Текст книги "Мы наш, мы лучший мир построим"

Автор книги: Александр Михайловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

   Ну да, был мне симпатичен этот человек, на первый взгляд чем-то смахивающий на потрепанного жизнь учителя географии. Не он первый и не он последний, кому сломала жизнь щенячья юношеская влюбленность, и последовавшая за ней неудачная женитьба.

   Только я собрался разъяснить бывшему императору разницу на пальцах, как за стенкой вагона на соседнем пути послышался нарастающий шум поезда прибывающего на станцию со стороны Питера. Свежий паровоз нам уже подали, так что отправиться мы должны были сразу, как только освободится входная стрелка.

   Скрежет тормозов, лязг сцепок, и встречный состав остановился. Судя по поднявшемуся тут же шуму, перемешанному с ядреными русскими матюгами, из него вывалилась толпа дезертиров, голодных, замерзших, и злых, как собаки. По доносящимся с перрона воплям, они явно кого-то били, причем смертным боем. Так же по их возмущенным выкрикам можно было понять, что избиваемые были: во-первых, жидами, а, во-вторых, комиссарами.

   У меня появилось смутное подозрение. Дело в том, что еще утром по радио мне была передана информация о том, что сразу же после разгрома мятежа, из Питера куда-то смылся Яков Свердлов, не обнаруженный ни среди живых, ни среди мертвых. Предположительно, он направился в Екатеринбург, где его влияние было очень сильным, и у него был шанс замутить какую-нибудь Уральскую республику во главе с собой любимым. По крайней мере, по времени все сходилось.

   Я уже собирался отдать своим орлам команду прекратить все это безобразие, и доставить жертв самосуда пред наши с бывшим императором светлые очи, как они и сами, без моей команды, приступили к наведению порядка. Прозвучало несколько коротких, двух-трех патронных очередей из автоматов, гулко дудукнул пулемет, и толпа, которая не могла никак решить: расстрелять ли свои жертвы, или просто бросить под колеса поезда, тут же бросилась врассыпную, на глазах распадаясь на отдельные атомы.

   Как всегда, все закончилось в считанные минуты, и практически без жертв, потому что почувствовавшие реальную силу дезертиры отступили. Выглянув в окно, я увидел, как мои парни подхватили с замусоренной платформы, усыпанной обрывками бумаги и подсолнечной лузгой, двух избитых до полного безобразия организмов в черных кожанках. Но в этот момент наш поезд дернулся, уже собираясь отправляться, и мне пришлось дать команду доставить жертв самосуда толпы прямо в наш штабной вагон.

   Якова Свердлова я узнал сразу, хотя при взгляде на него приходила на ум скороговорка: Били – били, колотили, морду в попу превратили, – такой он весь был багрово-синюшный и опухший. Со вторым его спутником дело было куда хуже. Если у Свердлова повреждения были в основном поверхностными, то его напарник сейчас занимался тем, что явно загибал ласты. И ничего мы с ним сделать не могли. Вызванный доктор Боткин лишь развел руками – здешняя медицина в подобных случаях была бессильна. Свердлов же явно понимал – в чьи руки он угодил, и смотрел на нас исподлобья, взглядом затравленной крысы, загнанной в угол. Действительно, а ведь все так удачно для него начиналось... И тут пришли мы...

   Сделав бывшему императору знак остаться в вагоне, но ни во что не вмешиваться, я широко улыбнулся и сказал, – Добрый вечер, товарищ Свердлов. Хотя, мне почему-то кажется, что он для вас не такой уж добрый. И как это так вас угораздило оказаться без охраны? А то народ вас так любит, что на куски готов разорвать. Кстати, товарищ Ленин очень о вас беспокоился, все переживал, как бы с вами не случилось чего. Он все спрашивал: "И почему это товарищ Свердлов покинул нас так внезапно, по-английски, даже не попрощавшись?"

