Текст книги "Мы наш, мы лучший мир построим"

Автор книги: Александр Михайловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

   – Господин капитан, не скромничайте, – ответила фрау Нина, – ведь трое из той дюжины британцев – на вашем счету. Вы тоже держались молодцом.

   Впрочем, не это самое главное. Важно, что, господин адмирал, остался жив, а капитан Мюллер с борта нашего флагманского корабля "Адмирал Кузнецов" передал радиограмму в Ставку кайзера Вильгельма о том, что контакт состоялся, и что наши самолеты на время ведения переговоров прекращают авиаудары по германским позициям и коммуникациям. В свою очередь, из ставки кайзера передали, что войска на Восточном фронте получили приказ прекратить огонь. И, по нашим данным, пока на фронте затишье...

   – Хорошо, – прошептал я, – значит, все было не зря...

   – Да, господин адмирал, – ответил гауптман Мюллер, – все наши усилия и пролитая вами кровь помогли спасти от гибели сотни, если не тысячи, германских солдат и офицеров.

   – И русских тоже, – добавила фрау Нина. – Но, к сожалению, не все так гладко и безоблачно. Мы допросили британца, захваченного нами в плен. Выяснилось, что кое-кто из командования Восточного фронта сообщил им информацию о вашей миссии. Если конкретно, то прозвучала фамилия начальника штаба Главнокомандующего Восточным фронтом Леопольда Баварского, генерала Макса Гофмана. Он старый недруг России. Узнав о возможности заключения мира между нашими странами, Гофман пошел на предательство, став работать на Британию.

   – Шайсе! Фердамтес швайн! – не выдержал я. А потом, спохватившись, извинился перед фрау полковником за несдержанность.

   Фрау Нина только усмехнулась, и продолжила свой рассказ.

   – Господин адмирал, это все же не самое скверное, что могло бы произойти. По данным нашей авиаразведки, несмотря на объявленное прекращение огня, германские части спешно проводят перегруппировку, дополнительные силы перебрасываются в район Ратниека, что восточнее Риги. Кроме того, по своим агентурным каналам мы получили сведения о том, что пару дней назад в штаб 8-й германской армии прибыли фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф. Несомненно, что они уже решились вероломно нарушить объявленное на русско-германском фронте перемирие и начать наступление вглубь России, в общем направлении на Петроград. Эти два господина считают, что в этих краях они самые умные, но к счастью это не так.

   Фрау Нина недобро прищурилась, – Все это чревато началом боевых действий и новыми потерями с обеих сторон. Сначала, как всегда, прольется русская кровь. Ну, а потом, мы вернем вам долг, как и положено, сторицей. Кроме того, в будущем из-за взаимных подозрений будет трудно снова начать переговоры, и добиться взаимоприемлемых условий мирного договора.

   – Гауптман Мюллер, – прошептал я, – вы доложили в Ставку о том, что мне сейчас сообщила фрау Нина?

   – Так точно, господин адмирал, – отрапортовал Мюллер, – но из Ставки ответили, что ничего не знают о намерениях фельдмаршала Гинденбурга и генерала Людендорфа. А на запросы кайзера эти господа, или отмалчиваются, или отвечают, что дескать, они просто приехали проинспектировать германские войска в районе Риги.

   Я разволновался. – Неужели все, что мы с фрау Ниной сумели добиться пойдет в задницу из-за честолюбия и тупого упрямства этих фоллидиотен! Каждый день войны на Востоке уносит десятки и сотни жизней германских солдат и офицеров, так необходимых на Западном фронте. А, ознакомившись с той информацией, которую подготовила для меня фрау Нина, я понял, что война с Россией – это чудовищное преступление. Преступление против немецкого и русского народов.

   Заметив мое волнение фрау Нина что-то шепнула на ухо гауптману Мюллеру. Они попрощались со мной, и тихонечко вышли из каюты. Через минуту сюда вошла врач, которая сделала мне укол, после которого я уснул.

