Текст книги "Мы наш, мы лучший мир построим"

Автор книги: Александр Михайловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

   Русский специалист будет обслуживать эту аппаратуру. Я обещал адмиралу Ларионову , что с его головы и волос не упадет. Ну, а ты лично проследишь за этим.

   Своим шифром я связался со Ставкой кайзера в Кройцнахе. Мы решили, что ваша встреча должна произойти не там, а в Берлине, точнее, Потсдаме. Повод есть – на днях у кронпринца Вильгельма родилась дочь. Кайзер решил съездить в Потсдам, поздравить невестку и посмотреть на внучку. Заодно ознакомится с новым дворцом Цецилиенгоф, который он приказал построить для семьи своего сына и наследника. Работы в этом дворце были завершены в начале октября. Там вы и встретитесь.

   – А как мы попадем в Потсдам? – спросил я у адмирала, – ведь путь туда займет немало времени. А вы сами сказали, время не ждет...

   – Адмирал Ларионов все продумал, – ответил Тирпиц. – до Данцига вас доставят на вертолете. Правда, как сказал русский адмирал, радиус действия вертолета недостаточен для того, чтобы их винтокрылая машина сумела долететь до Данцига и вернуться назад. Поэтому, уже сейчас в сторону Цоппота на полном ходу вышел русский эсминец, который и примет к себе на палубу этот вертолет на обратном пути. Между прочим, в нашем флоте корабль такого класса уже назывался бы крейсером, – адмирал закашлялся. Потом, успокоившись, продолжил. – В районе Цоппота вы пересядете на надувную лодку, которую у входа в гавань подберет катер портовой полиции. Их предупредят о том, что гауптман Мюллер, сопровождающий его человек и несколько ящиков с грузом необходимо срочно доставить в Данциг, и посадить на приготовленный для них спецсостав. На нем вы и доберетесь до Потсдама. Там вас встретят и проводят к кайзеру. Все понятно, Фридрих? – спросил у меня Тирпиц.

   – Все, господин адмирал, – я вытянулся перед адмиралом и щелкнул каблуками. – Я сделаю все, чтобы добраться до кайзера и рассказать ему о том, что здесь видел.

   – Не забудьте рассказать о покушении на меня и фрау Нину в Стокгольме, – добавил Тирпиц, непроизвольно приложив ладонь правой руки к простреленной груди. – И о том, что подонки, окопавшиеся в его окружении, ради собственной карьеры готовы и дальше бессмысленно проливать кровь германских солдат. Впрочем, я думаю, что когда кайзер лично сможет переговорить с русским адмиралом, то многое он и сам поймет.

   – Вперед, гауптман, Германия ждет от тебя выполнения воинского долга перед ней!

   С этим последним напутствием адмирала я вышел из каюты. Не успел я перевести дух, как началось то, что у русских называется "давай, давай, станция Петушки – хватай мешки – вокзал тронулся!". Обычно такая лихорадочная деятельность означает, что медленная запряжка русской тройки закончилась, и началась быстрая езда.

   С плавучего госпиталя русские немедленно переправили меня на гигантский корабль-авиаматку, где познакомили с хмурым и неразговорчивым русским старшим прапорщиком, сказавшим о себе лишь то, что зовут его Антоном, и он разговаривает по-немецки. Я задал ему несколько вопросов на языке Гете и Шиллера, послушал его ответы, и пришел к выводу, что его немецкий совсем не плох. Чувствовалось, что человек жил в Германии, и, судя по произношению, в самом Берлине.

   Ранним утром 30 октября мы погрузили в вертолет – это тот самый летательный аппарат русских, на котором мы летели из Швеции, несколько ящиков с аппаратурой связи, забрались сами, и отправились в путь. Перед отлетом адмирал Ларионов передал мне большой пакет, запаянный в прозрачную пленку. Как сказал мне командующий русской эскадрой, в этом пакете были личные письма кайзеру от адмирала Ларионова и главы нынешнего большевистского правительства Сталина. Я спрятал этот пакет под рубашку, чтобы он всегда был при мне.