   А товарищи Сталин и Дзержинский передали вам привет от вашего племянника Еноха Иегуды, которого вы направили по одному известному им адресу в Песках. Ничего у него не вышло, и теперь он подробно рассказывает следователям НКВД про ваши с ним темные делишки. Так что, уважаемый товарищ, придется вам вместе с нами проследовать в Петроград, где вас с нетерпением ждут люди, о которых я только что упомянул.

   Свердлов мне ничего не ответил. Он только злобно сверкнул на меня глазами сквозь разбитые стекла пенсне. Такой же "любящий взгляд" достался и бывшему царю, маячившему у меня за спиной. Николай Александрович даже поежился.

   По моему сигналу, бойцы заломили Свердлову руки назад, сбросили с него кожанку, освободив плечо, и вкатили ему укол снотворного. Теперь он будет спать до самого Питера крепким и здоровым сном. Точно такой же укол сделали и его напарнику. Кто его знает, может быть, он только прикидывается умирающим. Ну, а если он и помрет, то, во всяком случае, без мучительств... Просто не проснется, и все...

   А тем временем, прогрохотавший по выходным стрелкам поезд все более и более разгонялся, двигаясь в направлении столицы бывшей Российской Империи.

   23(10) октября 1917 года. 11:00. Швеция. Стокгольм. Васапаркен.

   Полковник СВР Антонова Нина Викторовна.

   Ну вот, я снова оказалась в Стокгольме. Только не в городе образца начала XXI века, в котором была накануне нашей командировке к берегам Сирии, а в том Стокгольме, каким он был в 1917 году. И на этот раз прибыла сюда не с частным визитом, а по делу большой государственной важности. Точнее, на свидание. Ждал же меня не воздыхатель с букетом алых роз, а любимец кайзера Вильгельма гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц. Но, расскажу обо всем по порядку.

   Три дня назад меня срочно вызвал в Таврический дворец сам товарищ Сталин. В его кабинете я увидела товарищей Дзержинского, Чичерина, Красина, а также нашего неугомонного Александра Васильевича Тамбовцева. Сталин, сразу после приветствия протянул мне сложенный вчетверо листок бумаги и попросил прочитать его внимательно.

   Это было письмо наркому Красину от адмирала Альфреда фон Тирпица, в котором он приглашал новую большевистскую власть начать переговоры с ним, как с личным представителем кайзера, с целью прекращения боевых действий на русско-германском фронте, и для возможного в дальнейшем подписания мирного договора.

   – Да, похоже, что немцам эта война уже стала поперек горла, – сказала я, возвращая Сталину письмо Тирпица. – Надо заключать мир, пока у наших товарищей с "Адмирала Кузнецова" есть возможность продолжать свои бомбардировки. Так что Леониду Борисовичу надо обязательно ехать в Швецию, и начинать переговоры с гросс-адмиралом. Насколько я помню, даже выйдя в отставку, адмирал Тирпиц до самого конца оставался доверенным лицом кайзера.

   – Товарищ Красин, конечно же поедет в Швецию, – сказал Сталин, – но туда придется ехать и вам, уважаемая товарищ Антонова. Так что готовьтесь к командировке. А что касается возможности продолжать налеты, то на Путиловском заводе уже размещен заказ на производство самых простых 250 килограммовых авиабомб. Как заверили меня заводские товарищи – подобные бомбы им сделать будет достаточно просто. Но бомбы бомбами, а войну все же лучше закончить как можно скорее. Так что собирайтесь, товарищ Антонова – время не ждет.

   – Товарищ Сталин! – удивление мое было искренним и неподдельным, – А мне там что делать?!

   – Мне бы шашку, да коня... – подключился к разговору Александр Васильевич, – Уважаемая Нина Викторовна, именно вы, с вашими талантами, и будете нашим главным переговорщиком. Леонид Борисович Красин – фигура слишком заметная в международном масштабе. Он хорошо известен тем, кто будет наблюдать за посланцами большевистского правительства в Стокгольме. Пусть он занимается своими семейными делами, и отвлекает на себя внимание разнообразнейших соглядатаев. А вы, Нина Викторовна, тем временем встретитесь с Тирпицем, который, как я думаю, тоже приехал в Швецию инкогнито.

