Текст книги "Иркутск – Москва"

Автор книги: Александр Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Но в данный момент, пусть пока и при старой структуре, и при наличии на ее вершине явного «профранцуза» Алексея Александровича, от его протеже и посредственности у себя над головой – Авелана – Петровичу избавиться удалось. При этом «объехав на кривой кобыле» и Александра Михайловича. По уши погруженный в проблемы доставки императорской гвардии на Дальний Восток и обратно в должности командующего транспортным конвоем Гвардейского экспедиционного корпуса, помешать назначению Дубасова этот ушлый деятель не смог.

Понятно, что Федор Васильевич и сам по себе был фигурой гораздо более сильной, чем Авелан и Сандро вместе взятые. К тому же, он получил право личного доклада Императору без обязательного присутствия при этом главноуправляющего, и был переименован по должности в Морского министра… На первый взгляд, это все мелочи. Но на самом деле, – начало тектонического сдвига. И самое главное: был преодолен момент инерции. Однако, для приведения в полное соответствие требованиям времени и принципу целесообразности схемы, умещающейся на единственном тетрадном листке, Петровичу нужны были и послезнание, и дополнительная информация, и готовность пожертвовать на благое дело анкерок-другой испорченной крови с километром нервного волокна. Которое, кстати, паршиво восстанавливается…

И как раз дополнительной информации он и намеревался дожидаться от Луцкого, Дукельского и Костенко. Точнее, от тех офицеров в морских ведомствах трех держав, с которыми его посланцы сумеют задружиться. Ведь одно дело иметь перед глазами схемы систем управления флотами и морским строительством в интересующих странах, они-то у Петровича были, но совсем другое – изучить живые мнения и замечания изнутри этих систем. Для объективного понимания всех их достоинств и недостатков. Лишний раз наступать на грабли, да еще чужие, желания не было.

* * *

Ничего экстраординарного на обеде у немцев не произошло. Объяснения Руднева о «сердечной» причине ЧП с Костенко были всеми тактично приняты. Отсюда мораль: если вам приходится врать, делать это надо с умом. Или иными словами: ври, ври, да не завирайся. Ясно, что лейб-медик Гогенцоллернов не обманулся в причине возникновения охватывающей гематомы на шее у нашего корабельного инженера, поэтому делать секрета Полишинеля из его попытки самоубийства Петрович не стал. Лишь попросил общество с сочувствием отнестись к личной драме молодого человека и не допускать дальнейшей огласки.

Однако один интересный момент в застольных разговорах он для себя отметил. Причем, касающийся не столько текущих моментов, сколько дел глобальных. Немцы за трапезой активно обсуждали появившуюся в свежих газетах информацию о визите американской манильской эскадры в порты Формозы, а также о поставках на остров продовольствия с Филиппин, оперативно организованных по личному указанию Теодора Рузвельта в связи с неурожаем прошлого года. Островитянам недород грозил голодом, а хозяйничающим на этой китайской территории японцам очередным восстанием аборигенов. И что примечательно: гумпомощь от янки пошла даже несмотря на огромные долги Токио перед американскими банками. Которые, в свете фиаско Японии в войне с Россией, пока еще не ясно было, как и когда будут возвращаться. Но ведь среди провианта к аборигенам запросто могло попасть и что-то стреляющее и взрывающееся, как не так давно кубинцам.

Поскольку янки были кем угодно, только не альтруистами, их подозрительная активность вокруг Формозы, одноименного пролива и пролива Лусон, Тирпицу и его офицерам активно не нравилась. И мотивация их была понятна. Закрепление дружественной России в Маньчжурии и Корее, которые фактически становились тылом колониального форпоста немцев в Циндао, открывало им железнодорожный путь в Китай из метрополии. Теоретически позволяя через год-другой начать ползучую экспансию в сторону эстуария Янцзы и Нанкина. Но для этого желательно не иметь под боком дополнительного конкурента англо-саксонского калибра. А появление американцев на Формозе прямо и недвусмысленно указывало на то, что на уме дельцов из Вашингтона относительно южного и центрального Китая. И как они на самом деле трактуют свою политику «открытых дверей».