   Одет я был в свой цивильный костюм. Антон выглядел примерно так же, как и я. Только, как я успел заметить, одежда сидела на нем неловко, словно человек ничего подобного раньше не носил.

   До Цоппота мы летели около двух часов. Разговаривать в вертолете было невозможно из-за шума его двигателей, поэтому я откинулся на сиденье, попытался расслабиться, и... заснул. Проснулся я от того, что шум двигателей зазвучал по-другому. Вертолет начал снижаться.

   Один из летчиков сдвинул вбок дверь, и в салон ворвался соленый морской ветер. В эту дверь один изчленов экипажа и мой спутник выбросили вниз какой-то серо-зеленый сверток. Вслед за нимвниз полетел какой-то цилиндр, размером примерно с ручную гранату.Когда этот цилиндр упал в воду, то в воздух поднялся столб густого оранжевого дыма.

   Потом, постояв еще немного у открытого люка, они начали собираться. С вертолета вниз сбросили канат, а Антон, надевспециальное приспособление, называемое люлькой, стал готовиться к спуску. Как я понял, он уже имел немалый опыт подобных дел. Антон сел в дверном проеме, вложил веревку люльки в тормозные карабины, и, повернувшись лицом к вертолету, начал плавно спускаться вниз.

   Я выглянул наружу. Под нами на волнах колыхалась серо-зеленая лодка. Сверху она была погожа на сплющенный бублик. В ней сидел Антон, уже успевший отстегнуть веревку. Он помахал мне рукой, и я понял, что пришла моя очередь.

   Вздохнув поглубже, я подождал, когда летчик в вертолете поможет мне пристегнуть карабины к веревке и, зажмурив глаза, шагнул из вертолета в пустоту. Но спуск вниз прошел быстро и без каких-либо неприятных ощущений. Уже сидя в лодке, которая представляла собой надутую воздухом прорезиненную оболочку, я помог принять Антону груз, спущенный нам сверху.И, когда вертолет, втянув веревку в люк, развернулся, и полетел на восток, я стал вместе с ним собирать весла, чтобы грести в сторону берега.

   Впрочем, заниматься долгой греблей нам не пришлось. Привлеченный столбом оранжевого дыма из гавани Цоппота вышел небольшой паровой катер, который насбыстро заметил и принял на борт. Как поясни Антон, такие сигнальные устройства с дымом, как раз и служили для привлечения внимания спасателей к жертвам морских катастроф. Морская полиция, по всей видимости, уже проинструктированная и предупрежденная о нашем появлении, быстро и без лишних вопросов доставила нас в порт Данцига, откуда на автомашине мы добрались до железнодорожного вокзала.

   Там нас уже ждал состав – паровоз и два вагона. В один погрузились мы со своим грузом, в другой – взвод моряков, которыми командовал неразговорчивый корветтен-капитан, флигель-адъютант самого кайзера. С его помощью мы без хлопот меньше чем за сутки добрались до Берлина, где нас уже поджидали две автомашины. В одну большую легковую мы погрузили наш багаж и сели туда сами, а вторая – грузовая, в кузове которой разместилось отделение моряков с винтовками, сопровождала нас до самого Потсдама.

   Когда Антон увидел дворец Цецилиенгоф, губы его скривились в сардонической улыбке.

   -Герр гауптман, – сказал он,– а вы знаете, что произойдет в этом дворце летом 1945 года?

   Я ответил ему, что я не могу знать то, что произойдет почти через тридцать лет. И поинтересовался, что именно произошло. На что Антон, снова криво ухмыльнувшись, сказал, что в нынешней истории, возможно, все будет по-другому, и Германии не придется испить здесь до дна чашу унижения, которое горше неразбавленной цикуты.

   Ну, а потом, потом у меня была встреча тет-а-тет с его Величеством кайзером. ВильгельмII внимательно прочитал записку Тирпица, которую я передал ему, потом пристально посмотрел на меня, и тихо спросил,

   – Фридрих, адмирал Тирпиц пишет что, я полностью могу вам доверять, и что у вас есть для меня сообщение чрезвычайной важности. Я готов вас внимательно выслушать...