   На следующий день мне страшно захотелось есть. До этого меня поили водичкой и с ложечки кормили куриным бульоном. А тут мне захотелось съесть настоящий немецкий айнтопф из квашеной капусты, и запить его бокалом баварского пива. Я представил себе все это, и в животе у меня заурчало. Гауптман Мюллер, который снова полудремал сидя на топчане в моей каюте, узнав о моем желании, заулыбался. По его словам, я явно пошел на поправку.

   А вскоре в мою каюту зашел моложавый коренастый мужчина, одетый в черный морской китель с контр-адмиральскими погонами. После того, как он представился и пожелал мне скорейшего выздоровления, я понял, что меня посетил сам командующий русской эскадрой контр-адмирал Виктор Ларионов. Он подошел к моей кровати, присел на заботливо подставленный гауптманом Мюллером стульчик, и с улыбкой пожал мне руку. А потом заговорил на неожиданно хорошем немецком языке,

   – Я рад приветствовать на корабле моей эскадры такого выдающегося военно-морского стратега и замечательного флотоводца, как вы, господин гросс-адмирал. В свое время, будучи курсантом военно-морского училища, я зачитывался вашими мемуарами. Я лишь сожалею о том, что наше знакомство произошло при столь печальных для вас обстоятельствах.

   – Господин контр-адмирал, – ответил я, – сегодня я был очень обрадован. Обрадован тем, что и через сотню лет мое имя еще помнят моряки, и при этом не только германские. Обрадован так же тем, что такой человек, как вы, отдали должное моим скромным трудам. Жаль только, что Россия и Германия в настоящее время находятся в состоянии войны. Это большая ошибка наших политиков. И ее надо исправить как можно быстрее.

   – Перефразируя Наполеона, – ответил адмирал Ларионов, – можно сказать, что это больше, чем ошибка – это преступление. Нашей разведке уже известны все закулисные ходы, сделанные с этой целью одной островной державой. Начиная с выстрела с Сараево, и кончая войной, объявленной России Германией. Сейчас я пришел к вам, чтобы обсудить все те меры, которые следует предпринять для прекращения этого бессмысленного кровопролития, и скорейшего заключения мирного договора...

   28 (15) октября 1917 года. 16:25. Петроград. Николаевский вокзал.

   Генерал-лейтенант барон Густав Карлович Маннергейм.

   Ни в какую Гатчину мы в тот день так и не поехали. Уже вызвав авто, Александр Васильевич решил связаться с находящимися в Гатчине своими коллегами, чтобы уточнить, удобно ли нам будет прямо сейчас явиться к Государю и его брату. Оказалось, что не все так просто. Ехать необходимо было, действительно, в Гатчину. Но не во дворец, а на Варшавский вокзал. Вверенная попечению его Императорского Высочества Михаила Александровича сводная кавалерийская часть отправлялась на фронт, и Государь, а также все его домашние, включая императрицу Марию Федоровну, тоже отправились на вокзал, чтобы проводить сына и брата. Времени оставалось не так уж много, и поэтому, когда авто миновало Александровскую слободу, Александр Васильевич похлопал шофера по плечу и сказал, – Сережа, поднажми, мы торопимся...

   Господа, я кавалерист, преподавал в кавалерийской школе и принимал участие в скачках. И думал, что знаю, что такое быстрая езда. Я не понял, что сделал Сережа, но мотор авто вдруг взревел, как раненый зверь, и когда машина рванулось вперед, подобно пришпоренному жеребцу, то лишь тогда я понял, почему ему дали такое название – "Тигр".

   Рывок был таким сильным и неожиданным, что меня буквально вдавило в подушки сиденья. Деревья по сторонам дороги мелькали с бешеной скоростью. Мне казалось, что мы не едем на авто, а низко-низко летим над землей. Говорят, что русские любят быструю езду. Но я не русский, а обрусевший швед, рожденный в Великом княжестве Финляндском. Внутри меня все дрожало, как будто я снова участвовал в парфосной охоте моей юности. А этот Сережа небрежно так откинулся на своем сиденье, и вдруг начал рассказывать нам с Александром Васильевичем разные смешные истории. Тридцать верст пути мы пролетели, как мне показалось, во мгновение ока. И, что удивительно, даже не убились насмерть.