Смирится ли с таким вызовом Лондон? Отдельный вопрос. Зато Петрович уяснил для себя, как к таким поползновениям со стороны янки отнесутся в Потсдаме. Чего-либо подобного в известной ему истории он не припоминал. Тем более, что внимание немцев, по идее, должно было крутиться вокруг Марокко, где сейчас на самом деле назревал кризис. Договор «Сердечного согласия» Лондона и Парижа подразумевал в первую очередь размежевание колониальных интересов двух держав в Африке, рецидива Фашоды не желали ни в британской столице, ни во французской. И теперь мсье Делькассе поспешно вознамерился претворить в жизнь некоторые положения этого пакта-междусобойчика. Для начала оформив фактический протекторат Парижа над этим североафриканским султанатом. Во исполнение его решения, Министерство колоний Третьей Республики направило Абд Аль-Азизу IV ультимативные требования о предоставлении преференций банкирам и промышленникам Франции на большей части марокканской территории.

Скорее всего, взвесив все «за» и «против», марокканцы вынужденно согласились бы с требованиями галлов. Поскольку на первый взгляд помощи им ждать было не от кого. Итальянцы и испанцы дали понять, что их дело – сторона, а ухмылки и таинственные намеки британских резидентов убеждали: две великих колониальных державы обо всем уже сговорились. Но прилетело откуда не ждали! Через шесть дней после получения в Танжере французской ноты, германский канцлер Бюлов выступил перед Рейхстагом с резкой отповедью парижанам. Он заявил, что подобные требования недопустимы по отношению к суверенной стране. И поскольку Германия, также как Франция с Испанией, имеет в Марокко свои торгово-промышленные интересы, просто так оставлять такую беспардонность Парижа Берлин не намерен. Над Европой внезапно повеяло порохом. Однако…

Однако, Мир уже изменился. И здесь не произошло двух хрестоматийных событий, о которых Петрович помнил из курса истории. Во-первых, кайзер Вильгельм II никакой «высадки в Танжере» не учинил. И никаких страшных угроз и проклятий в адрес Парижа самолично не выкрикивал. Во-вторых, ни он, ни Бюлов, нигде и никак, ни единым словцом не заикнулись про идею созыва международной конференции для разрешения кризиса вокруг Марокко консенсусом Держав. А вместо стравливающего пары перевода стрелок на рельсы дипломатического решения, в Санкт-Петербург «с кратким рабочим визитом», демонстративно, с помпой и оркестрами на перроне, отбыл начальник БГШ фон Шлиффен с несколькими его генералами и офицерами. После не менее пышной встречи делегации германских генштабистов на вокзале в Российской столице, в воздухе пахнуло порохом еще сильнее…

Но кроме очевидных для Петровича «невязок» с известным ему ходом событий, здесь случилось еще кое-что, только уже из сферы политики реальной, а не публичной. Во-первых, после возвращения генерала Шлиффена из восточного вояжа, в Лондоне так и не дождались зондажа германского посла на тему британского нейтралитета на случай силовой разборки Берлина с Парижем. Что более чем насторожило и Форрин офис, и Букингемский дворец. А во-вторых, в то же время и в том же Лондоне, посол Североамериканских Соединенных Штатов неожиданно затребовал конфиденциальной встречи одновременно и с Премьером, и с министром иностранных дел Британской империи. Американцы ставили вопрос ребром: или кузены закрывают глаза на вопрос Формозы, не продляя с Токио договор от 1902-го года, или Вашингтон задумается о поддержке германской позиции в ситуациях, когда она близка американскому пониманию принципа «открытых дверей».