   31 октября 1917 года. Германская Империя. Потсдам. Дворец Цецилиенгоф. Гауптман Фридрих Мюллер.

   Я немного помолчал, обдумывая то, что собирался сказать кайзеру. Так близко я видел его впервые. Он не был похож на того Вильгельма, который лет десять назад проходил мимо строя молодых фанен-юнкеров нашего училища в Берлине. Кайзер постарел, поседел, глаза его были усталыми и печальными. Мне стало его жалко.

   – Ваше Величество, – начал я, – то, что вы сейчас услышите, можно посчитать бредом душевнобольного. Но это истинная правда. В общем, наш десантный корпус и эскадру у Эзеля разгромило русское ударное корабельное соединение, прибывшее... из 2012 года.

   Заметив недоверчивый и даже немного жалостливый взгляд кайзера, я, не дав ему сказать все, что он думает о моем заявлении, поспешил добавить, – Ваше Величество, ради всего святого, еще раз прочитайте записку адмирала Тирпица. В ней он заклинает вас верить каждому моему слову.

   Кайзер, видимо вспомнив текст записки своего гросс-адмирала, сделал над собой усилие, и сказал мне, – Фридрих, я верю вам, но, согласитесь, то что, вы сейчас мне сказали, можно посчитать бредом умалишенного...

   – Однако, это правда, Ваше Величество, – ответил я, – именно пришельцы из будущего сейчас воюют с нами. И победить их невозможно. Вы даже представить себе не можете – насколько их военная техника превосходит нашу. Они такие же патриоты России, как мы с вами Германии, и если мы не пожелаем заключить почетного мира, то они будут безжалостны. Они это уже доказали у Эзеля.

   Я вздохнул, – Ваше Величество, если вы хотите, вы можете увидеть все собственными глазами. Достаточно будет позвать сопровождавшего меня человека. Он сам из будущего...

   Услышав это, кайзер изменился в лице. Одно дело – слушать о чем-то невероятном и загадочном, и другое дело – лично к нему прикоснуться.

   Я, с разрешения кайзера вышел из его кабинета, и попросил адъютанта, дежурившего в приемной, пригласить Антона, которого желал видеть наш монарх. Минут через пять в кабинет вошел мой спутник, неся в руках что-то вроде плоского портфеля.

   Он, не выражая эмоций, поприветствовал полупоклоном Вильгельма, а потом, оглядевшись по сторонам, подошел к стоящему у стены письменному столу, и положил на него свой портфель. Щелкнули замки, и на свет божий появился ноутбук – так люди из будущего называли свой прибор, с помощью которого можно было выполнять множество разных действий, и показывать на его экране фотографии и фильмы.

   Антон нажал на какую-то кнопку, и на поднятой крышке ноутбука появилось изображение гигантского флагманского корабля русской эскадры, с которого взлетал их летательный аппарат необычной формы. Кайзер, увидев эту фотографию, охнул.

   – Фридрих, что это? – изумленно спросил он. – Неужели это тот самый корабль, с которого взлетают те самые чудовищные аэропланы, наносящие страшные потери нашим войскам?

   – Да, Ваше Величество, – это тот самый корабль, – ответил я, – он называется авианосцем и носит имя адмирала Кузнецова. К сожалению, я не знаю такого русского адмирала.

   – Николай Герасимович Кузнецов командовал нашим флотом в годы войны с гитлеровской Германией, – неожиданно вступил в нашу беседу Антон, – в честь него и назван наш флагман.

   Кайзер резко повернулся в сторону Антона. – Как вас зовут, молодой человек, – спросил он, и откуда вы так хорошо знаете немецкий язык.

   – Мое имя – Антон, фамилия – Круглов. Я специалист по связи, звание мое – старший прапорщик. А немецкий я знаю потому, что родился и вырос в Берлине. Здесь служил мой отец, майор Советской армии.

   – Так вы не немец? – удивился кайзер, – и как ваш отец мог служить в Берлине? И еще – что это такое – Советская армия?