   По дороге мы обогнали воинский эшелон. Я не смог его хорошенько разглядеть издали, но, кажется, под брезентом на платформах стояли броневики. Наше авто, забрызганное грязью по самую крышу, по-кавалерийски лихо подлетело к Варшавскому вокзалу в Гатчине. Погрузка в вагоны была в разгаре. Стоял обычный в таких случаях шум и гам. Ржали лошади, которых казаки и текинцы заводили в вагоны, на нескольких языках гомонили отправляющиеся на войну люди.

   Я оглядывался по сторонам, но никак не мог найти Государя, который, как мне сказали, непременно должен был быть здесь. Наконец, Александр Васильевич легонько дернул меня за рукав, и указал на какого-то незнакомого мне мужчину, в очках, и с короткими английскими усами на гладко выбритом лице. Я присмотрелся и узнал этого человека, – О, Господи! Государь сбрил свою знаменитую бороду! И надел очки?! Зачем?

   Рядом с ним я увидел его брата, Великого Князя Михаила, сестер, Ольгу и Ксению, Великого Князя Александра Михайловича, и даже их вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Михаил Александрович, конечно, был хорош. Длинная кавалерийская шинель, лихо закрученные рыжие усы, прямой кавалерийский палаш, свисающий до середины надраенного до блеска голенища. Впечатление портило только отсутствие погон. Рядом со своим воинственным младшим братом Государь выглядел, как учитель из заштатного уездного городка.

   Как ни удивительно, но Государь первым заметил не меня, а моего спутника, который, как я уже понял, был у господина Сталина кем-то вроде помощника для особых поручений. Я же в своем партикулярном костюме, наверное, выглядел так очень непривычно для людей, которые знали меня раньше. И только после того, как я с ним поздоровался, Государь воскликнул, – Густав Карлович, вы ли это? Я рад вас видеть, господин барон. В этом черном пальто вас просто не узнать.

   – Ваше Величество, – ответил я с поклоном, – вы тоже сейчас выглядите не совсем таким, каким я вас привык видеть.

   – Приходится соответствовать, – со вздохом сказал Государь, – Императора Всероссийского Николая Второго больше нет. А есть гражданин Советской России Николай Романов, – он провел рукой по своему выбритому подбородку, – Зато, милейший Густав Карлович, никто не смотрит на меня, как на музейный экспонат, или бородатую женщину, привезенную цирком-шапито на ярмарку в уездный городок.

   – Но, Государь, – возмущенно воскликнул я, – Как вы можете так говорить?! Ведь ваши великие предки...

   Его Императорское Величество посмотрел на меня печально, словно на несмышленого ребенка, – Густав Карлович, мои великие предки оставили мне в наследство Великую Державу. А что я оставил бы своему сыну? Мой великий отец, наверное, увидев все, что произошло в этом году, поступил бы со мной, как Тарас Бульба со своим сыном Андреем.

   Знаете, незабываемое и омерзительное зрелище, когда люди, которых ты назначил на самые высокие должности, и которым ты полностью доверял, забыв о долге, чести и присяге, наставляют на тебя свои револьверы, и требуют отречения от Престола. Угрожая в противном случае расправиться не только лично с тобой, но и с твоей супругой и детьми. И заметьте, это были не матросы и солдаты, разложившиеся уже после, того, как монархия рухнула. Это были генералы и члены Государственной думы, с визгом кинувшиеся делить выпавшую из моих рук власть.

   Нет, наверное, все, что не происходит – все к лучшему. Я с самого начала знал, что негоден к делу управления Империей, и все время искал пути к безопасному самоустранению от возложенной на меня Провидением тяжкой ноши. К несчастью моему и моей страны, мой брат Георгий заболел туберкулезом и умер в Аббас-Тумане, а самый младший брат Михаил еще меньше моего был склонен к тому, чтобы править и повелевать...

