Текст книги "Иркутск – Москва"

Автор книги: Александр Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

– А что мне остается? Или, может быть, мне в ножки упасть… Вам? – холодно осведомилось Альтер-эго, – Надеюсь, Вам понятно, почему такого никогда не произойдет?

– Стало быть, жить в мире и согласии мы не желаем… Мы унижены и оскорблены этим хамоватым, похотливым юнцом из будущего. Он, правда, выиграл для России войнушку, которую вы, хроноаборигены, талантливо прокакали, да так, что в итоге страну довели до трех революций и всеобщего братоубийства. Но это все фигня! Главное, кто с моей женой спать будет… Поистине чудовищная проблема. Стоящая путевки в психушку… Охренеть, не встать!

Я Вас не пугаю, Всеволод Федорович. Я Вам честно и откровенно заявляю: рулить нашей общей судьбой намерен я. Ныне и впредь. Не только потому, что первенствую над Вами, так сказать, «технически», в общей тушке. Но и потому еще, что Вы своей судьбой прямо-таки замечательно порулили после ультиматума адмирала Уриу. А вот останется ли у Вас право совещательного голоса или нет, сие полностью от Вас зависит.

– И опять сплошное «Я, Я, Я…» Гордыня-с, молодой человек. Смертный грех. Высоко взлетите, больно будет падать.

– А кто сказал, что я идеален? Тем более для вашего века условностей, приличий и кастовых предрассудков? Вовсе нет. И многому был бы рад у Вас поучиться, но понимаю, что Вам это без интереса.

– Господи… Какой еще совещательный голос⁉ Как именно – поучиться? Вы тут… в моей голове, то есть, уже больше года, но так ничего и не поняли, касаемо моего состояния? Да, если бы у меня было время и возможность переживать все безрассудства и пошлости, Вами моим именем и телом творимые, я бы давно лишился рассудка! Чем все это закончилось бы для Вас лично, и для спасаемого Вами Отечества, понятия не имею.

– Э… Как это?..

– Да, вот так-с… Напугал он меня одиночкой в черепной коробке! Вам разве не понятно до сих пор, молодой человек, что моя душа и мой рассудок вполне нормально существуют, общаясь с вашими, лишь в состоянии жесточайшего похмелья? Вы удивлены? Возможно, что у Лейкова, Балка и Банщикова с их… с их конкистадорами как-то иначе. Но в нашем случае дело обстоит именно так. Все же прочее время я воспринимаю Ваши выходки как челюсть под кокаиновым дурманом выдирание зуба, или же как некий дикарь, опоенный шаманским зельем, который бездумно улыбаясь, позволяет уложить себя на жертвенник.

– Но, позвольте, Всеволод Федорович, ведь когда…

– Когда Вы творите уж полные непотребства, возможно, Вам даже слышен некий протест моей души. Но ни поменять что-либо в Ваших действиях, ни пережить по-человечески душевные муки от этого, я не способен… Лишь постфактум я могу Вами содеянное вполне осознать и Вам высказать, в такие моменты, как сейчас. А поскольку Вам от меня, по большому счету, все равно ничего не нужно, идея про трезвый образ жизни мне видится не пугающей, а спасительной. Возможно, что для нас обоих. По крайней мере, я смогу так дотянуть до нашего естественного конца, избежав умопомешательства, которое для Вас тоже плохо кончится. А уж потом, там, на суде Божьем, пускай наши души рассудят по справедливости.

Но все-таки… Прежде, чем мы закончим нашу содержательную беседу, позвольте поинтересоваться, что криминального я натворил в бытность на Вашем месте? А то все намеки, намеки… Не считаете уместным объясниться?

– Если Вам этого хочется, извольте. Вы вышли биться с японской эскадрой. Два вымпела против дюжины. Это было по-русски. Да! Это было геройство, которое оценили все. И свои, и враги, и нейтралы. А дальше… Практически не причинив урона неприятелю, Вы посадили свой побитый «Асамой» крейсер на отмель, чудом с нее сошли, и вместо продолжения боя до последней возможности, вплоть до тарана, настояли перед офицерами на возвращении на рейд, где и потопили «Варяга», а затем взорвали «Корейца». Крейсер японцы впоследствии отремонтировали и ввели в состав своего флота.