   – Ваше Величество, – ответил Антон, – после поражения Германии во 2-й мировой войне, появятся две Германии. Одна из них будет союзной России, которая получит новое название – СССР. В ней будут стоять гарнизоны Советской армии, или, иначе говоря, Русской армии.

   – Вторая мировая... – растерянно сказал кайзер, – значит, эта война не станет последней? Бедная моя Германия... Ее оккупируют победители... А как закончится эта война в вашей истории?

   Антон, ни слова не говоря, сделал пальцами несколько движений на панели ноутбука, и на экране появились кадры хроники, снятой в ноябре 1918 года. Я меня сжались от злости и ярости кулаки, хотя я уже видел эти кадры.

   А бедный кайзер растерянно смотрел на то, как в его Берлине бесновались толпы мятежных солдат, как он бежал из страны, отдав свою шпагу на границе с Нидерландами голландскому пограничнику. Далее было подписание перемирия в Компьене, и вершина позора – Версаль.

   Сухой голос диктора на немецком языке комментировал происходящее. Когда дело дошло до перечисления статей Версальского мирного договора, кайзер не выдержал.

   – Остановите! – закричал он, – закрывая глаза своей здоровой правой рукой, словно ребенок, увидевший что-то страшное. – Я не могу это видеть! Это ужасно!

   Антон снова что-то сделал пальцами на панели, и изображение исчезло.

   Кайзер устало опустился в кресло. Голова его дрожала, по щекам текли слезы. Я готов был с кулаками наброситься на Антона, в то же время понимая, что он не при чем, и лишь показывает правду, горькую правду, без прикрас.

   Посидев немного, Вильгельм поднял голову, и глядя в глаза Антона, спросил его, – А что было дальше?

   – Дальше, Ваше Величество, Германия была унижена и обескровлена. На волне этого унижения появилась новая сила, во главе которой стал немецкий ефрейтор австрийского происхождения Адольф Гитлер. Он в 1933 году придет к власти с помощью фельдмаршала Гинденбурга, который будет президентом Германии, а потом поведет страну к новой войне и к новому поражению. Погибнут десятки миллионов человек. А восточная часть Германии будет оккупирована русскими войсками, и на этой территории будет создано государство, которое станет союзником России. Кстати, переговоры между главами держав-победительниц произойдут летом 1945 года в этом самом дворце...

   – А потом? – спросил кайзер, глядя на Антона покрасневшими глазами.

   – А потом мы уйдем из Германии, и расколотая страна снова объединится. Правда, далеко не все немцы будут рады этому. Впрочем, это совсем другая история...

   Скажу прямо, мне, человеку, который родился и вырос в Германии, и которому эта страна так же дорога, как и Россия, не очень бы хотелось, чтобы все произошедшее в нашей истории повторилось и сейчас. Для того я и здесь. В моем распоряжении радиоаппаратура, с помощью которой можно будет связаться с командующим нашей эскадрой адмиралом Ларионовым, главой советского правительства Сталиным, и обсудить с ними все вопросы прекращения войны на Востоке, которая не сулит Германии победы, а в случае ее продолжения, принесет лишь дополнительные жертвы и разрушения.

   – Ваше Величество, – я бы хотел попросить вас предоставить мне помещение, желательно, в верхних этажах этого дворца. Там я разверну свою аппаратуру. Ну, и неплохо было бы выставить охрану, чтобы те, кому это не надо, не совали свой любопытный нос не в свое дело...

   – Хорошо, Антон, – кивнул Вильгельм, – Спасибо вам за сочувствие к нашей стране и нашему народу, – потом кайзер взял со стола колокольчик, и позвонил. Вошел его адъютант.

   – Курт, надо найти для этого господина подходящее помещение на последнем этаже дворца, перенести туда его багаж, и выставить возле этого помещения надежную охрану. И никого – ты слышишь, – никого туда не допускать, кроме меня и вот этого господина – он указал на меня. – Это мой приказ!

   – Яволь, – щелкнул каблуками адъютант. И, дождавшись, когда Антон упакует в свой портфель ноутбук, вместе с ним вышел из кабинета.