Конечно, искушенные в политических тонкостях британцы понимали уязвимость Формозы, оказавшейся «плохо лежащей вещью», с учетом нынешней японской военно-морской импотенции. И сами подумывали, как тактично, ловко и, главное, без лишних затрат, решить возникшую проблему в свою пользу, пока на «чемодан без ручки» не позарился кто-то третий. Понятно, что французам сейчас не до него, им и геморроя с Марокко выше крыши. Но… в Лондоне не ожидали, что янки в сложившейся ситуации среагируют так по-боксерски быстро и так по-ковбойски грубо! Хотя, как сказать, «среагируют»? Возможно, усиление своей корабельной группировки в Маниле американцы и проводили с прицелом более дальним, чем простое понуждение России к миру с Японией на приемлемых для себя условиях.

Но британские политики не были бы британцами, если бы в активности младших кузенов на «Формозском направлении» не усмотрели открытия новых перспектив для себя. А именно – редкостную возможность стравить янки с германцами и, может быть, даже с русскими! Подобный шанс – с нейтральной позиции понаблюдать за дракой главных геополитических конкурентов – выпадает раз в столетие или даже реже того. Если такое столкновение произойдет, и сам остров Формоза, и собственный союз англичан с битыми самураями, будут смотрятся мелкой разменной монетой в сравнении с возможным профитом для Империи, над которой никогда не заходит Солнце.

На фоне уникального шанса блекла даже нанесенная американцами обида Британскому Величию: решившись на наглый шантаж – ни о компенсациях, ни о каких-либо вариантах совместного контроля над островом, янки даже не заикались – они тупо желали отбить вложения в прогоревший бизнес мистера Микадо. До британских же затрат и планов им не было никакого дела. Но… обиду можно и нужно было отложить в дальний ящик. До поры до времени, конечно, ведь Альбион никогда, никому, ничего не забывает и не прощает. Британские геополитические интересы на данном историческом этапе требовали сдержанности. А вот когда на мирной конференции по итогам русско-японской войны встанет вопрос Цусимы, поддержка американцами позиции Лондона будет очень кстати.

Дело оставалось за малым. Во-первых, нужно продемонстрировать горячим парням в Вашингтоне готовность уступить в частном Формозском вопросе, сохраняя приверженность договоренностям 1897-го и 1901-го годов о совместном с ними сдерживании Германии и России. При этом, конечно если янки сами о том попросят, – гарантировать благожелательный нейтралитет и всемерную помощь в локализации конфликта, на случай, если вокруг этого китайского острова заварится нечто более серьезное, чем игра мускулами. В конце концов, как и в памятном инциденте у Манилы, кайзер скорее всего включит «задний ход» после первого же выстрела американского сторожевого парохода под форштевень его крейсеру. К тому же они сейчас «друзья» с президентом Рузвельтом.

Во-вторых, надо предельно конкретно разъяснить Санкт-Петербургу: в случае прямого вмешательства русских в этот локальный конфликт, весь «паровоз» последствий окажется на их совести и ответственности. Прозрачно намекнув, чью сторону однозначно примет Лондон в случае фатальной ошибки царской дипломатии. Конечно, нельзя исключать неких тайных договоренностей царя с кайзером. На что недвусмысленно указывало вызывающее поведение немцев в ходе недавней войны. Но твердая и последовательная позиция Британии должна остудить многие горячие головы в Зимнем дворце, а также под их адмиралтейским шпицем. Там-то хорошо понимают: Королевский флот без особых проблем может сделать ту работу, которая оказалась не по силам Того и Камимуре.

А в-третьих, необходимо тонко, чтобы североамериканские кузены не смогли ничего заподозрить, сыграть на германском поле. Воткнув в бычью холку кайзера пару-тройку смоченных уксусом бандерилий наших насмешек. И тогда он сгоряча может решиться побольнее «боднуть» янки под звездно-полосатый зад. А если дело в этот раз дойдет-таки до снарядов, мин и таранов, очень интересно будет понаблюдать за тем, как в итоге вся эта коррида отразится на численном составе как германского, так и североамериканского флотов. Ибо, сказано: «чем их меньше, тем нас больше…» Нет, само собой, «у короля много». Но сохранение двухдержавного стандарта уже года три, как под вопросом.