– Очевидно, дело было проиграно, раз прорыв не удался. Оставалось или покусать неприятеля, или спасти моих людей. Я выбрал второе тогда, и в подобных обстоятельствах выбрал бы сейчас. Это разумный и ответственный выбор командира. И это не позор, не капитуляция. А в то, что наша великая Россия, имея несравнимо большую армию, проиграет каким-то самураям Маньчжурию и Корею, я никогда бы не поверил. Мой корабль должны были поднять и восстановить после окончания войны мы, а не японцы… Чем еще Вы хотите меня укорить?

– Тем, что по Вашему примеру Небогатов тоже решил спасти его людей. И сдал после боя в Цусимском проливе японцам четыре броненосца.

– Господи, помилуй… Невозможно…

– Теперь невозможно. Согласен. Но давайте все-таки про Вас. Зимой 1905-го в стране шло предреволюционное брожение, начались спровоцированные анархической агитацией, сепаратизмом малороссийского еврейства и стоящими за всем этим шабашем британскими, японскими и американскими интересами, выступления на флоте. От выдвижения политических требований «по команде», до открытых мятежей, в чем особо «отличились» черноморцы. Во вверенном Вам 14-м Экипаже, из которого комплектовался новейший балтийский броненосец «Слава», также случилось возмущение, но решительно подавить его Вы отказались. После чего были отправлены в позорную отставку. Чем поломали судьбу себе и сыновьям, а жену довели до нервного истощения.

– Да, это тягостно… Но и сейчас я не стал бы стрелять в моих матросов.

– И Вы оказались не одиноки в своем человеколюбии. Результат: три революции, цареубийство, гражданская война после мировой, проигранной нами германцам. Несколько миллионов трупов. Плюс вдвое больше калек. Плюс тотальный разор всей страны. А еще – потеря Финляндии, Прибалтики, Бессарабии и кой-чего еще, так, по мелочи. Включая Польшу и весь золотой запас государства. Но это так, для начала, для разминки. Дальше пошло «веселее»… После нелепого, позорного проигрыша Японии пустяшной, по сути колониальной войнушки на дальних задворках, Россия рухнула в самый кровавый и трагичный век своей истории. Потеряла Малую и Белую Русь, ушла из Средней Азии, Маньчжурии, лишилась Тифлиса, Баку. И под баланс – больше тридцати миллионов погибших.

– Непостижимо. Ужас какой-то. Кара Божия сие есьм. Значит, прав был отец Иоанн… Остается лишь надеяться, что у Вас, Владимир Петрович, и у Ваших товарищей, получится нечто лучшее, чем у нас… Пожалуйста, извините мне недостойные мысли на ваш счет. Да будет Господь Вам в помощь.

Что же касается моей дорогой Машеньки… Она – золотая женщина и прекрасная мать. Она всем сердцем и душою любит своего мужа. Так, как Вам, в вашем сумасшедшем будущем, даже и не снилось, наверное. Любовью чистою и верной… Не обижайте ее, Христа ради. Будьте милосердны! Будьте же человеком…

– Буду… Вы можете не беспокоиться на данный счет, Всеволод Федорович. Семьи Вашей я не разрушу… – выплеснутая на Петровича единым махом огромная душевная боль прогнала хмель, оставив после себя зияющую раной пустоту и ворох вопросов, ответы на которые ему пока не известны, – Что же касается Вашего нынешнего положения, постараюсь впредь аккуратнее относиться к алкоголю, чтобы не причинять Вам дополнительных страданий. Думаю, так будет правильно, Вы согласны?.. Вы согласны, Всеволод Федорович?… «А в ответ тишина. Он вчера не вернулся из боя…» Вот и поговорили.