   Кайзер устало повернулся ко мне. – А теперь я слушаю тебя, Фридрих, – что ты сам думаешь обо всем этом?

   – Ваше Величество, – сказал я, – мне довелось пообщаться с пришельцами из будущего, в том числе, и с командующим эскадры адмиралом Ларионовым. Могу сказать вам лишь одно – они готовы прекратить войну. Их условия мирного договора, с моей точки зрения, вполне почетны, и не могут унизить Германию. Такого же мнения и адмирал Тирпиц.

   Кроме того, они совсем не против того, чтобы мы продолжили войну на Западе. Как мне кажется, своих бывших союзников по Антанте они ненавидят еще больше, чем нас. Адмирал Ларионов сказал, что Германия и Россия вполне могут дружить, взаимно дополняя друг друга. Конечно, будут и противоречия, но их можно будет решить, как говорят русские, "полюбовно", то есть, найдя устраивающий обе страны компромисс. Словом, это похоже на то, что говорил еще до этой проклятой войны царский сановник Дурново.

   Но кое-кому из вашего окружения, Ваше Величество, прекращение войны с Россией явно не нравится. Я назову фамилии фельдмаршала Гинденбурга, генералов Людендорфа и Гофмана. Да и еще некоторые другие генералы из высшего командования нашей армии явно или тайно стараются сорвать начавшиеся между Россией и Германией переговоры.

   В Стокгольме адмирала и главу русской делегации, полковника Антонову, пытались похитить агенты британской разведки. Они были уничтожены группой прикрытия фрау полковника, но адмирал при этом получил тяжелое ранение. Также русские взяли живьем одного из нападавших, оказавшегося английским офицером. Они доставили его на свой флагманский корабль и допросили в моем присутствии, причем, сделали это так, что, по моему мнению, ни один человек в мире не смог выдержать их методов допроса.

   Британец рассказал, что информацию о начале наших переговоров передал кто-то из высших чинов германского Генштаба. Это предательство...

   – Доннерветтер! – воскликнул кайзер, – действительно, это подлый удар ножом в спину. Надо обязательно найти и уничтожить этого мерзавца!

   – Да, Ваше Величество, – сказал я, – чем раньше мы вычислим этого иуду, тем лучше. Перед самым моим отлетом с русского флагманского корабля, адмирал Ларионов сообщил мне, что по данным их разведки на участке фронта в районе Риги фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф готовят авантюру. Он считает, что целью этих господ – сорвать начавшиеся переговоры и попытаться прорвать русский фронт и двинуться на Петербург.

   Но, ни Гинденбург ни Людендорф не знают, что их ждет... Если русские уже знают, то снова повторится Эзель. Это будет новая катастрофа, новая бессмысленная гибель десятков тысяч наших солдат и офицеров. Они не представляют даже, что смогут натворить эти русские из будущего!

   Кайзер с хмурым лицом выслушал мой, несколько затянувшийся монолог. Он задумчиво потер подбородок, и сказал, – Фридрих, я, к сожалению, уже не могу чувствовать себя хозяином даже в своей Ставке. Дело дошло до того, что какой-то сопливый мальчишка-адъютант решает, кого допустить ко мне, а кого – нет.

   Увидев мой озабоченный взгляд, кайзер успокоил меня, – Нет, Курту я доверяю полностью. А вот другим...

   Фридрих, ты пока посиди здесь, а я почитаю письма, которые прислали мне командующий русской эскадрой, и новый правитель России. А потом мы вместе с тобой подумаем над тем, о чем нам говорить с русскими во время переговоров по радио...

   И кайзер ловко стал вскрывать конверты ножом для разрезания бумаги. Достав письмо русского адмирала, он погрузился в чтение...

   31 (18) октября 1917 года. Вечер. Лифляндская губерния, станция Венден.

   Генерал-лейтенант, барон Густав Карлович Маннергейм.

   Низкое серое небо висело над станцией и обещало, может обычный противный осенний дождь, а может быть, и первый в этом году снег Оглушительно кричали рассевшиеся на голых ветвях вороны, догорал в поле искореженный остов германского разведывательного аэроплана «Альбатрос».