И, наконец, в-четвертых. Ни в коем случае о планах британской дипломатии не должны прознать в Париже. Поскольку, если мсье Делькассе поймет, что Лондон намерен поставить германцев перед страшилкой большой войны на два фронта, галлы тут же упрутся в марокканском вопросе. И немцы стравят пары на Дальнем Востоке, не разсобачившись вдребезги с нашими североамериканскими кузенами. Это спутает все карты в новой партии Большой игры, нацеленной на жесткую привязку Вашингтона к Англии в качестве союзника в тот момент, когда Великая война действительно начнется.

Но! Она должна вспыхнуть тогда, и только тогда, когда Британская империя будет к ней готова. И когда Лондон сочтет момент ее начала подходящим и выгодным для себя. Пока же он не наступил: адмирал Фишер еще не построил Британии флот из «Неустрашимых», а Россия ломается, словно невеста на выданье, не спеша подписывать «Сердечное согласие».

* * *

Зайти к Костенко Руднев собирался ближе к вечеру. Ужин молодому человеку Чибисов должен был подать отдельно. Раз доктор прописал тому постельный режим, вот пускай и соблюдает пока. У себя в купе. А заодно хорошенько поразмыслит о случившемся. Рецидива юношеской дурости Петрович не опасался: под присмотром Чибисова не шибко-то забалуешь. К тому же бравый боцман проникся к молодому человеку прямо-таки отеческой заботой и пас его конкретно.

И тем удивительнее было после осторожного стука из коридора, в ответ на его дежурное «Да, да! Войдите…», узреть в проеме двери совершенно потерянные, несчастные глаза несостоявшегося суицидника на фоне выглядывающей из-за его плеча обалдело-перепуганной физиономии Чибисова… Немая сцена с участием Костенко удалась второй раз за день. И, судя по всему, выражение лица графа Владивостокского мизансцене вполне соответствовало. Поскольку оба его визитера застыли не в силах издать ни звука, как свежие окаменелости после взгляда в зрачки Медузы-Горгоны. А Петрович…

Петрович в самом деле был чертовски зол. И наконец его прорвало. Рано или поздно это должно было случиться. Вопрос был только во времени, месте и в персоналиях тех, кто удостоится роли громоотвода. Его до печенок достало, что кто-то постоянно – как сегодня, или как позавчера, или как неделю назад – или в каких-то глупейших мелочах, или по крупному, регулярно пытается исковеркать и испохабить все его гениальные планы и расчеты. Как тот, на всю жизнь памятный ему козел-поручик, не проверивший контакты батареи в день пришествия Камимуры под Владик. Ему до полусмерти обрыдло удивляться тому, как периодически не выполняются самые ясные и четкие его указания. Или подчиненные их не так понимают в силу своей общей тупости, или вместо очевидных и логичных действий, которых он ждет, творят черт-те что!

Конечно, он знал кто и по какому поводу сказал крылатое: «других писателей у меня для вас нет». И работать начальнику и командиру приходится с тем человеческим материалом, который у него в наличии. Но он смертельно устал бесконечно винить себя за то, что, мол, сам-де плохо объяснил; не убедился: а верно ли поняли его распоряжение? Ну, а что делать прикажите, если у твоего поручения просто нет вариантов двойного толкования⁉ Вот, как сейчас, к примеру: одному придурку было приказано лежать в постели, а другому – его бдить. И охранять от него же самого…

Короче. Петрович не сдержался… Подробности и фразеологию адмиральского разноса здесь лучше опустить, ибо худлит читают не только бывалые индивиды, потертые жизнью и мужским обществом. Но и дамы. И юноши, неокрепшие еще и не просоленные солью земли, моря и небес. Поэтому, скажем так: граф Руднев был несколько излишне и, пожалуй, даже не вполне оправданно, резок. Как по отношению к находящемуся в смятенных чувствах молодому кораблестроителю, так и по отношению к своему верному, честному и души в нем не чающему ординарцу…