* * *

Сеанс общения с Альтер-эго вышел содержательным и отягченным определенным обязательством. Однако, поразмышляв под ритмичный перестук вагонных колес о превратностях судеб человеческих, Петрович пришел к выводу, что выбора-то особого у него и нет. В конце концов, он был слишком многим обязан Всеволоду Федоровичу Рудневу, чтобы посметь отказать ему в естественном желании, так напоминавшем просьбу о последней папироске перед расстрельной командой. Тем более, что перспектив на что-то большее, чем любовные отношения с Тамарой, не просматривалось от слова совсем. Графы и адмиралы на певицах не женятся. Даже лейтенантам из разночинцев и выкрестов тут такое не дозволено-с…

Конечно, времена меняются. Но и годы идут. А нужно еще так много успеть, не улетев в отставку по куда более крутым поводам, чем вопросы банального мезальянса. Поэтому, как учил его в юные годы один весьма смышленый и потертый жизнью джентльмен, остается следовать двум базовым принципам настоящего мужчины. Первый: не знаешь, что делать, ничего не делай. И второй: однажды даденый тебе шанс больше может не представиться, и если не воспользуешься им здесь и сейчас, останешься дураком.

Обдумывая способы поиска баланса между ними, Петрович незаметно задремал. Вывел его из сонного забытья слегка взволнованный голос Чибисова:

– Всеволод Федорович, батюшка, простите ради Бога, но только велено мне, вот, срочную телеграммку для Вас передать. Флаг-офицер господина адмирала немецкого приказали Вас будить, чтобы, значит, бумагу эту вручить, не мешкая.

– Ну, разбудил, так разбудил… – Петрович хрустнул костяшками пальцев, разминая затекшую под щекой правую кисть, – Давай-ка сюда, полюбопытствуем. Что там у кого и где стряслось. Спасибо, и… ступай пока. Позову, если что.

Содержательная часть наклеенной на типографский железнодорожный бланк телеграфной ленты была коротка и лаконична: «Милостивый государь Всеволод Федорович. В Ачинске Вас будут ожидать капитаны 1-го ранга Хлодовский, Гревениц и старший помощник судостроителя Костенко. Конфиденциальными поручениями к Вам. С совершенным почтением, Макаров».

Пока Руднев пробегал текст глазами, Чибисов, козырнув, исчез за дверью, предоставив своего адмирала его мыслям. А поразмышлять было над чем. Хотя в том, что Степан Осипович напомнит ему о себе еще до их возвращения в Петербург, Петрович не сомневался. Деятельная, не терпящая недомолвок натура командующего вариантов не оставляла. К тому же некий демонстративный момент в поведении Макарова на Иркутском вокзале он про себя отметил. В конце концов, Сом знал, кто таков и откуда взялся его флагман авангарда. Согласитесь, но с учетом данной «мелочи», из-за каких-то там немцев или ледоколов, разсобачиться с ним в пух и прах отнюдь не в интересах Макарова. А если брать еще выше – не в интересах их общего дела, флота, не в интересах государства Российского.

– Хм. Пасьянс раскладывается интересно. Итак, Степан Осипович возвращает мне начштаба и старарта, а с ними вместо остальной моей банды, включая будущих адъютантов и флаг-офицеров, шлет за компанию молодого Костенко. Которого перед этим обласкал, оставив при своем штабе. Как я понимаю, как раз для того, чтобы скоренько просчитать варианты собственных «безбронных» изысков для новой программы. Ну, право, очень интересно… Как там было у нас, в «Собаке на сене»? «Сдается мне, что эта ярость таит совсем иное что-то…» Что именно, скоро узнаем, – Петрович проводил взглядом типовой, срубленный из лиственницы вокзальчик Красноярска, – Енисей прошли, стало быть до точки рандеву порядка двухсот верст ходу. Пора приводить себя в порядок.

* * *

Ачинск встречал туманной дымкой, грязью, свежими лужами и весело порхающими над ними, несмотря на отголоски былой непогоды, бабочками-лимонницами. Вдоль железнодорожной насыпи на подносиках широких, изумрудных листьев красовалась золотистыми огоньками цветов мать-мачеха, а разноголосый птичий гам в кронах деревьев служил фоном обычному пристанционному шуму: пыхтению паровоза, скрипу пружин и букс, мерному звяканью молотка обходчика и гулу человеческих голосов.