   Мы прибыли сюда и приступили к разгрузке еще утром. Было тревожно. Стало известно, что, несмотря на перемирие, германцы в любой момент готовы начать наступление на Петроград. Следом за нами в эшелонах двигалась и бригада Красной Гвардии. Тогда я еще не верил в ту силу, которая в любой момент готова была обрушиться на врага, и воспринимал слова Его Высочества Михаила Александровича о гостях из будущего, с иронией и скепсисом.

   Меня не убедила даже та машина, на которой мы с Александром Васильевичем всего за час доехали из Питера до Гатчины. Ну, машина, ну быстрая, и что тут такого? А то, что ее формы не похожи на привычные мне – так может делал ее для себя какой-нибудь оригинал-миллионер, а большевики, ее экспроприировали. Любят они такие словечки, что честный швед, пусть и хорошо говорящий по-русски, выговаривая их, может сломать язык.

   Первое что меня смутило, эти три больших броневика, каждый на восьми огромных черных колесах, приданные "для усиления" кавгруппе Михаила Александровича. Их я увидел уже при разгрузке. В нашей армии броневики, они своими манерами похожи на балерин-примадонн. Такие же хлипкие и капризные. Чуть грязь, или бездорожье – встают, как вкопанные и только трактором их можно вытащить из лужи.

   А тут, я как будто заглянул краем глаз в какой-то другой мир, на какую-то другую войну. Солдаты в пятнистых маскировочных куртках ловко откинули борта платформ, и огромные многоколесные машины урча моторами мягко, не подберу другого слова, слезли на перрон, несмотря на почти полуметровый зазор между ним и краем платформы. Да и сами машины, и сопровождающие их солдаты, одетые в мешковатый мундиры – комбинезоны, которые у них назывались "камуфляжкой", вооруженные короткими автоматическими карабинами, были какими-то совсем "не нашими".

   Легко, будто на цыпочках, спустившись с железнодорожного откоса, бронированные машины замерли, замаскировавшись в придорожном кустарнике. Стволы их огромных пулеметов теперь смотрели в сторону дороги, по которой к нам могли пожаловать германцы. Когда я подошел к его Императорскому Высочеству, ему рапортовал взводный командир "пятнистых", со странным званием "старший прапорщик". Броневики и их команды, были прикомандированы к Михаилу Александровичу. Выслушав распоряжения его Императорского Высочества, старший прапорщик, козырнул, сказал, – Есть, товарищ генерал-лейтенант, – и, повернувшись кругом, пошел туда, где его люди уже растягивали над броневиками маскировочную сеть.

   – Ты подумай только, Густав Карлович, – удивленно качая головой сказал Его Высочество, – тоже Романов, но не родственник...

   – Велика Россия, – ответил я, – и Романовых в ней, наверное, все же больше чем Маннергеймов.

   – Да, наверное, – ответил Михаил Александрович, о чем-то задумавшись, потом тряхнул головой и добавил, – Ты, Густав Карлович ничего такого не подумай, но ведь до самого последнего времени мне казалось, что все уже кончено. Ну, еще день, ну два, ну месяц, ну полгода... В общем, все, конец.

   Я ведь историю как-никак помню, и знаю, что санкюлоты делают с Бурбонами. А тут – раз, и все поменялось. Снова конь, палаш, я снова командую, и эти команды выполняются. Все это не во сне, когда просыпаешься со стуком сердца у горла, и понимаешь, что то, что сейчас было, это опьянение атакой, свист пуль, топот копыт – это всего лишь сон, морок, счастливый мираж...

   Тут я решился задать Великому князю один вопрос. Но, едва я произнес, – Ваше Императорское Высочество... – как Михаил Александрович, прервав меня, сам дал ответ на невысказанное мной.