   Михаил переступил с ноги на ногу, от чего на сапогах мелодично тренькнули шпоры, – Ники, ты же знаешь, – сказал он, – мне бы шашку, да коня, да на линию огня... А твое место могло присниться мне только в страшном сне. Наша МамА, – он кивнул в сторону гордо вздернувшей подбородок Вдовствующей императрицы Марии Федоровны, – все время мечтала усадить на трон меня. И, к счастью, этого ей не удалось сделать. Ибо занять твое место я согласился бы лишь в случае смерти твоей и Алексея. Возможно, Ники, я не повторил бы твоих ошибок. Но я вполне мог совершить еще более худшие.

   Я растерянно молчал, в недоумении переводя взгляд с одного августейшего брата на другого. Сказать честно, я не ожидал услышать от них подобные речи. Наконец, собравшись духом, я спросил Государя, – Так вы и в самом деле обещали господину Сталину свое содействие, и призывали верных вам офицеров к сотрудничеству с новой властью? А я думал, что это всего лишь большевистская пропаганда...

   Государь вздохнул, – У нас с господином Сталиным заключен своего рода договор. Если преданные мне люди, не за страх, а за совесть будут сотрудничать с новой властью, то он обязался не допустить в России ужасов, подобных якобинскому террору. Пока я выполняю свою часть договора, то он выполняет свою. Можно сказать, что после разгона бунта люмпенов, русская революция, перешла к Бонапарту, минуя Робеспьера. Так-то оно, наверное, будет лучше.

   – Ничего не понимаю? – растерянно сказал я, – А как же господин Ленин, Государь? Ведь ваш отец подписал смертный приговор его старшему брату, и тот жаждал мести.

   – У товарища Ленина теперь другие заботы, – неожиданно вмешался в наш разговор Александр Васильевич, – ему обещано, что он еще при своей жизни увидит воплощение вековечной мечты человечества – построение общества всеобщей справедливости. Все произошедшее – это результат того, что власти имущие забыли, что есть люди, которые не могут свести концы с концами, и чьи дети плачут от голода, а родители не в состоянии их накормить. И это в то время, как другие буквально с жиру бесятся...

   – Наверное, вы правы, – вздохнул Государь, – забыв христианские заповеди о равенстве всех людей перед Богом, мы получили в наказание удар мужицкой дубиной по лбу. Моя сердобольная сестра, – он покосился на стоящую рядом Великую Княгиню Ольгу Александровну, – рассказывала мне о тех тяготах, которые переносит народ. А я не верил ей, считая, что нищета народная происходит от пьянства и лени.

   И лишь недавно, один молодой товарищ Александра Васильевича, раскрыл мне глаза, ткнув меня носом в мои заблуждения. Благосостояние страны, дорогой мой барон, оказывается, измеряется не богатством высших классов, а достатком низших. Идеальное общество не то, в котором нет богатых, а то в котором никто не кичится своим богатством среди вопиющей нищеты. С нами, или без нас, но господин Сталин и его друзья будут строить такое общество. Если мы встанем на их пути, то будем уничтожены так же беспощадно, как они уже уничтожили своих собственных товарищей, которые подняли против них мятеж. А если они еще и повесят Гучкова, как он того, несомненно, заслуживает, то я буду готов хоть каждый день пожимать руку Сталину, от меня не убудет. Кстати, – обратился Государь к моему спутнику, – У вас нет известий с вашего госпитального корабля? Как там Алексей? Как его самочувствие?

   – Не беспокойтесь, Николай Александрович, – ответил тот, – болезнь у него в легкой форме, отторжения к лечебным препаратам нет. Одна инъекция в неделю, и он сможет жить жизнью обычного здорового человека. Заниматься спортом, жениться, завести детей...