Сибирская весна вступила в свои права, привнеся оживление и в людскую жизнь. Она отменила тяжелые шубы, тулупы и валенки, дав больше свободы телам, глазам и мыслям: откуда-то доносились девичьи смешки и несколько тяжеловесные для юношеских баритонов шутки. Едва поезд остановился, разношерстная толпа пассажиров второго и третьего классов, гремя емкостями и толкая друг друга локтями, хлынула к кубовой, набрать кипятку. В конце платформы вездесущие коробейники и бабки-торговки бойко на все лады расхваливали свои товары выходящим размяться путешественникам: если проскромничаешь, останешься без прибытка.

Судя по ароматам, местная выпечка была действительно хороша. И с дозволения Руднева, Чибисов не мешкая порысил в конец состава, дабы изучить предлагаемый ассортимент и пополнить свой запас самосада, решительно подвинув по пути замешкавшегося служивого – тут обалдеешь, когда на тебя надвигается кавалер трех Егориев, – стоявшего в редкой цепи солдатиков, огораживающей переднюю половину платформы. Здесь высокородных иноземных гостей и знаменитого на всю Россию адмирала изготовились встречать лучшие люди города с хлебом-солью, в блеске мундиров и пене кружев которых несколько тушевались три фигуры в скромных черных накидках морских офицеров.

«Встреча намбер некст. Вариант стандартный. Так, вот и мои ребята… О, прекрасно! Немцы сдаются сами. Значит, можно и откосить, глядишь, и не вспомнят местные бонзы про флагмана авангарда? Ага! Гревениц меня углядел. Умничка. Так, все правильно: обходной маневр с фланга и в дальнюю дверь…»

– Ну, здорово же, орлы мои молодые! И… тсс-с…! Никаких сиятельств, проходите уже за мной, скорее. А то на очередной привокзальный банкет-фуршет потащат. Как это все надоело уже…

– Не переживайте, Всеволод Федорович. Это мы с бароном по Вам соскучиться крепко успели, а на платформе разговоры все про невиданного заезжего берлинского принца, ведь по пути на Великий Океан германцы Ачинск ночью проезжали. Теперь здесь жаждут его лицезреть, как слона из басни Крылова, – широко улыбнулся Хлодовский, с чувством пожимая протянутую Рудневым руку, – А поскольку господа немцы по собственному почину приняли огонь на себя, вряд ли про Вас до отхода местные вспомнят.

– Слава Богу, коли так. В обиде точно не буду. Если проголодались, сразу говорите, Чибисов подготовился, как положено. Кстати, ваши пожитки у него в отдельном закрытом купе. У меня, между прочим, в распоряжении личный вагон графа Кутайсова, так что разместитесь без стеснения и с комфортом уровня «люкс». Хоть каждому по отдельным апартаментам выделю, если пожелаете. А уж когда увидите, что он нам на дорогу в леднике и подсобке при кухне снарядил…

– Неужто, и омулечек найдется? – картинно сглотнул Гревениц.

– И мороженый, и копченый. Здесь покушаем, и до дому возьмете. Короче, смотрите, определяйтесь кому какое купе. Мои «нумера» вот тут, а дальше все свободно.

– Всеволод Федорович, а дозволите, если мы с бароном вместе поселимся? Мы не все обсудили и обобщили для большого отчета. Да, и просто поболтать на ночь, если сон не идет…

– Да, ради Бога, вместе, значит вместе. Будущего же главного конструктора флота российского вы, стало быть, обрекаете на гордое одиночество? – Петрович с хитрым прищуром смерил взглядом конфузливо зардевшегося Костенко, скромно стоящего позади рудневских штабных – А что Вас смутило, мой дорогой? В Ваши-то годы, да с Вашими-то достижениями после окончания Корабелки, да с протекцией самого Макарова, да с благоволением Дубасова, Бирилева и Кузьмича, Вы несомненно имеете выдающиеся шансы пойти далеко в кораблестроении. Не зря Шотт велел Вам, четырнадцатилетнему мальчику еще, стройку «Святителей» и «Победоносца» в Севастополе в 1895-ом показать, ох, не зря. Думаю, не столько уговоры Вашего отца тут сказались, скорее Александр Эрнестович еще десять лет назад правильно понял блеск в Ваших глазах. И разглядел, что должно… Главное, Вы только поменьше думайте про политику в свободное время. Если не о кораблях, так о девушках… И что такого смешного я сказал, а, Владимир Евгеньевич?