   – Нет, Густав Карлович, больше никакого Высочества, – сказал он, нервно дергая щекой, – умерло Высочество, когда ошалевшие от жажды власти политиканы отняли ее у моего брата под дулами револьверов аки ночные тати. До недавнего времени я был лишь гражданином Михаилом Романовым, существом никчемным и никому не нужным. А теперь есть еще и товарищ генерал-лейтенант Михаил Романов, и этот человек мне нравится, пожалуй, даже больше всех остальных.

   Его никто не заставит прятаться в тылу, жениться на "правильной" супруге, или присутствовать на совершенно неинтересном ему балу. А что же касается "товарища", скажу тебе, что чувствую принятым себя в некий могущественный рыцарский орден. Не морщись, Густав Карлович. Эти "товарищи" совсем не те, что были всего месяц назад. А их Сталин ничем не похож на жалкого болтуна и фигляра Керенского, и даже на прожектера Ульянова.

   Он, и его янычары, гвардейцы, чем-то похожие на преторианцев из будущего, сметут любого, кто будет мешать их планам. Сейчас им нужно чтобы мы с братом были на их стороне. В случае нашего правильного поведения это "сейчас" станет вечным, а мы сможем участвовать в восстановлении того, что когда-то было Российской Империей. Нам хотят показать – как надо было управлять Россией.

   Кстати, Сталин решился еще на одну вещь, на которую не хватало духу моему брату. Он объявил монополию внешней торговли, и монополию на торговлю хлебом внутри страны. Вот так вот, учись Густав Карлович, с каждым шагом "товарищи" приобретают сторонников, и уничтожают врагов. Германский флот у Эзеля, Керенский, большевистские "бешеные" во главе с Троцким и Свердловым, Гучков, теперь хлебные спекулянты... А ведь прошел только месяц Что же будет дальше?

   Вздохнув, Михаил Александрович отвернулся в другую сторону. Пока мы с ним беседовали, станция потихоньку оживала, наполняясь тот суетой, которая обычно бывает на фронте. Казаки и текинцы выводили из вагонов и седлали лошадей. Конское ржание, крики, разговоры, торопливо выкуриваемые цыгарки. Все было, как в Гатчине, но с обратным знаком, там была погрузка, а тут разгрузка. Текинцы, лишь сев на коней, тут же взяли станцию в кольцо дозоров, никого не выпуская за посты. Казаки собирались немного дольше. Вот мимо нас под уздцы провели несколько легких подрессоренных бричек, запряженных сразу четырьмя лошадьми. К моему изумлению, на барском месте, с достоинством, расставив колеса, расположились пулеметы "Максима". Я чуть не потерял дар речи, но все пояснил его Императорское Высочество.

   – Вот, смотрите, господин барон, – сардонически улыбаясь, сказал он, – святая простота, ничего особенного: бричка, четыре коня и... пулемет. Наши "друзья" уверяли меня, что в наших условиях это самая совершенная машина смерти, по своей эффективности превосходящая даже наши броневики. Двадцать броневиков я в одном месте собрать не смогу, а эти пулеметные брички, которые казаки называют тачанками – запросто. По грязи броневики не пройдут, а тачанки – легко. У броневика кончилось горючее, и он встал, а коню нужна лишь трава, овес или ячмень. На крайний случай хватит и одной травы. Так что, посмотрим...

   Не успели мы выгрузиться и освободить вагоны, как к станции подошел второй эшелон нашей кавалерийской группы. В нем были только казаки, без текинцев и броневиков. Едва они начали выводить лошадей из вагонов, как со стороны Риги прилетел германский аэроплан. Судя по заостренной форме фюзеляжа, клиновидному хвостовому оперению, и двухместной кабине, это был "Альбатрос" серии "С".

   Помня о негласном перемирии, Михаил Александрович приказал не стрелять в германца. Но немцы решили иначе. Низко пролетев над станцией, аэроплан сбросил несколько мелких бомб, а наблюдатель дал длинную очередь из пулемета. Кто-то охнул, заржала раненая лошадь. Меня откровенно возмутило такое варварство со стороны германцев. Но, что я мог сделать?