   Дело в том, что в Ставке кайзера сейчас правят бал сторонники войны до победного конца. Это Гинденбург и Людендорф. Они тоже хотели бы заключить с нами мир, только на условиях, нам не выгодных. Типа, того самого Брестского мира, который в нашей истории был подписан после того, как покойный ныне Троцкий громогласно заявил о том, что: "ни мира, ни войны: договора не подписываем, войну прекращаем, а армию демобилизуем".

   – Гм, – подумала я, – а во всем сказанном Александром Васильевичем, и в самом деле есть резон. Только не мало ли мне остается времени для подготовки к столь важным переговорам?

   Я высказала свои сомнения товарищу Сталину. Тот переглянулся с Тамбовцевым, и сказал, – товарищ Антонова, как мы решили с Александром Васильевичем, на место вы будете доставлены вертолетом. Посылать вас обычным путем – через Финляндию, учитывая, что сейчас там очень неспокойно, мы не будем. Так что один день на подготовку мы вам, так уж и быть, дадим, а больше – увы и ах...

   В общем, уже через день после нашей беседы мы с Леонидом Борисовичем Красиным и господином Магнусом Свенсеном, которого мне представили, как представителя фирмы "Сименс" в Стокгольме, подходили к нашему "Пулково-2" – так наши остряки прозвали пятачок в Таврическом саду, где садились и взлетали вертолеты с кораблей эскадры адмирала Ларионова. В качестве сопровождающих полковник Бережной выделил нам трех своих бойцов, довольно сносно знающих немецкий и английский языки. Именно они должны будут обеспечивать нашу безопасность в Стокгольме.

   Провожали нас лично товарищ Дзержинский и генерал Потапов, который дал мне связь в столице Швеции – телефон военно-морского агента российского посольства капитана 1-го ранга Сташевского. Я знала о нем гораздо больше, чем Николай Михайлович. В нашей истории Владимир Арсеньевич Сташевский после революции сам вышел на военную разведку молодой Советской республики. И честно работал на свою родину несколько десятилетий, создав в Швеции эффектно действующую разведывательную сеть.

   В годы Великой Отечественной войны он передавал в Москву бесценные сведения о планах нацистов в отношении Скандинавии. В 1944 году шведская контрразведка арестовала Сташевского и королевский суд приговорил его к 2 годам и 10 месяцам тюремного заключения за шпионаж. В ходе следствия и суда Владимир Арсеньевич своей вины не признал и принадлежности к советской разведке не разгласил. Обвинение в сборе сведений о вооруженных силах Швеции осталось недоказанным.

   Поблагодарив генерала Потапова за помощь, мы дождались вертолета и погрузившись в его металлическое чрево, взмыли ввысь. Через пару часов мы приземлились на палубу "Адмирала Кузнецова". Для меня полеты на винтокрылых машинах были чем-то обычным, вроде поездки на такси. А вот мои спутники впечатлились своим первым перелетом по-полной. От этой полноты чувств бедняге Свенсону даже понадобился гигиенический пакет.

   На авианосце мы не задерживались. Выйдя на палубу, и поздоровавшись с вахтенным офицером, мы тут же пересели в другой вертолет, который и доставил нас в Швецию. Высадились мы на окраине небольшого городишка Ханден. У Магнуса Свенсона в нем жил двоюродный брат. Несмотря на ранний час тот уже был на ногах. Кузены даром времени не теряли, и через час с небольшим мы уже тряслись на открытой повозке со скамейками, расположенными вдоль нее, сидя лицами друг к другу. Леонид Борисович сказал, что такая повозка называется шарабаном.

   До Стокгольма ехать было недолго – всего километров двадцать. По совету Свенсона, я с двумя "мышками", один из которых был радистом, поселилась в небольшой частной гостинице на берегу озера Меларен. А Красин с одним из охранников остановился в "Гранд Отеле", лучшей гостинице столицы Швеции. Там кишмя кишели шпионы стран Антанты и Центральных держав. Пусть они топчут друг другу ноги и бегают за ним, высунув язык, желая узнать, к кому и зачем он приехал.