– Виноват! – картинно вытянулся Гревениц, – Ничего-с…

– Вот то-то. Вы у нас вниманием прекрасного пола никогда обделены не были, мой дорогой барон. А нынешняя молодежь стеснительная пошла. Может, даже не знает пока, как к иному форту в юбке подступится…

Все отсмеялись. Хотя по слегка обалдевшему выражению лица молодого Костенко было ясно, что от адмирала Руднева столь точного знания нюансов юношеской биографии какого-то заурядного помощника судостроителя, родом из Великих Будищ, что возле той самой, гоголевской Диканьки, он никак не ожидал. Но развивать тему здесь и сейчас Петрович не собирался: всему свое время и место.

– Поскольку Владимиру Полиэвктовичу предстоит до самого Питера тесно общаться не столько с нами, грешными, сколько со схемами и чертежами, а это бумаги, бумаги и еще раз бумаги, ему понадобится не только стол, но и различные прочие подсобные горизонтальные поверхности. Следовательно, персональный номер в его случае это не роскошь, а служебная необходимость. А поскольку у меня может возникнуть соблазн в его картинки заглядывать, поселим-ка мы Вас здесь, мой дорогой, прямо у меня за стенкой. Возражений не имеется, надеюсь? Да! Кстати! Кроме вашего адмирала всем остальным смертным заглядывать Вам за плечо категорически воспрещается, Володечка. Немцы и вовсе не должны догадываться, чем под моим чутким руководством Вы у себя в каюте занимаетесь. Haben Sie mich verstanden?

– Конечно, Всеволод Федорович. Тем более, что и Степан Осипович меня на этот предмет строжайше предупредил.

– Ну, вот и ладушки. Значит, это будет Ваш нумерок, Владимир Полиэвктович. А вот здесь – ваши апартаменты, господа. Чибисов поможет с багажом, и если никаких новых вводных до отбытия не поступит, через полчасика милости прошу ко мне на обед. Перекусим, чем Бог и генерал-губернатор здешнего чудесного края послали. Думаю, сегодня меня германцы не позовут, поскольку я в Иркутске немного простыл, а они инфлюэнцы боятся. Правда, как на счет вас, не знаю… Но, отобьемся, скорее всего. Может быть, вечером на ужин сходите к ним.

* * *

Однако, человек предполагает, а Господь располагает. В роли последнего в данном конкретном случае выступил принц Адальберт. Сам ли он так решил, или с чьей-то подачи, но пришлось молодежь отпускать обедать к немцам: приглашение августейшей персоны является приказом.

Вновь предоставленный сам себе, Петрович смог не только спокойно покушать – кроме разрекламированной Чибисовым с утра куры с бульоном, великолепными также оказались ачинские домашние пирожки, закупленные им у местных хозяек-торговок – но и без лишних помех поразмышлять. Кстати, темы «на покумекать» были заданы интересные: перед тем, как отправиться в вагон-ресторан, где германцы накрывали поляну, Хлодовский и Костенко передали ему два письма. Строго конфиденциальных. И оба от одного адресата. Даже по одному этому факту можно было понять, что Макаров уделяет отношениям с Рудневым особенное значение, несмотря на очевидную для всех свидетелей здоровенную, черную кошку, недавно пробежавшую между двумя адмиралами на иркутском вокзале.

Послание, врученное Петровичу молодым Костенко представляло собой ненадписанный, весьма пухлый, объемный пакет, тщательно запечатанный сургучными печатями штаба ТОФа. Второе письмо ему передал Хлодовский. Оно находилось в обычном почтовом конверте, явно торопливо и не особенно аккуратно заклеенном. Однако, на нем красовалась краткая сопроводиловка, исполненная размашистым, крупным почерком командующего: «Адмиралу В. Ф. Рудневу, лично. От С. О. Макарова». С него-то он и решил начать, полагая, что этот листок или два по своему значению в данный момент гораздо важнее, чем все «железячные» дела, которые, скорее всего, поджидают его в увесистой бандерольке за семью печатями из портфеля Костенко. И не ошибся.