   На глазах у Государя выступили слезы, – Ах, Александр Васильевич, вы сняли камень с моей души. Передайте вашим докторам мою огромную благодарность. К сожалению, я уже не могу вознаградить их, как они того заслуживают. Но я и Александра Федоровна будем каждый день молить Господа об их здравии. Вот видите, барон, – Государь снова повернулся в мою сторону, – вот и еще одна причина, из-за которой я сотрудничаю с господином Сталиным и его друзьями. На кону жизнь моего единственного сына, и только они способны ее спасти.

   Сказать честно, но из сказанного я почти ничего не понимал. Очевидно было лишь одно – Государь был не против того, чтобы невысокий рябой человек со смешным кавказским акцентом, потушил полыхающий по всей России пожар, и построил на ее развалинах свой, лучший, с его точки зрения, мир.

   И тогда я для себя решил, что раз это так, то я не имею причин поступать иначе. В конце концов, если я верен своей присяге, то должен выполнять волю императора, неважно, отрекся он от престола или нет. Честный человек присягает только один раз, и от присяги его может освободить только смерть, или тот, кому он присягал.

   Заметив мои колебания, Николай и Михаил переглянулись. Потом младший из братьев спросил меня, – Господин барон, а каковы ваши дальнейшие планы?

   – Не знаю, – ответил я, – генерал Потапов отозвал меня из отпуска по болезни для получения дальнейшего назначения. Мне пока еще не известна ни моя новая должность, ни место дальнейшей службы.

   – Очень хорошо, – сказал Великий Князь Михаил, – Просто замечательно. Моей сводной конно-механизированной группе, срочно нужен начальник штаба. Вы согласны занять эту должность? Местом же вашей службы будет самое горячее место германского фронта. Гарантировать могу лишь одно – скучно вам не будет.

   Времени на раздумья уже не оставалось, погрузка заканчивалась. Я видел, что до отправления эшелона оставалось не более четверти часа.

   – Ваше Императорское Высочество, – сказал я, – я согласен. Что я должен делать?

   Михаил оглядел меня с ног до головы, – Ваш багаж при вас?

   Я показал ему на маленький саквояж, вроде докторского, в котором возил за собой по фронтам необходимый минимум личных вещей, – Как говорили древние, Omnia mea mecum porto – Все свое ношу с собой.

   – Ну и ладно, – махнул рукой Михаил, – мундир мы вам найдем, коня тоже. Ваши обязанности я вам объясню чуть позднее...

   Пронзительно крикнул паровоз, и Михаил повернулся к брату и матери, – Бывай Ники, и ты Мама, не поминайте лихом, если что?

   – К черту Мишкин, – ответил Николай и обнял брата, а Мария Федоровна украдкой приложила к глазам кружевной платок.

   Великий Князь Михаил схватил меня за рукав, и мы поспешили к штабному вагону. Эшелон медленно набирал ход.

   – Пусть будет все, как Богу угодно, – подумал я, запрыгивая на подножку, – как в Святом Писании говорится: "Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя"...

Часть 8. Рижский экспресс!

   30 (17) октября 1917 года. 12:00. Петроград. Таврический дворец.

   Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

   Уф... Кажется выдалась свободная минута, и можно немного отдохнуть от дел. Пока наши военные и дипломаты занимаются вопросом перемирия с Германией, по ходу дела сокрушая аглицких «джеймсов бондов», мы, тыловые крысы, шуршим потихонечку бумагами, не высовываясь и не паля из револьверов с двух рук.

   Вчера, к примеру, ко мне вломилась сама Надежда Константиновна, и устроила скандал. Дело в том, что товарищ Ленин сейчас весь в работе. А именно – занимается созданием новой законодательной базы. Видели бы вы, какую речь произнес Владимир Ильич на очередном заседании ЦИК. Когда некоторые "несознательные товагищи" попытались сказать ему, что, дескать, законы – это дело завтрашнего дня, а главное – текущий момент, он вышел из себя и картавя сильнее, чем обычно, обрушился на них,

   – Как вы не поймете, что это агхиважно! Нельзя упгавлять госудагством с помощью декгетов! Какая безответственность и благоглупость! Нам нужны новые законы – и чем быстгее, тем лучше! Иначе мы пгопадем – анагхия захлестнет нас! Вгемя не ждет!