   Неутомимый Магнус Свенсон быстро созвонился с кем надо, и уже через полчаса после того, как я приняла ванну и переоделась, сообщил мне, что встреча, для которой я приехала в Швецию, состоится в 11.00 в "Васапаркене". Я хорошо знала это место по моим предыдущим визитам в Стокгольм. Парк был назван в честь правящей когда-то шведской королевской династии Васа. Он располагался между площадями "Оденплан" и "Санкт Эриксплан". Раньше, если мне память не изменяет, здесь находился Бельгийский ботанический сад.

   Правда, сейчас он выглядел несколько непривычно. Шведы, страдавшие от установленной на Балтике немецкой блокады, для того, чтобы обеспечить себя продовольствием, засадили "Васапаркен"... картошкой. Сейчас она уже была убрана, и на перекопанных газонах парка оставались лишь засохшие стебли и мелкие клубни.

   Согласно договоренности, ровно в 11.00 по местному времени я села на скамеечку в условленном месте в одном из укромных уголков парка. Выглядела я как дама среднего достатка, выбравшаяся на час-другой отдохнуть от повседневных дел и подышать воздухом. Мои сопровождающие были несколько в стороне, изображая двух подгулявших матросов, которые забрели в парк, рассчитывая познакомится здесь с местными красотками. Они внимательно осмотрели местность, и сообщили мне, что обнаружено наблюдение. Велось оно вполне профессионально. Судя по всему, гросс-адмирал тоже подстраховался, готовясь к важной встрече.

   А вот и он сам. На дорожке парка показался высокий импозантный старик с седой окладистой бородой. Он не спеша шел, помахивая тростью, и рассеяно поглядывая на пожухлую зелень и чаек, разгуливающих по перекопанным картофельным грядкам.

   Я поправила брошку, в которую были вмонтированы мини-видеокамера и микрофон. Надо будет потом дома просмотреть и прослушать все, что мне скажет Тирпиц, и тщательно проанализировать все нюансы нашей беседы.

   Вот гросс-адмирал поравнялся со скамейкой, на которой сидела я, вежливо приподнял свой котелок, и спросил на хох-дойче, – Мадам, разрешите присесть рядом с вами?

   – Садитесь, пожалуйста, – ответила я по-немецки. – У меня были в свое время хорошие учителя, поставившие мне берлинский диалект. Мои знакомые немцы не раз хвалили меня, заявляя, что я говорю даже лучше, чем фрау Меркель.

   – Разрешите представиться..., – начал было Тирпиц, но я остановила его жестом, показав, что имя его мне достаточно хорошо известно, и в представлении он не нуждается.

   Тирпиц, поняв, что официальная часть на этом закончилась, сразу же перешел к делу. – Фрау Нина, я очень удивлен тем, что на такие важные переговоры ваше руководство прислало женщину. Но, как я понял, оно вам полностью доверяет, так что позвольте мне начать с главного, – эту войну нужно заканчивать. И чем быстрее, тем лучше!

   – Господин адмирал, – ответила я, – что касается немецких предрассудков в отношении женщин, то должна напомнить вам о германской принцессе Софии Фредерике, более известной как русская императрица Екатерина Великая. Умнейшая была женщина!

   А что касается вашего предложения об окончании войны, то я с вами полностью согласна. Ее надо как можно быстрее заканчивать. Но, как вы знаете, очень часто закончить войну гораздо труднее, чем ее начать. Ведь условия будущего мирного договора должны удовлетворять обе наши страны. Вот тут то и возникают сложности, которые мы должны с вами будем устранить. Нам выпала тяжелая и неблагодарная работа – расчищать завалы, устроенные нашими предшественниками, которые привели наши державы к затяжному, и с нашей точки зрения, абсолютно не нужному ни вам, ни нам кровопролитию. Мы готовы выслушать условия, которые предложит нам германская сторона...