* * *

Разряд бешенства схлынул. И Петрович вновь получил возможность соображать и адекватно оценивать окружающую его действительность. Где гармония и порядок были восстановлены. Вопрос только, как долго этот «созидательный» процесс продолжался, какие методы были использованы и какой ценой достигнут результат? Волна норадреналина смыла все пикантные подробности начисто, как обычно бывает после внеплановой драки… Костенко, пунцовый, как будто рак из кастрюльки, сжавшись в комок, если данное определение вообще применимо к мужчине ростом под метр восемьдесят, сидел в углу купе. Глаза закрыты, пальцы здоровой руки вцепились в колено. Чибисов отсутствовал, как класс…

«Так. Возможно, я наговорил немного лишнего?.. А разве нагоняй они не заслужили?.. В какой-то степени, да. Но чтобы за это – так… Нет, пожалуй, я точно плесканул через край. Как с цепи сорвался. Стыдно Вам, товарищ адмирал, стыдно… Но, что сделано, то сделано. Возможно, кому-то оно на пользу пойдет. Ладно, займемся реанимацией юного джентльмена по второму разу.»

– Владимир Полтевктович, Вы меня хорошо слышите, надеюсь?

– Очень. Хорошо… Ваше сиятельство.

«Наверное, таким тоном отвечают надзирателю в камере смертников на сочувственное „До свиданьица…“ в тот час, когда за тобой пришли…»

– Прекрасно. А теперь очнитесь, пожалуйста. Я не прошу Вас забыть все, что мной было высказано в последние минуты. Но сделать скидку на то, что из-за Вашей утренней выходки у меня никаких нервов уже не осталось, Вы должны.

– Я понимаю, Ваше превосходительство.

– Угу… «Сиятельство… Превосходительство…» Понимает он, понимаешь… Так-так… Вы меня снова выбесить решили? Или что, Владимир Полиевктович?

– Никак нет… – Костенко наконец открыл глаза, в которых читались обреченность, тоска и какая-то мутная безнадега, от чего Петровичу вдруг стало не по себе: «Блин. Я, похоже, бедного парня так унасекомил, что ему реально жить не охота. От такой свистопляски становишься психопатом массового поражения. И, похоже, не ему одному досталось…»

– Очень хорошо, если так… Кстати, а Чибисов мой где?

– Вы его выгнали.

– К себе в купе?

– Нет. Вообще прогнали. Со службы. И отдали приказ убираться… к чертовой матери с поезда на первой же станции. Где доложить старшему воинскому начальнику, что он демобилизован Вашим приказом.

– Чушь какая-то. Мы нигде не вставали, пока я тут с Вами… разговаривал?

– Не помню… – Костенко тяжко вздохнул и выразительно хлюпнул носом.

– Ясно. Володя, Вы посидите здесь пока, подождите меня. Я скоро вернусь. Но не вздумайте мне своевольничать. Просто сидеть, ждать… очухиваться. Я ясно выразился?

– Так точно… Ваше… Всеволод Федорович.

– И поймите: Ваше второе пришествие в этот мир, не есть стечение обстоятельств, а промысел Божий. Ему и нам всем Вы нужны живым и здоровым. Но все вопросы и ответы потом. Мне многое Вам рассказать предстоит. А сейчас я Вас покину ненадолго. Надо перед Тихоном извиниться, уж ему-то точно ни за что досталось на орехи.

* * *

Когда Петрович в разобранных чувствах возвратился к себе после объяснения с Чибисовым, Костенко все также сидел на кресле в уголке купе. Лишь взгляд его трансформировался из потерянно-несчастного в вопрошающе-серьезный. Что не удивительно, с учетом некоторых подробностей адмиральского монолога на повышенных, которые граф Владивостокский уяснил из спутанных слов ординарца. Теперь их отец-командующий ощущал себя одновременно маргинальным дерьмом и без пяти минут пациентом психушки.