"Милостивый государь, Всеволод Федорович, Друг мой! Надеюсь, могу Вас так величать, поскольку не сомневаюсь в том, что серьезной обиды за резкость мою в Иркутске, на меня не держите. В чем, однако, считаю долгом своим объясниться. Дабы не имелось меж нами впредь недомолвок или любого непонимания, а Вы на будущее смогли бы с чистым сердцем извинять некоторую горячность, мне порою присущую.

Не скрою, известная история с ледоколами нашими новыми была для меня весьма неприятной. Однако, здраво рассудив, должен признать, что по ситуации Вы поступили в высшей степени логично и никоим образом не предосудительно. Ибо я был тогда всецело занят подготовкой военных мероприятий на Востоке, проект Дмитрия Ивановича, в целом, вполне для текущих задач удовлетворителен, самое же решение Государя Императора о постройке одновременно четырех таковых судов, полностью закрывает нынешнюю потребность для боевого флота и судоходства России на десятилетия вперед. И Кронштадт со столицею, и Владивосток, будут круглогодичной навигацией обеспечены, даже Мурман. Возможно, решена будет и важнейшая задача сквозного прохода кораблей и судов вдоль всего нашего ледовитого побережья. Это – главное, а вовсе не мои горячие мечты о Полюсе. За что мой Вам поклон.

Сейчас для меня очевидна и оправданна поспешность с их строительством, как с точки зрения необходимости загрузки верфей крупными заказами при текущей неготовности последних к закладке линейных судов и крейсеров близкого им типа, которые не уступят новым судам Англии и Америки. Не говоря уже о неготовности таковых проектов, при отсутствии единого мнения у начальства морского и государственного на их счет. Некоторые мои идеи в этом смысле будут Вам ясны из чертежей и пояснительной записки, их передаст Вам Костенко. При этом, понятно, это идеи, наметки, но не окончательные решения. Буду с нетерпением ждать Вашего мнения, критики и предложений сразу по прибытии Вашем в Петербург.

Теперь – самое главное. Не сомневаюсь, Вы понимаете, друг мой, что получив от Вас ТУ информацию, я не имею права, ни человеческого, ни государственного, ни военного, ставить под сомнение доверительность наших личных отношений. Не исключаю, что в силу определенных недостатков характера, могу быть по ситуации резким. Пожалуйста, не взыщите строго, бремя ответственности никого не делает мягким и покладистым. Однако, я почувствовал, что Вы разгадали тогда несколько театральную резкость мою в вопросе о германцах. Тут нам также надобно объясниться, тем паче, ситуация не так проста, как может показаться. Поскольку она прямо связана задачами, что стоят перед Вами и мною в ближайшее время.

Согласитесь, но для нашего общего дела в период когда ни для Вас, ни для меня, нет еще полной ясности в том, что нас ожидает в столице, удобнее и правильнее было бы представить видимость наших отношений, как некоторую натянутость, даже отчужденность. Не сочтите меня коварным восточным деспотом или европейским интриганом, но пользительно-с нам будет узнать, что наушники говорят Вам про меня, а мне про Вас, почитая нас в ссоре или даже во вражде. Посему внешне сохранить видимость натянутости отношений наших, почту наилучшей тактикой. Если Вы согласны с этой идеей, просто не давайте мне о себе знать в первые сутки Вашего появления в Петербурге. Я доведу до Вас, как, через кого и где можно будет нам иметь тайную коммуникацию в нужный момент.

Далее. Обращаюсь к Вам с нижайшей просьбой. Я понимаю, что идея Ваша на счет образования Морского Генерального штаба правильна и своевременна. И в решительный момент я всецело Вас поддержу. Однако, очень прошу Вас каперанга Хлодовского в этих планах не учитывать. Его, как блистательного тактика, я похищаю у Вас для оперативного штаба Действующего флота. Думаю, всем нам это пойдет только на пользу. Для заглавных же ролей нашего будущего МГШ можно предложить ряд кандидатов, чье стратегическое и внешнеполитическое «зрение» имеет весьма широкий кругозор. Например: Безобразов, Григорович, Беклемишев и Гирс. При этом они не «кабинетные академики», а таковых Вам будут непременно сватать.