   Тирпиц внимательно посмотрел на меня, вздохнул, и достал из внутреннего кармана пальто большой конверт. – Вот здесь изложены соображения моего императора по поводу условий, приняв которые Россия и Германия могли бы прекратить вооруженное противостояние. Прочитайте их внимательно. Я понимаю, что вы не уполномочены немедленно дать ответ. Поэтому, возьмите это письмо, и внимательно ознакомьтесь с ним, а так же сообщите о его содержании вашему руководству.

   Я согласно кивнула, а потом, расстегнув сумочку, достала оттуда таких же размеров конверт. – Адмирал, вот наши условия заключения мира. И еще кое-какие документы, которые, я не сомневаюсь, будут вам интересны. И давайте, встретимся здесь завтра в то же время. Думаю, что наш последующий разговор будет более предметным и полезным. Я постараюсь дать ответы на все ваши вопросы. А они у вас, несомненно, появятся.

   Я немного подумала и добавила, – господин адмирал, передайте его Величеству Кайзеру, что пока он думает над нашими условиями, удары с воздуха по тылам его войск будут продолжаться. Насколько нам известно, всего неделя наших авианалетов на коммуникации германского Восточного фронта уже привела к тому, что немецким солдатам уже остро не хватает продовольствия и боеприпасов. А ведь это только начало!

   После этих слов, наступила звенящая тишина. Лишь были слышны крики чаек, да веселые голоса детишек, игравших на соседней лужайке. Посмотрев на ставшее мрачным и задумчивым лицо моего визави, я чуть заметно кивнула, – Ауф Видерзейн, господин адмирал!

   Тирпитц тяжело вздохнул и приподнял шляпу, – Ауф Видерзейн, фрау Нина!

   23 (10) октября 1917 года, Полдень. Петроград, Путиловский завод.

   Старший лейтенант Николай Арсеньевич Бесоев.

   Согласно последнему решению нашего мудрейшего начальства в Гатчину наш эшелон не пошел. Вместо этого, во имя только понятной ему целесообразности, нас направили в цитадель и, одновременно, эпицентр большевизма – на Путиловский завод, где каждый рабочий, мало того, что большевик, так еще и стопроцентный сталинист. Пока мы ходили «туда и обратно», как тот знаменитый Фродо, обстановка здесь изменилась разительно. Из сборища ополченцев, усиленных кадровым ядром, бригада Красной Гвардии, по крайней мере, внешне, превратилась в нормальное воинское соединение с надлежащим порядком и дисциплиной.

   Встречавшие нас на заводской станции люди, главным из которых был Железный Феликс, в первую очередь с нетерпением ждали встречи с грузом N2, пребывающем в настоящее время в состоянии нирваны после наркоза. Дабы не смущать девиц-царевен его изрядно отбуцканной рожей, мы спрятали товарища Свердлова в одном из запасных купе. Его спутник за эти сутки, как ни странно, не отдал концы, и даже вроде пошел на поправку. Доктор Боткин, несколько раз осмотревший недвижное тело товарища Крестинского на предмет обнаружения признаков смерти, был от этого факта в некотором недоумении, и лишь высказал предположение, что своей жизнью пациент был обязан глубокому сну, в который мы его погрузили. Ну что ж, значит, скоро ему предстоит окончательно проснуться в этом жестоком и неласковом мире, где хмурые люди с пронзительным взглядом будут задавать ему разные гадкие вопросы.

   Сопровождавший Дзержинского немолодой человек в офицерской шинели без погон и с типично жандармско-гэбэшным выражением лица, бросил взгляд на бесформенную рожу лежащего на носилках Свердлова.

   – Мда-с, лихо над ним поработали, – то ли одобряя, то ли осуждая сквозь зубы процедил он, и кивнул красногвардейцам, чтоб "пациента" побыстрее загрузили в фургончик "Рено" с намалеванном на нем красном кресте в белом круге. Туда же, в довесок, отправили и недвижное тело товарища Крестинского.

   – Поздравляю вас, поручик, – с чувством пожал он мне руку, – важную птицу отловили. В свое время нам стоило больших трудов заарестовать его. Но почему вы так неаккуратно его упаковали, весь он помятый и покоцанный?