Потрясающе, какие дикие выхлопы может давать у недостаточно закаленной жизненными коллизиями натуры месяцами накапливающееся напряжение! Конечно, проще кивать на характер и сложившиеся обстоятельства. Но, возможно, дело в том, что по воле Зевеса или профессора Перекошина, Петрович в миг вознесся из протирающего штаны на гражданке «офиспланктона», пусть и с задатками неплохого программера, до командира крейсера? А затем, благодаря собственным авантюризму, патриотизму и еще какому-то «изму», помноженным на азарт детско-юношеского мореманства, угодил под адмиральские эполеты. Но… Но не пройдя перед этим главной школы любого стоящего флотоводца – многолетнего опыта подчинения и командования, от мичмана до капраза. Опыта службы, рутинной работы с коллективом людей, разных по положению и способностям, по мотивации, настроениям, по отношению к делу, к товарищам и к тебе.

Именно этот навык длительного, реального командования на палубе, порождает Нельсонов, Ушаковых и Макаровых. Для которых: «В море – дома!» Затянувшееся же конторско-штабное времяпрепровождение регулярно плодит самодуров, типа приснопамятного тезки Петровича, Зиновия Рожественского, встреча с которым в Питере ему еще предстояла. Но не она пугала, а то, что кое-что из манеры общения сего одиозного персонажа с подчиненными он только что с ужасом открыл в себе, любимом. Страшно подумать, что могло бы произойти, случись подобный нервный срыв на мостике в бою.

А момент, когда что-то подобное начинало накатывать в критической ситуации, был! И если бы не холодная, остзейская рассудительность Стеммана, когда разборка «Богатыря» с отрядом адмирала Катаоки близилась к кульминации, кто знает, как бы повернулось тогда дело? Тут вам не анекдотец про психанувшего хирурга, швыряющего свой скальпель и прочие железяки в разверстое чрево пациента с истерическим воплем: «Ничего не получается! Везите к терапевту!..»

Только сейчас, в свете неожиданного шизозакидона на ровном месте, до Петровича дошло, сколько нервов высосали из него война и ответственность за год с небольшим. Как внезапно выяснилось: он вовсе не Железный Дровосек из породы воинов, про которых говорят «кому война, кому мать родна». То, что постоянный стресс давил на психику лишь неполных пятнадцать месяцев, безусловно, его спасение и удача. Но и после такого, относительно короткого периода испытаний на излом, ему предстоит восстанавливаться. Возможно, долго. Возможно, медикаментозно… Тут и подумаешь, что творилось с душами и разумом миллионов обычных людей, кому война была отмеряна годами. Кому в нашей истории довелось пройти через страшные «пятилетки» мировых мясорубок.

Но на счастье Карпышева/Руднева, в момент первого душевного кризиса рядом с ним оказался Василий Балк. Точнее, подполковник Колядин. И заряда добротной командирской прочистки-прокачки мозга во Владике, после первого облома с Камимурой, Петровичу хватило чтобы «исполнить свой долг перед лицом неприятеля», как пишут в наградных немцы. Но пушки смолкли, и… батарейка села. С искренним удивлением он внезапно осознал, что вот сегодня, сейчас, уже ни за какие коврижки он не согласится встать на мостик супердредноута, чтобы повести российский флот в горнило битвы, типа мега-Ютланда. Что ему тупо осточертело кем-то, зачем-то командовать. И хочется свалить от всего этого, куда глаза глядят…

«Что это со мной, Господи? Перегорел? Сломался? „Война – дело молодых, лекарство против морщин“? Или просто нужен отдых, „привал“? Нет, с такими настроениями ты, Петрович, и „слона не продашь“, и с дядей Алешей не побоксируешь. А черкнуть пару строчек „по собственному желанию“, как пару раз ты решал проблемы ТАМ, тут не получится. Или, может быть, юзнуть старый, проверенный способ? Но тогда Руднева своего потревожу, нарвусь на очередной нагоняй от альтер-эго… Эх, плюнуть бы на все… да, вернуться в Иркутск? Ведь Наталья Ивановна там, их гастроль продлится еще неделю. Друг мой, Наташенька… как же я по тебе уже соскучился! Это просто звиздец какой-то! На людей бросаюсь…»

* * *

– Всеволод Федорович, Вам плохо?..