Что касается каперанга Гревеница. Прошу Вас подумать над моей идеей назначить его командиром Балтийского учебно-артиллерийского отряда. Понимаю, на барона у Вас также имеются свои виды, но мне представляется, что на этом посту принесет он нам, флоту, пользы много больше, а главное – скорее.

С надеждой на Ваше согласие с моими идеями и просьбой, в ожидании скорейшей нашей встречи,

С неизменным почтением и уважением, остаюсь искренне Ваш, Степан Макаров."

«Вот так вот. Как говорится, хотеть не вредно… Тактику на первое время СОМ предложил прекрасную, выигрышную, сам бы я до этого не додумался. Но чему удивляться? Когда он управлялся с Кронштадтом, жизнь многому научила, – Петрович аккуратно сложив пополам письмо Макарова, спрятал во внутренний карман тужурки, – Но грабитель же!.. Конечно, кадры решают все, а сам Степан Осипович – наш главный кадр. Поэтому деваться некуда, и шляхтича с бароном ему придется уступить. Только мы-то с кем тогда останемся, а? Что там чирикал Вадик про графа Гейдена?..»

Глава 4

Глава 4. Стальная лав стори

Литерный экспресс «Порт-Артур – Москва», 23–24 апреля 1905-го года

"Броненосцы. Линкоры… Ну, да. Ну, да… – Петрович улыбнулся, внимательно рассматривая аккуратно, с использованием цветных карандашей выполненные эскизы, находившиеся в переданном ему Костенко пакете, – Но это и вправду – что-то с чем-то…

"– Я обнял мачту, как любимую женщину.

– А Вы уверены, что это была мачта, а не газовый фонарь?.."

Конечно, я люблю это железо. Но совсем не так, как киногерой незабвенного Даля. Я люблю его трепетно и нежно. Лет, так, с семи, когда до женского пола мне еще и дела никакого не было. И буду любить его до последнего своего вздоха. С той, с самой первой картинки «Аскольда» во втором томе «Порт-Артура» Степанова. С потрепанной, зачитанной в детские годы моим отцом и его младшим братом книги Зиновия Перля «Рассказы о боевых кораблях» с иллюстрациями-картинами Константина Арцеулова. С блистательного Бориса Ливанова в роли героя Руднева на мостике аляповато загримированной под «Варяг» «Авроры». С щенячьего визга и восторга от книжки «Корабли – Герои» и потрясающей красоты фотографии броненосца «Слава» в ней: как со временем выяснилось, это была репродукция со стекла знаменитого француза Мариуса Бара из Тулона… Со страшного шока от откровения горя «Цусимы» Новикова-Прибоя. С первых Смирновских разворотов «Морской коллекции» в «Моделисте-конструкторе». С Вильсона и Корбетта. С трилогии Семенова. С открыток Апостоли. С мемуаров Тирпица и Шеера. И, наконец, с увесистого, сине-зеленого «кирпичика» – «На „Орле“ в Цусиме». От некоего В. П. Костенко…

Вот так вот, милый мой Владимир Полиэвктович. А ведь там ты сейчас не обедал бы с сыном кайзера, а в очередной раз проползал и протискивался через «шхеры» и заведования своего броненосца, идущего в строю Второй Тихоокеанской эскадры к Квельпарту… Ave, Caesar, morituri te salutant… И через пятьдесят лет после ее катастрофы, там ты написал бы шедевриальную книгу, исполненную сухой, инженерной точности и человеческого и гражданского душевного страдания. В том числе благодаря которой, сегодня я здесь.