   Я пожал плечами, – Товар получали не со склада, а с рук, господин э-э-э, ротмистр, – хитро прищуренные глаза моего собеседника показали, что я попал в цель. Кивнув, я продолжил, – Случилось так, что на подъезде к Тихвину Свердлов и его спутник из-за чего-то не поладили в поезде с дезертирами, драпавшими с Северного фронта. Уже на станции их решили без всяких процессуальных заморочек прикончить, и если бы не мои орлы, то мы имели бы два места "груза-200". – Увидев недоумевающий взгляд ротмистра, я уточнил, – по-нашему два трупа, холодных, как айсберг, утопивший "Титаник". Не обошлось без пиротехники – ребята немного постреляли в воздух, после чего линчеватели испарились, а эти организмы достались нам в несколько попорченном виде.

   – Занятно, занятно, – хмыкнул не любящий представляться ротмистр, – можно сказать, подобрали их, как утерянный бумажник на заплеванном тротуаре? Тем лучше, тем лучше... Нет теперь, значит, за НИМИ удачи, раз так легко попадаются, – он посмотрел мне куда-то за спину, после чего его скучающе-невозмутимая физиономия неожиданно приняла смущенно-удивленный вид.

   Позади меня раздалось смущенное, – Кхм! – Я обернулся. На ступеньках вагона, стоял экс-император Николай Александрович, собственной персоной. Не утерпел, значит, вышел. Что же теперь будет?

   А ничего. Ничего особенного и приключилось. Первым делом экс-император протянул руку Феликсу Эдмундовичу, со словами, – Господин Дзержинский, если не ошибаюсь?

   Я затаил дыхание – пожмет Дзержинский руку бывшему самодержцу или нет. Но видно общение с нами сделало главного советского инквизитора уже достаточно продвинутым в такого рода делишках. Наш Железный Феликс с немного ехидной улыбочкой пожал в ответ руку Николаю Александровичу, после чего с явственным польским акцентом осведомился, – Так есть! А вы, как я понимаю, пан Романов, бывший царь Российский?

   – Туше, Феликс Эдмундович, – тихо сказал Николай, – Я знал, что вы умны, по пути наслушался от ваших людей возвышенных дифирамбов в вашу честь, будто речь шла о каком-то античном герое.

   – Дзенькую бардзо, Николай Александрович, – так же тихо ответил Дзержинский, – Ну, а сравнение с античными героями – оно, для нас большевиков, вполне подходит, ибо подобно мифическому Гераклу очищавшему конюшни царя Авгия, нам предстоит убрать оставленные после трехсотлетнего правления вас и ваших предков горы навоза. Эх, если бы вы, Николай Александрович, хоть немного меньше думали о себе, а чуть больше о России...

   – Я сожалею, – тихо сказал Николай, – я понимал, что не способен быть во главе России, но передавать бразды правления мне оказалось просто некому. Мой брат Михаил боялся этой работы еще больше меня. Он даже женился со скандалом, чтоб потерять права на престол... – бывший царь тяжело вздохнул, – Эх, был бы жив Георгий...

   Железный Феликс отвернулся, – Понимаю... Как народный комиссар внутренних дел могу вас заверить, что ни вам, ни вашим родственникам, не стоит опасаться за свою жизнь. Если, конечно, вы не будете что-либо предпринимать против советской власти. Жить вы будете в Гатчине под чисто символической охраной и наблюдением. Чуть попозже, когда накал страстей в стране спадет, мы, возможно, предложим использовать ваши несомненные способности на пользу стране.

   – Способности?.. – с недоумением переспросил Николай.

   – Именно так, – ответил Дзержинский. – Если вы были не способны управлять государством, то это совсем не значит, что вы вообще ни на что не способны. Кажется, при своем батюшке вы неплохо руководили комитетом по строительству Траннсиба?

   – Ах, вы об этом, – вздохнул Николай, – мне тут, – он кивнул в мою сторону, – уже предложили занять место сельского учителя, сходить так сказать в народ. Мы с Александрой Федоровной пока думаем, но, наверное, согласимся, – экс-монарх немного помедлил, и киснул в сторону ротмистра, – Господин Дзержинский, разрешите сказать пару слов вашему коллеге?

   – Разрешаю, – немного настороженно ответил Железный Феликс.

   – Господин Ротмистр, – Николай пристально посмотрел на бывшего жандарма, – я хотел бы высказать свое искренне сожаление вам и вашим коллегам по поводу того, что случилось в феврале этого года. В том числе и от моего невнимания к вашей работе, в России произошло то, что произошло...

   Ротмистр криво улыбнулся, – Ваше Величество, нельзя ладонью перекрыть бурлящий горный поток. Можно было отсрочить революцию, но остановить ее было невозможно. А за добрые слова – спасибо. Не так уж много приходилось их слышать...

   – Да я уже давно не Величество, – с горечью сказал бывший царь, – для вас, Константин Николаевич, – ротмистр дернулся, а я вспомнил, что Николай отличался великолепной памятью на лица и имена, – есть только гражданин Романов, весьма уставший от жизни будущий сельский учитель. – невесело пошутил экс-монарх. – Надеюсь, что под руководством господ Дзержинского и Сталина, вам будет гораздо проще заниматься защитой нашей матушки России от врагов внутренних и внешних.

   Мы с товарищем Дзержинским ошарашено переглянулись – вот те раз – государь-батюшка что-то уж больно быстро "перековался", и, как говорили "по ту сторону шлюза" – "стал на путь исправления".

   В наступившей было тишине неожиданно раздался резкий, как звук дисковой пилы, женский голос Александры Федоровны, – Ники! Да что ты такое говоришь?!

   Николай опять устало вздохнул, и тихо сказал, – Видит Бог, я старался держать ее подальше от политики, но видимо плохо преуспел в этом деле, – он повернулся к стоящей на вагонных ступеньках супруге, закутанной в толстую шерстяную шаль, – Аликс, дорогая, что думаю, то, что я хочу сказать. А ты шла бы в вагон, ведь простудишься, ветер с залива холодный...

   Александра Федоровна хотела было что-то сказать мужу, возможно, весьма резкое и неприятное, но тут Железный Феликс решил спасти бывшего монарха от очередной семейной истерики. Феликс Эдмундович, галантно приподнял перед супругой экс-императора шляпу, и галантно, чисто по-польски произнес, – Пше прошу, пани, не могли бы вы распорядиться начать собирать вещи. Авто для вашего переезда в Гатчину, будут поданы уже через полчаса.

   После этих слов Аликс сдулась, словно воздушный шар, и резко повернувшись, скрылась вагонной двери. Пару минут спустя из салон-вагона раздались звуки, словно туда забрался большой, но добродушный зверь шуршупчик, и теперь весело переворачивает там все вверх дном. Вроде бы и немного вещей прихватили с собой в дорогу граждане Романовы, а все-таки чтобы собрать их и упаковать потребовалось немало времени.

   Николай еще раз, чисто по-мужски, поблагодарил Железного Феликса за своевременное и галантное вмешательство, еще раз окинул внимательным взглядом выстроенную в отдалении нашу тяжелую технику, затянутую в брезентовые чехлы. Потом он, бочком, полез обратно в вагон. Наверное, давать указание своему камердинеру Труппу. Это просто обалдеть – лакей в чине полковника! Не удивительно, что государство с такими порядками в феврале рассыпалось, словно домик поросенка Ниф-Нифа. Справедливости не было не только внизу, но и наверху.

   Я уже совсем было собрался подняться в вагон вслед за Николаем Александровичем, но меня окликнул тот самый ротмистр, который вместе с Дзержинским приехал забирать от нас "тихвинские гостинцы". – Поручик, разрешите вас на пару слов?

   – Слушаю вас, господин ротмистр, – отозвался я, машинально поправляя висящий на плече автомат, – несколько минут для беседы с вами я найду.

   – Вы ведь из людей полковника Бережного? – спросил ротмистр, когда мы отошли шагов на двадцать от прибывшего царского состава, – Не подумайте ничего плохого, но вы и ваши коллеги, внешне вроде русские, а внутри – какие-то необычные, особенные. Словно нездешние...

   – Так я есть нездешний, из Осетии я – слышали о такой, – бросил я ротмистру, – но если вы имеете в виду русскость в смысле преданности России, то тогда вы правы. Я русский офицер. И все мои предки на протяжении нескольких веков честно служили России. Константин Николаевич, позвольте представиться: старший лейтенант Сил Специального Назначения Главного Разведывательного Управления Генерального Штаба России Бесоев Николай Арсеньевич. А вот, с кем я имею честь говорить?

   – Отдельного корпуса жандармов ротмистр Раков Константин Николаевич, честь имею, господин старший лейтенант, – мой визави щелкнул каблуками, принимая стойку "смирно", – ну вот, и познакомились, сказал он, принимая вольную стойку.

   – А скажите-ка вы мне, Николай Арсеньевич, – перешел ротмистр на неофициальный тон, – я вот что-то не совсем понимаю – с господином Керенским России была одна дорога – на живодерню, где из нее нарезали бы кучу мелких княжеств, ханств и герцогств. Словом, превратили бы ее в огромный Китай, где русские стали бы кем-то вроде белых негров. Мне непонятно лишь одно – почему вы поддержали таких отъявленных большевиков-социалистов, как Сталина и Дзержинского, и не дрогнув, отправили к праотцам таких, как Урицкий и Троцкий?

   – Константин Николаевич, – ответил я любознательному жандарму, – вы ведь раньше в охранном отделении служили?

   – Было дело, Николай Арсеньевич, – не стал запираться ротмистр Раков, – только вот с господином Сталиным мне иметь дело не довелось. Бог миловал. А вот шайку Андрея Уральский я знаю неплохо. Кровавые упыри, им человека убить – как глазом моргнуть. Да и сам их вожак – душегуб еще тот. Тварь злобная и хитрая, как матерый волк.

   – Так вот, Константин Николаевич, – ответил я, краем глаза наблюдая, как улыбается Дзержинский, прислушивающийся к нашему разговору, – большевики-то, они ведь разные бывают. Одни мечтают о мировом пожаре, на котором можно хорошо погреть руки, другие – о справедливости, о братстве людей труда, о том, чтобы не было голодных и нищих. Задумайтесь над моими словами, и решите, совпадает ли с вашими желаниями то, что хотят сделать с Россией и для России те большевики, вождями которых являются товарищи Сталин и Дзержинский!

   Вдали нетерпеливо прогудел клаксон авто, и задумавшийся было ротмистр встрепенулся, – Спасибо за душевную беседу, Николай Арсеньевич, но мне пора, – он пожал мне руку, – Надеюсь, что в следующий раз мы с вами встретимся в более спокойной обстановке, и у нас будет немного больше времени для беседы...

   – Тоже на это надеюсь, Константин Николаевич, – ответил я ему, – Хотя, как мне кажется, в ближайшие лет двадцать – двадцать пять покой нам будет только сниться.

   – Да, наверное вы правы, – кивнул он мне, и быстрым шагом направился к ожидающей его машине.

   Спустя полчаса колонна в составе двух "Тигров", одного "Урала" и двух бронетранспортеров выехала с территории Путиловского завода и направилась в сторону Гатчины. Дзержинский тоже поехал с нами, поскольку к вечеру в Гатчину должен был прибыть поезд из Крыма со второй половиной членов Дома Романовых: вдовствующая императрица Мария Федоровна, великие княгини Ольга и Ксения, великий князь Александр Михайлович, великие князья Петр и Николай Николаевичи со своими женами "черногорками". Таких образом, в Гатчине должна собраться большая часть Романовых. А те, кого собрать там не удалось, нам уже не так важны. Ну, а те, кто захочет где-нибудь за кордоном провозгласить себя самозваным "Владетелем Земли Русской", вроде опереточного "царя Кирюхи", может и не пережить такого счастья. Уж мы этому поспособствуем...