– Что?.. Кому? Мне плохо? – осторожный вопрос Костенко резко вывел Петровича из столбняка накатившей рефлексии, – Нет Володечка. Мне хорошо.

А про себя добавил едва не сорвавшуюся с языка цитату из школьного анекдота: «Мне плохо?.. Да мне звиздец!! Свинья проклятая…» – Если кто позабыл, это про Винни Пуха, рухнувшего с дуба, после расстрела Пятачком воздушного шарика и задницы алчного до меда медведя-воздухоплавателя – «Вот, скажи-ка на милость, как тебе теперь объяснять, что фраза „загнать клаву в анус без бизнес-геля“ несет в себе некий более высокий сакральный смысл, чем тот, что остался в ваших с Чибисовым головах? Кто же она такая, эта таинственная Клавдия? И на счет вазелина, вы, как пить дать, что-то совсем другое подумали…»

– Я должен перед тобой извиниться, Володя. Прости мне, пожалуйста, этот срыв. И забудь те резкости и глупости, ради Бога. Просто, похоже, нервы ни к черту…

– Всеволод Федорович, Ваше превосходительство… Это все – только моя вина! Что Вы…

– Подожди. Не переводи стрелки. Дай закончить мысль… Ты прекрасно знаешь, что на флоте у меня репутация либерала, если не без пяти минут, как демократа. И знаешь почему: да, я никому из подчиненных мне адмиралов и офицеров не позволяю относиться к унтерам и нижним чинам по-скотски. Не к ним, к людям, как к скотине безгласной, а – по-скотски. Поскольку такое поведение эпохи рабства или неолита, опускает культурного человека, русского офицера, на подлый уровень продавца и покупателя, что был на рынке невольников у средневековых хазар, османов или древних египтян.

Времена дикого барства закончились в России. Баста!.. Кстати, на эту тему, Володя, у меня были жесткие столкновения. Например, с капитаном первого ранга Виреном, ныне покойным. Он меня не понял. Или с контр-адмиралом Бэром, ныне здравствующим. И который, вскоре, я очень надеюсь, получит вице-адмиральские эполеты. Вполне заслуженно, кстати. В том числе и потому, что сделал из наших бесед правильные выводы, – Петрович сделал небольшую, многозначительную паузу, по глазам Костенко убедившись, что его молодой собеседник верно оценил сказанное.

– Это я к тому, что могу объяснить случившийся со мной срыв лишь одним: накопившейся усталостью. Нервы расшатаны войной и будущей неопределенностью. Попробуй-ка на минутку оказаться в моей шкуре: с палубы я перехожу в кабинет петербургского столоначальника. Конечно, «исправлять дела» главы МТК и важно, и ответственно. Только мне предстоит там многое действительно исправлять. А многое – ломать. Через колено. Причем, в тот критический момент, когда флоту и промышленности предстоит создание новых, гораздо более сложных, чем нынешние кораблей, модернизация верфей и завязанных на них производственных цепочек.

И ты, голова светлая, должен понимать, что противник там мне противостоит покруче, чем Того и вся его самурайская братия. Конечно, японцы, они тоже серьезные господа оказались, но в столичных-то умников из двенадцатидюймовки не выпалишь и в тамбуре вагона не пристрелишь… Ты же не подумал, что это я всерьез тебе и Тихону говорил?.. Нет? Вот и слава Богу. Кстати… Куда ты дел ту бумагу за подписью офицера ИССП, которую я тебе дал прочитать?

– Съел я ее… Всеволод Федорович.

– Э… Как это? То есть…

– Да. В буквальном, прямом смысле. Порвал и проглотил. Чтобы…

– Стоп. Ты, что же, в самом деле подумал, что я с тобой начал разговоры водить, чтобы потом припереть к стенке и сдать под суд?