   Аэроплан начал разворачиваться для второго захода. И тут я увидел, как пулеметная башенка одного из броневиков начала быстро разворачиваться вслед за "Альбатросом". До цели было примерно полверсты, невероятно много для стрельбы по подвижной мишени. Но на дульном срезе огромного пулемета затрепетало малиновое пламя, и раздался звук, будто какой-то великан разом разорвал полотнище толстого брезента. Тяжелые пули, оставляя за собой легкие дымные следы, подобно густому рою разъяренных ос ушли к цели, и прошили "Альбатрос" от винта до хвостового оперения. Будто споткнувшись в воздухе, тот вспыхнул ярким бензиновым пламенем, и бесформенным горящим комом рухнул вниз.

   Когда к месту падения вражеского аппарата подскакал дозор текинцев, то все было кончено. И летчик и наблюдатель оказались мертвы. Они были убиты еще в воздухе. Пуля пулемета калибром в шесть линий не оставляет после себя раненых. Неприятное зрелище – человек разорванный пополам. Но, не будем об этом. Если нам придется иметь дело с вражеской пехотой, кавалерией или даже легким бронепоездом, то, подобная "шайтан-машина" – так текинцы окрестили бронемашины потомков, может принести много неприятностей германцам.

   Первый эшелон основных сил бригады прибыл к полудню, когда наши разъезды уже контролировали местность на пару верст вокруг, а место у перрона освобождено от порожних вагонов. С ними поступали просто – как можно дальше заталкивали на ветку, ведущую к Риге. Все равно, Венден – это последняя станция на нашей стороне фронта. Если к нам в гости заявится германский бронепоезд, то немцам придется решать, что делать с этой бесконечной пробкой из платформ и теплушек.

   Этот эшелон меня сильно удивил. Два огромных и мощных паровоза серии "Э" тащили за собой не такой уж и длинный состав, состоящий за исключением нескольких теплушек и одного классного вагона, из прочных восьмиосных платформ, которые, насколько я знал, применялись только при перевозке на судостроительные и судоремонтные заводы орудийных стволов главного калибра линкоров. На паровозы было страшно смотреть – они походили на выбивающихся из сил бурлаков, дотянувших наконец свой тяжкий груз вверх по матушке Волге. На платформах стояло нечто, бесформенное и закутанное в брезент. Как только поезд остановился, и под колеса были подложены колодки, десятки людей в черных форменных комбинезонах полезли на платформы.

   Я услышал слово "танки" и с любопытством стал смотреть на происходящее. Мне уже приходилось видеть фотографии бронированных гусеничных боевых машин, которые британцы применяли против немцев на Западном фронте. Когда убрали брезент и спрятанные под ним тюки соломы, то увиденное мною превзошло все мои, даже самые смелые ожидания. Передо мной, стояли огромные боевые машины, которые трудно было назвать иначе, как сухопутными броненосцами. Вооруженные длинной пятидюймовой пушкой, закованные в толстую броню, они были похожи на средневековых рыцарей, готовых легко, играючи, пройти через толпу смердов-пехотинцев, оставляя после себя лишь кучу изрубленных тел. Что им укрепления, замки и города. С легким ознобом я подумал – что со мной могло стать, если бы я попробовал воспротивиться этой силе, и принял бы предложение Энкеля и Свинхувуда. Прошу прощения за каламбур, но стать врагом этих людей, не пожелаешь и врагу.

   От раздумий меня отвлек, окликнувший меня Михаил Александрович, – Густав Карлович, познакомься, это мой хороший знакомый – полковник Вячеслав Николаевич Бережной. Кроме всего прочего, сейчас он мой командир. Помнишь, я тебе о нем много рассказывал?

   Полковник Бережной был невысок, худощав, серые с проседью волосы были коротко подстрижены, а серо-стальные глаза пристально посмотрели на меня. Он не сказал в мой адрес ни слова, но на душе у меня стало как-то... Зябко, одним словом. Видимо, он хотел мне что-то сказать, но передумал. По манере держаться было ясно, что полковник – старый вояка. Неудивительно, что генерал-лейтенант Михаил Романов безоговорочно подчинялся ему. Этот человек знал, ЧТО НАДО ДЕЛАТЬ.