   Действительно, чтобы нормально работали заводы и фабрики, нужно создать КЗоТ, в котором регулировались бы взаимоотношения между рабочими и работодателями. Мы ведь не спешим проводить повальную национализацию. Если владелец завода будет соблюдать трудовое законодательство и платить налоги, пусть и дальше продолжает быть владельцем. Если же попадется на нарушении законов – загремит под суд, а его собственность будет конфискована. А чтобы лучше за ним присматривать, кроме соответствующих контрольных органов на каждом предприятии создан комитет, который получил право наблюдать за всем происходящим, и в случае обнаружения чего-либо, нарушающего закон, принимать соответствующие меры.

   Владимир Ильич создал рабочую группу, занимающуюся законотворчеством, и с головой ушел в работу. Да так глубоко, что, по словам Надежды Константиновны, стал страдать бессонницей и у него стала неметь правая половина тела. Я не стал спорить с супругой Ильича, и посоветовал ей обратиться к нашим медикам на "Енисей", попросить консультацию и лекарств.

   Только я отдышался, как ко мне пришел генерал Потапов, который сейчас занимался реорганизацией военной разведки. Николай Михайлович потихоньку вызывал в Петроград военных агентов из европейских столиц, и здесь, с использованием наших архивов, уже решал – стоит ли оставлять данного человека на своем месте, или лучше предложить ему более подходящую для него должность. Завтра, кстати, должен прибыть из Парижа генерал Игнатьев Алексей Алексеевич. Да-да, тот самый... "Красный граф", написавший в нашем времени прекрасную книгу "Пятьдесят лет в строю". Надо обсудить с ним возможность изъять из французских банков денежные средства, положенные на его имя еще при царе-батюшке. А их там немало – 225 миллионов золотых франков.

   А вот генерала Виктора Александровича Яхонтова, нашего военного агента в Японии, который в это время находился в Петрограде, мы решили отправить обратно в Токио. Скорее всего, его помощь понадобится нам в самое ближайшее время. Не буду пока ничего об этом, но дело предстоит интересное.

   Но не всем так везет. Военный агент в Италии полковник Оскар Карлович Энкель, вызванный в Петроград из Рима, до Северной столицы так и не доехал. Сгинул где-то по дороге... Гм... Но зато не будет в Финляндии "Линии Энкеля", которую очень часто в нашей истории неправильно называли "Линией Маннергейма". Да и одним русофобом тоже стало меньше.

   Кстати, генерал Потапов принес датскую газету, в которой была небольшая заметка, с известием о том, что содержавшийся под стражей в крепости Магдебурга известный террорист Юзеф Пилсудский попытался бежать, но был убит конвоирами. Вот так вот... Наши германские партнеры по переговорам дело свое знают туго. Не будет теперь "чуда на Висле", как и реинкарнации Речи Посполитой. Под германским сапогом гордые ляхи не очень-то побунтуют.

   Попрощался с Потаповым а на пороге новая делегация. Причем, у всех такие имена... Впрочем, обо всем по порядку.

   Два дня назад наши патрули притащили из Таврического сада подозрительную личность, которая снимала допотопным фотоаппаратом приземление на нашем импровизированном аэродроме очередного вертолета. После завершения процесса "выяснения", этой подозрительной личностью оказался ни кто иной, как Игорь Иванович Сикорский! Вот те на! Конструктор, можно сказать, отец вертолетостроения, аки тать в нощи снимает вертолет, не ведая о том, что именно он и разработал саму концепцию винтокрылого аппарата. Пришлось извиниться перед Игорем Ивановичем, попросить наших бдительных товарищей отвести его к вертолету, и дать ему возможность все пощупать и посмотреть.