С чем тебя и поздравляю… Ибо итог твоих литературных трудов таков: нет больше на твоем пути ни позорной Цусимской трагедии, ни японского плена, ни ждавшего там твою юную, смятенную душу растления хитрой польско-американской пропагандой. Нет на нем лагерей, голода блокады. А еще – нет и, я надеюсь, никогда не будет необходимости применять твой великий талант и трудовую одержимость к постройке супер-верфи для супер-линкоров… у полярного круга. Здесь и сейчас у России хватит для такого дела более пристойных мест. Здесь и сейчас у нее есть флот. Здесь и сейчас у нее есть Империя, способная дать русскому народу не только достойное «место под Солнцем», но и готовая его, место это, свято хранить от любых внешних и внутренних поползновений и напастей, рачительно, планомерно обустраивая.

Народническую же придурь и эсэровскую, террористическую мерзость я из твоей головушки-то повыветрю. Или выбью, если попытаешься в силу юношеского максимализма упорствовать. Твой отец хороший земский врач. Ты же, Володя, пока хреновый. Ибо прежде, чем торопиться с ампутацией больного члена – ты ведь уверен, и вполне справедливо, кстати, что общество, как и рыба, загнивает с мозгов – убедись, что там завелась именно неизлечимая гангрена. А с гнойником, даже застарелым, можно и нужно бороться более щадящими методами, не делающими пациента инвалидом. К обществу такое сравнение тоже применимо. Надеюсь, ты тоже поймешь почему эволюция всегда предпочтительнее любой революции.

Да. Мир изменился… И будет он со временем все больше меняться в сравнении с тем, откуда я родом. Но, скорее всего, Володечка, ты никогда не узнаешь о том варианте твоего жизненного пути. Его мы отменили. Здесь и сейчас перед тобой открыта иная дорога. Смело же ступай по ней, бери свои новые вершины. И лет, так, через десять-пятнадцать, даст Бог, мы увидим на рейдах и у стенок обновленных российских верфей корабли, которые никогда не подняли бы Андреевских флагов в том мире. Никаких ущербных от рождения дредноутов, а ля «Севастополи» Бубнова, тут точно не будет. Зуб даю! И ты, мой дорогой, мне в этом поможешь.

Что же касается этого чуда, что вы тут понапридумывали со Степаном Осиповичем… Как там Альфред величал подобное изделие, коим Вильгельм насиловал мозг Бюркнеру? «Гомункулус», кажется? Или что-то в этом роде. Стругацкие назвали бы «Кадавром», пожалуй… – Петрович негромко рассмеялся, аккуратно раскладывая чертежи со схемами и диаграммами на столе и подушке подле него, – «Гомункулус» он и есть. Но сама по себе идея чертовски красивая для 1905-го года… Итак, что мы имеем? А имеем мы минный линкор… И откуда что берется? Одна старая еврейка, таки, оказалась права. "

На память Петровичу внезапно пришел замыленный одесский анекдот. Две пожилые дамы в уютном дворике где-то на Дерибасовской обсуждают похороны супруга одной из них. И на вопрос о том, созналась ли подруга покойному перед смертью в женских прегрешениях, последовал такой вот ответ безутешной вдовицы:

– Нет, Сарочка. Что, ты! Естественно, ничего такого я ему не говорила… Хотя он, бедненький мой Мойшечка, конечно же, спросил перед концом: не изменяла ли я ему? Но я не сказала правды. Не смогла. Вдруг бы он выздоровел… после всего этого?..

Несомненно, идея корабля, чьи общие виды, планы, разрезы и сечения были так аккуратно и чисто выполнены молодым Костенко, возникла у Степана Осиповича вследствие одного весьма Памятного Петровичу разговора.

* * *

До выхода флота к Токио оставались неполных два дня. Ответственность давила, а суета и необходимость лично многое проверять и перепроверять, – а что делать? Обжегшись на молоке пару раз, будешь дуть на воду, – не только критически утомила, но и довела Руднева до конфликтности и излишней придирчивости. И как раз в состоянии «попала шлея под мантию», около семи часов вечера, ему доложили о срочном вызове в госпиталь к находящемуся во власти эскулапов командующему. Но когда Петрович с горяча высказал Дукельскому, что с посиделками на дорожку можно было обождать до завтра, флаг-капитан командующего с тяжким вздохом выдавил, почти прошептал: