могли бы развиваться события, и что Германия смогла бы выиграть от всего случившегося.

   Адмирал Тирпиц помолчал с минуту, успокаиваясь, а потом с горечью сказал мне, – фрау Нина, возможно, я слишком старомоден. Мне уже многого не понять в этой жизни. Я обязательно доложу своему монарху о нашем разговоре. И попрошу его, чтобы подобные варианты вы обсуждали не со мной, а с теми из его доверенных лиц, кто менее щепетилен чем я.

   Потом, для того, чтобы уйти от крайне неприятной для него темы, адмирал стал расспрашивать меня о кораблях нашей эскадры, об их технических характеристиках и боевых возможностях, в которых я, если честно сказать, разбиралась слишком слабо. Но я все же попробовала в той или иной мере удовлетворить его любопытство.

   Впрочем, ему хватило и того, что я рассказала ему о флагмане эскадры авианосце "Адмирале Кузнецове". Тирпиц был поражен, узнав о его мощи и боевых возможностях. Ничего похожего в те времена не строили. Существовали гидроавиатранспорты, да еще англичане делали робкие попытки заставить сухопутные самолеты взлетать и садится на палубы их линейных крейсеров.

   А тут на корабле базировались реактивные самолеты с огромным радиусом действия, несущие тонны бомб и управляемых ракет, способные играючи утопить новейший дредноут. Сказать честно, даже "Илья Муромец" для немцев был чудом техники. За четыре года войны лишь один бомбардировщик был сбит немецкими истребителями. А неожиданные и молниеносные удары Сушек и МиГов, после которых цели превращались в руины, а живая сила противника – в изуродованные трупы, приводили немецкое командование в состояние шока. Уже были случаи, когда пехотный полк на марше, превращался кассетными бомбами в мелкий фарш. Я уже молчу о разрушенных мостах и снесенных до основания железнодорожных станциях.

   – Это невозможно, это фантастично, – бормотал изумленный Тирпиц, слушая мой рассказ. Потом он немного помолчал, задал мне вопрос, который я с замиранием сердца ждала от него, – Скажите мне, кто вы такие, фрау Нина, и откуда вы прибыли? Вы посланцы Всевышнего или его оппонента?

   Я замялась. Врать мне не хотелось, а говорить правду... Впрочем, все равно вскоре информация о нашем нездешнем происхождении станет секретом Полишинеля. И я решилась...

   – Господин адмирал, все значительно проще, и одновременно страшнее. Дело в том, что мы прибыли из будущего...

   – И какое же оно, это будущее, – спросил изумленный адмирал, еще не до конца поверивший в мои слова.

   – Оно ужасное, – ответила я, – но вам бы оно понравится еще меньше, чем нам...

   24 (11) октября 1917 года, Полдень. Визит товарища Сталина в Гатчину.

   Тамбовцев Александр Васильевич

   С самого утра в Петербурге и его окрестностях шел мелкий и нудный осенний дождь. В такую вот мерзкую погоду Сталин решил съездить в Гатчину, навестить императорское семейство. Заботы, навалившиеся на ЦК и Совнарком после «мятежа гешефтмахеров», постепенно уходили в прошлое, а машина НКВД, запущенная стараниями Железным Феликсом и нашими орлами набирала обороты. В ходе следствия выяснялись адреса, пароли, явки, связи с группами влияния и иностранными разведками.

   Параллельно с этой, невидимой внешнему миру работой, был нанесен удар по праволиберальной части оппозиции. В бывшем "Рабочем пути", который снова стал "Правдой", вышла большая редакционная статья под заголовком "Кто виновен в поражении России?". Целью статьи стали Военно-промышленные комитеты, учрежденные якобы для помощи воюющему русскому государству в снабжении армии и флота, а на самом деле превратившиеся в черную дыру, куда бесследно утекали казенные рубли. Причем, счет шел на миллионы.

   Главными фигурантом в этом деле стал Александр Иванович Гучков, последовательный либерал и конституционалист, один из соавторов февральского заговора против Николая II. В московском комитете делами крутил Павел Павлович Рябушинский, имевший ничуть не меньшие аппетиты. Воровали господа либералы, надо сказать, с размахом. Например, организации, имевшей при учреждении собственный капитал в 460 тысяч рублей, было отпущено из казны на выполнение военных заказов более 400 миллионов рублей, из которых более половины сгинули безвестно, а те боеприпасы и амуниция, что все-таки были поставлены в армию, обходились государству в 2-3 раза дороже чем произведенные на казенных предприятиях, и к тому же они были весьма дурного качества.

   Сказались связи Гучкова с высшим генералитетом, в частности с генералами Поливановым, Алексеевым и Рузским. Государь Петр Алексеевич в подобных случаях вороватых поставщиков бил батогами и вздергивал на дыбу, а по второму разу и вешал. Это если повезет, а бывало, и на кол сажал. Но Николай Александрович, увы, сильно уступал своему великому предку в умении наводить в хозяйстве элементарный порядок.

   Поэтому рабочие голодали, на фронтах царил жесточайший снарядный и патронный голод, а господа промышленники наживали миллионы. Деньги текли рекой, в дорогих ресторанах подгулявшие спекулянты швыряли "катеньки" цыганкам-танцоркам, а дорогие кокотки зарабатывали за ночь столько, что на их "гонорар" можно было бы иному офицеру-фронтовику жить безбедно до конца его дней.

   После Февраля казалось, что всему этому не будет ни конца, ни края, – "Теперь мы тут Власть – гуляй ребята!". Потом наступил Октябрь, но первые десять дней Советское правительство почти не обращало внимания на ВПК, будто располагался он не в Петрограде, а где-нибудь на другой планете, на Луне, скажем, или на Марсе.

   Тамошняя публика приободрилась, решив, что "не посмеют". Оказалось – посмели! "Правда" разразилась разгромной статьей. И в тот же день, пока крысы не начали разбегаться с награбленным ими добром, здание на Литейном 46 было плотно оцеплено бойцами в пятнистой камуфляжной форме, которые поначалу всех впускали, но никого не выпускали. Еще чуть позже на нескольких автомобилях подъехали люди одетые в офицерскую форму без погон и прочих знаков различия, и арестовали всех: начиная с самого Александра Ивановича Гучкова, надменного, словно альфа-самец павиана, и, кончая последним клерком.

   Обыск в опустевшем здании шел уже больше суток, будущий уголовный процесс обещал стать самым громким событием подобного рода со времен мятежа декабристов. Теперь стало ясно, что в этом варианте истории уже не будет бродячей по "источникам" байки о том, что, дескать, "большевики-с разложили армию!". Процесс все выявит и расставит на свои места: кто разлагал, зачем разлагал, и кто сколько с этого имел.

   Партийный тандем посовещался с умными людьми и решил, что судить деятелей Военно-промышленных комитетов будет Военно-Революционный трибунал. Государственным обвинителем от лица Совнаркома на процессе будет Андрей Януарьевич Вышинский, а присяжными шесть представителей от русского офицерства, в том числе адмирал Бахирев, генералы Деникин и Марков. Еще трое офицеров подлежали случайной выборке. Кроме того присяжными выбирались по жребию шесть представителей из числа председателей солдатских и рабочих комитетов. Воров и казнокрадов не любил никто. Поэтому ворам-миллионщикам святила реальная ВМСЗ ("высшая мера социальной защиты"). Поскольку генерал Духонин был жив и здоров, выражение "отправить в штаб Духонина" в этом варианте истории не появилось.

   Теперь настало время поговорить с господами Романовыми, без угроз, но серьезно. Власть в России должна была быть передана максимально легитимно. Главная проблема состояла в том, что Временное правительство, бескровно уступившее бразды правления Совнаркому, само не обладало никакой легитимностью, оно было самопровозглашенным. Отречение же царя Николая II, с точки зрения закона тоже было оформлено с нарушением всех тогдашних юридических процедур, и выглядело обыкновенной филькиной грамотой. И в то же время, идея монархии, особенно с Романовыми во главе, была в России безнадежно скомпрометирована. Получалась классическая задача "про волка, козла и капусту".

   Автоколонна с председателем Совнаркома и его сопровождающими прибыла в Гатчину сразу после обеда. Романовых собрали в небольшом помещении. Собственно говоря, для беседы Сталину была нужна лишь Мария Федоровна, как глава фамилии, и два брата экс-император Николай, и несостоявшийся Михаил. Присутствие же Александры Федоровны, двух ее старших дочерей, Александра Михайловича, Ксении, Ольги и обоих Николаевичей было обычной массовкой. Впрочем, к Александру Михайловичу имелось предложение, которое мы хотели озвучить после завершения официальной части, а к Николаю Николаевичу – пара вопросов особого толка.

   Рассевшись вокруг большого массивного стола, Романовы настороженно замолкли, увидев, как сопровождающие Сталина солдаты, вносят в комнату какой-то зачехленный до поры прибор.

   Иосиф Виссарионович вразвалочку прошелся по комнате, наблюдая за лицами присутствующих. Лицо его было невозмутимо, хотя я прекрасно понимал, что у него творилось в душе. Еще недавно сидевшие здесь люди правили одной из величайших империй в мире. А они потеряли все, кроме жизни. Но они все могут еще немало сделать для сохранения внутреннего мира в стране, поскольку та, хоть и небольшая часть старого общества, которая все еще способна к созиданию, пока еще хранит им верность.

   – Господа Романовы, буду краток, – начал свою речь Сталин, – состояние России, переданной Советской власти Временным правительством, весьма плачевное. Никому не нужная империалистическая война выжала всю Россию, как лимон. Николай Александрович, вы так "удачно" нашли союзников, что с ними Государству Российскому и никаких врагов не надо.