   Побеседовав с пилотами, и узнав тактико-технические характеристики нашего скромного трудяги Ка-27 ПСД, Сикорский пришел в восторг и невероятное возбуждение. А когда его снова привели ко мне, и я ему продемонстрировал на ноутбуке полеты наших "сушек", его нервы не выдержали, и пришлось отпаивать его валерианкой. Я пообещал Игорю Ивановичу, что ближайшим же рейсом отправлю его на "Адмирала Кузнецова", чтобы он своими глазами увидел "новейшие самолеты русского флота". Кстати, о том, что мы пришельцы из будущего, я ему до поры до времени рассказывать не стал. Заодно, я попросил захватить с собой работающего у него на РБВЗ (Русско-Балтийском вагонном заводе) инженера Николая Николаевича Поликарпова. Да-да, того самого, которого при советской власти будут называть "королем истребителей". Пусть и он посмотрит на наши самолеты – ведь вклад Николая Николаевича в развитие советской авиации огромен, хотя многие и старались это замалчивать.

   Кроме Сикорского и Поликарпова на "Кузю" должны были лететь и корабелы. Во-первых, генерал-лейтенант по флоту Алексей Николаевич Крылов. Академик сам нашел нас, и, тряся своей роскошной бородой, потребовал, чтобы ему немедленно показали те чудо-корабли, которые разгромили германскую эскадру под Моонзундом.

   – Только одним глазом на них взглянуть, – уговаривал он меня. – Особенно эту огромную авиаматку, которая несет на себе тяжелые аэропланы, о которой так таинственно поведал мне контр-адмирал Пилкин. Ничего подобного я и представить себе не мог!

   Я посоветовался по рации с адмиралом Ларионовым, и получил от него добро на визит Алексея Николаевича. Была у наших моряков мысль – начать перестройку уже спущенных на воду, но еще не достроенных корпусов новейших линейных кораблей типа "Измаил". Они вспомнили, что в 1925 году был утвержден проект перестройки этих четырех огромных кораблей в авианосцы. Но через год, уже после начала работ, по указанию тогдашнего заместителя наркомвоенмора Иосифа Уншлихта все работы были приостановлены, а корпуса продали на металлолом в Германию. В этой истории можно построить четыре авианосца, которые по своим ТТХ будут лучшими в мире. Ведь ресурсы "Адмирала Кузнецова" рано или поздно закончатся.

   Второй кораблестроитель – конструктор русских подводных лодок генерал-майор корпуса корабельных инженеров Иван Григорьевич Бубнов. В нашей истории он умер в 1919 году в Петрограде от тифа. В этой, как мне кажется, возглавит КБ, которое будет проектировать лучшие в мире подводные лодки. Что-то вроде нашего "Рубина". Мы пригласили в Таврический дворец Ивана Григорьевича. Когда он увидел фото ДЭПЛ "Алроса", и узнал, ЧТО может эта подводная лодка, то его чуть было не хватил удар. Теперь он рвется на эскадру, чтобы своими глазами увидеть подводную лодку своей мечты. Про АПЛ "Северодвинск" я пока распространяться не стал. Этой подлодке еще предстоит выполнить несколько миссий высшей степени секретности.

   Вот такая компания делегация пришла ко мне, чтобы через полчаса, получив последние наставления, отправиться на встречу с адмиралом Ларионовым.

   А после них я собирался встретиться с наркомом продовольствия Александром Дмитриевичем Цюрупой. Вопрос, который необходимо обсудить, как сказал бы Ильич, архисерьезный. А именно – обеспечение продовольствием крупных промышленных центров. Крестьяне не хотят продавать зерно по фиксированным низким ценам. Посылать продотряды не хотим уже мы. Надо как-то решить эту коллизию. Есть предложение скупать зерно, предлагая взамен не обесценившиеся "керенки", а промышленные товары. Можно пошарить по военным складам. Зная хомячью натуру тыловиков, в них можно найти много такого, что уже нынешней армии не надо, а для крестьян сгодится. Надо только принять меры, чтобы на нашей доброте не наживались ушлые деревенские спекулянты-ростовщики, иначе именуемые кулаками. Нет, надо вводить монополию хлебной торговли, а за ее нарушение – смертную казнь. И развивать на заводах потребкооперацию, вместо рассылки продотрядов. Хлебушек то у мужиков в скирдах еще с урожая 1915-го года лежит.