– Ну… Да, конечно…

– Володечка… А Вам не кажется, что из нас двоих Вы еще больше ненормальный, чем я? Хотя, если вспомнить про Вашу попытку самоубиться… Вы хоть подумали, что это бумага строгой отчетности? И мне такой нагоняй будет, что… Хотя, про что это я? Я ведь для Вас сатрап царский, душитель народной свободы. Так, поделом же мне, дракону! Это же я таблички на входах в парки «Собакам и нижним чинам вход воспрещен» прикручивал? Не так ли?.. Что? Молчите?..

Нет, в сравнении с Вашим способом разрешить возникшую коллизию, это сущая мелочь, конечно. Тем паче, что Вы, сунув в петлю башку, решали вопрос куда большей государственной важности. Однако же, для меня данная мелочь чертовски неприятна… Удивлены? А чему больше? Что у адмирала Руднева из-за пропажи оперативного, грифованного документа Конторы возникнут траблы, или не понимаете, чего такого важного может быть для Российской империи в Вашей гибели? Разъясню, не вопрос! По обеим позициям.

Офицеры ИССП не потому имеют при своих званиях на две строчки вверх в Табеле о Рангах, что они такие крутые, или так им Государь подмаслить жизнь хочет, как своим главным охранителям. А потому, что их уровень ответственности и близко не сравним с общевойсковым или флотским. Им меньшими силами – гораздо меньшими, чем у вооруженных сил – приходится противостоять натиску внешних и внутренних врагов России, ведущих против нее непримиримую борьбу не от кампании до кампании, а постоянно. Каждый год, каждый день, каждый час. Борьбу вооруженную, информационную, идеологическую, экономическую.

Причем, внешние враги нашей страны активно инвестируют во внутренних. Поскольку наши господа профессиональные революционеры у кого-то должны получать денюжку на безбедную жизнь и свое творчество. Поэтому и ведут борьбу они не с «кГовавым рЭжимом загнивающего самодержавия», а с нею самой, с Россией, и с ее народом в глобальной мировой конкуренции держав и народов за право на жизнь. А в этой схватке, как показывает нам история, все средства хороши. В ней «белых и пушистых» не бывает.

А кто является средством, пушечным мясом, для достижения целей профессиональных революционеров и их кукловодов? По глазам вижу: понимаете. А по щекам – что совесть у Вас в наличии. И это хорошо. Но прежде, чем поговорить о Вас, друг мой, дополню Вам, для понимания, почему на меня кое-кто точит зуб, как на «либерала и тайного якобинца». Между нами: Государь Император принял недавние судьбоносные для России решения отнюдь не под нажимом террористов, забастовщиков, бандитов-экспроприаторов, агитаторов и их заграничных спонсоров. Он их принял после того, как в его ближнем кругу неожиданно появился один интересный человек… Вы не в курсе: кто он такой, и откуда прибыл в Зимний?

– Банщиков. И не я один, весь флот знает.

– Вот те, на! А я-то думал, что открываю Вам великую тайну! – Петрович задорно расхохотался, глядя на улыбающегося в ответ Костенко, – Володя, разве Вам не ясно, что иногда одной и той же цели можно достичь разными способами?

– Я понимаю.

– Понимаете? Серьезно?.. Так зачем же Вы продолжали переписку с теми, чьи главные программные требования, кстати, действительно важные для нас, для страны, для народа, уже выполняются государством и властью? А они в ответ упорно высасывают из пальца новые поводы для оправдания террора и актов массового неповиновения, как это имело место с шествием небезызвестного попа-расстриги Гапона? Вам это не кажется… несколько странным?

– Я отказался войти в центральный комитет ПСР в армии и на флоте, не говоря уже про собственно Боевую организацию партии, на тему чего имел объяснения с Борисом Викторовичем еще во время подготовки к тихоокеанскому походу. Если моя корреспонденция перлюстрировалась, ИССП и полицейский департамент должны были это знать. Я отправил письмо с окончательным отказом Николаю Сергеевичу Тютчеву на второй день, как мой «Наварин» пришел во Владивосток от Мариан. Еще до того, как Михаил Александрович зачитал перед Флотом Манифест Императора. И до того, как стало ясно, что позорящий нас пережиток средневековья, иудейский вопрос, будет в скором будущем навсегда закрыт.