   Один знакомый костюмер на "Ленфильме" рассказал мне одну историю, которая произошла в 50-х годах во время съемки фильма "Герои Шипки". Понадобились русские мундиры времен императора Александра II. Шить их было накладно, поэтому решили поискать их складах Министерства обороны СССР. Поискали, и нашли! Так что мы с Александром Дмитриевичем, пожалуй, договоримся, что надо провести ревизию, и найти товар, на который можно будет скупить зерно. И главное даже не скупить, а сохранить в целости и сохранности. Ведь Временное правительство даже этого не смогло сделать, и то немногое, что ему удалось раздобыть, было разворовано, а что не успели украсть, то сгноили.

   Но я не успел переговорить с товарищем Цюрупой. Позвонил Иосиф Виссарионович, и попросил срочно зайти к нему... Нет, похоже, что отдохнуть мне сегодня так и не удастся...

   31 октября 1917 года. Германская Империя. Потсдам. Дворец Цецилиенгоф. Гауптман Фридрих Мюллер.

   Да, быстро все делается у этих... Ну, в общем, тех, кто пришел в наш мир из будущего. Еще позавчера адмирал Ларионов встретился с нашим бедным гросс-адмиралом Тирпицем, который, Слава Всевышнему, пошел на поправку. Поприсутствовать мне на их разговоре не пришлось. Выяснилось, что русский адмирал хорошо владеет немецким языком, и после взаимных приветствий и представлений, меня вежливо выставили за дверь. Разговор двух адмиралов шел те-а-тет.

   А когда он закончился, господин адмирал позвал меня в каюту. Тирпиц был бледен – видимо беседа с командующим русской эскадрой его изрядно утомила. Но глаза у него сверкали так, словно он помолодел лет на двадцать.

   – Фридрих,– сказал он, – я хочу тебе поручить дело, которое поможет спасти десятки, а может и сотни жизней германских и русских солдат. Ты должен срочно выехать на встречу с нашим кайзером, и помочь ему разобраться во всем происходящем. Боюсь, что наш монарх не понимает до конца серьезности всего, что случилось за последние несколько недель. И он не представляет, всю опасность русской эскадры из будущего для Рейха.

   Я написал небольшую записку для нашего кайзера, которую ты должен передать ему лично. Вот, ознакомься с ней, – и адмирал скосил глаза на листок бумаги, лежавший наприкроватной тумбочке.

   В послании кайзеру неровным почерком Тирпица было написано всего несколько предложений. Я запомнил их наизусть:

   "Ваше Величество, я заклинаю вас поверить всему, что расскажет вам податель этой записки, гауптман Фридрих Мюллер. Прошу отнестись максимально серьезно ко всему сказанному им. Речь идет о судьбе Империи.

   Верный слуга Вашего Величества Гросс-адмирал Германского флота Альфред фон Тирпиц"

   Я посмотрел на лежавшего на больничной койке адмирала. Он кивнул головой, словно подтверждая то, что я сейчас прочитал.

   – Да, сынок, – сказал он, – ты единственный, кто может справиться с этим поручением. Сам я, как ты понимаешь, еще не скоро смогу самостоятельно передвигаться, а время не ждет. Поэтому поезжай к кайзеру, и доложи ему все, что ты тут видел. С тобой поедет русский, специалист связи из людей Ларионова. Он возьмет с собой аппаратуру, с помощью которой кайзер может лично связаться с русским адмиралом и главой их правительства Сталиным. Адмирал Ларионов пообещал мне, что с помощью этой аппаратуры можно вести разговор сразу со всеми участниками переговоров, примерно так, как мы разговариваем по телефону.