Текст книги "Один ленивый мальчик (СИ)"

Автор книги: Александр Бельский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

Глава 24

Глава 24.

Богатый и могущественный, севший на трон в Фивах (Усерфау-Сехаэм-Уасет – небти-имя Аменхотепа II) изволил отбыть в Город. Войско, словно сытый удав, было отягощено всякой данью, прекрасной и обильной. Кроме того, пришла добрая весть, что Великая царская жена разрешилась от тягости и подарила владыке всего сущего первенца. Царь, желавший скорее увидеть наследника, с малой свитой закаленных походами и боями гвардейцев, бросив всех царедворцев, устремился к столице. Глаза бога Ра, солнце и луна, сменили друг друга трижды и ещё дважды, но царская барка не остановилась и не пристала к берегу нигде, к великой печали губернаторов и управителей Абу, Бехдета и Небта. Гребцы сменяли друг друга, и иногда за весло садились главнокомандующий и сам Благой Бог, пока шесть шемов (чуть больше 300 км) между Амадой и Уасет (ещё одно название столичных Фив) не остались позади. Свита безнадёжно отстала, двигаясь величаво, но медленно. Третьим караваном, отстав от царя, но опередив свиту, двигался Князь и Хранитель Юга с данью.

Все мужья, и даже те из них, кто носит корону, сталкивались с удивительным превращением жён своих после рождения ребенка. Они, конечно, готовы были к тому, что на первом месте теперь у матери будут не они, а младенец. Они были не готовы к тому, что их место теперь станет не вторым, а никаким. И все супружеские пары проходят через это потрясение по-своему. Но Тииа слишком хорошо помнила участь гарема Величайшего и слишком хорошо знала своего мужа, чтобы позволить себе охладеть к нему или, еще хуже, допустить его охлаждение к себе. Она была все так же чарующе ласкова и внимательна к владыке. Но раздражение, охватившее её, нужно было куда-то девать, и оно обрушилось на ближних царя. Усерсатет ранее прекрасно ладил с царицей. Кроме того, он не был тогда женат и собственный опыт не мог его приготовить к перемене в царёвой Великой жене. Возвращаясь на Юг, он не понял ещё, что нажил себе врага вблизи уха Владыки, точнее, понял душой, но не умом. Но он уразумел, что должен стать совершенным правителем Куша, дабы не впасть в немилость. И с удвоенной силой Усерсатет украшал край, обогащал и обустраивал его, обогащая тем самым и Владыку. К седьмому году правления все раны края от ярости царя были залечены, новые храмы росли один за другим. Ещё со времен похода царского у князя Юга сложились прекрасные отношения с главным надзирателем за работами царскими Минмосом. Великий Дом по сравнению со своим Величайшим отцом строил мало, и в Нэ, и в Ипет-Сут*, в великом храме Амона, и в самих дверях Великих Врат. Зато в Куше к услугам Минмоса всегда были места для стройки по его планам, люди для работ и прекрасный камень для зодчества, статуй и монументов. Конечно, дани нужно было всё больше, и, дабы не истощать страну и не доводить до крайности, такие большие храмы, как начатый ещё при Его Величестве Мен-хепер-ра* (Тутмос III) храм Хора в Амаде, достроенный Усерсатетом и украшенный Минмосом, достроить не получалось. Но то, что строилось, было прекрасно и соразмерно, прославляло Та-Кем и царя, и несло свет и любовь к ним в душах людей Куша и Вавата. Храмы в Каср-Ибриме и Сенме, и заново отделанный храм в Калабще – боги Куша и Настоящей земли срастались воедино, как и срастался воедино народ Куша. Всё больше поселений из ремесленников и крестьян, всё больше домов шнау усилиями Усерсатета возникало за порогами. Всё выше становились урожаи и доходы. Разливы Хапи при нем начали тщательно замерять и сопоставлять с записями в Абу. И всё больше детей не могло бы сказать кто они – египтяне или нехсиу, ибо народ перемешивался, как олово и медь в тигле, давая бронзу – людей Куша. Всё больше вернувшихся из Та-Кем детей царей, князей и Высших становилось чиновниками в прекрасных строениях Домов золота и серебра, Домах всякого скота и прочих приказах, построенных тем же Минмосом. Города вокруг новых центров возникали небольшие, но очень удобные для жизни и приятные глазу, продуманные для сбора дани и быстрого хождения товаров. Как только жизнь украсилась и стала приятной, появились даже купцы из чужедальних стран, вплоть до Кедема. Впрочем, царский сын Куша не жаловал волосатых азиатов и не позволял им широко размахнуться – не было ни одного храма Ваала и прочих богов, и постоянно жить им в Куше не дозволялось. И всё больше нехсиу не только говорили, но и писали на Настоящем языке, а в сенет играли уже и вовсе дикие простецы.

В Первый победоносный поход седьмого года владычества в Азию и в поход девятого года Усерсатет отправился, наконец, с царем. Хатти и Миттани вновь взволновали и смутили Кедем, Хару и Речену. Некоторые сирийцы, находившиеся в Угарите, составили заговор и решили изгнать египетские войска. Царь, пресытившись мирной жизнью, устав от своей Великой царской жены и смен её настроения, не мешкал. Войско отправилось быстро, часть – морем, до Фенху и Кепуну*, часть – своим ходом через Нехит* и развалины древней Инбу-Хека* по дорогам Гора. Его Величество, а с ним и князь Юга, двигались с пешим войском. Все наветы царицы были отброшены царём, как сухой лист на ветру. Совместные сражения, попойки и увеселения с разнообразными красавицами из разных стран вновь укрепили их приязнь. И после походов и войн царский сын Куша почувствовал, что царь расширил его шаги и раздвинул руки. Царь лично подобрал ему жён и наложниц, наградил титулами, чинами и людьми. Титулы воистину отражали его могущество: казначея царя Нижнего Египта – то есть он сам распоряжался, без контроля от другого поставленного царём чиновника, не только властью, но и всеми доходами Куша и Вавата, вещь неслыханная доселе! Ещё важней был другой титул, друга царя единственного.

Власть князя тогда была воистину велика. Ибо ещё в походе девятого года были достигнуты все военные цели и Миттани окончательно смирена и поставлена на колени. Приметил князь во время этого похода, что Его Величество пресытился войной и убийствами врагов, но, устав от дворца, нашёл радость и отдохновение в пирах, винах и красавицах. И, если на поле боя князь и уступил бы звание первого помощника и правой руки Доброго Бога многим, тому же Аменемхебу, то в устроении празденств и развлечений для царя, подборе вин, блюд и красавиц для услады владыки ему не было равных.

Царь дозволил ему возвести на юге, в знак особой милости, роскошную усыпальницу, ибо что важнее, чем забота о посмертии? Вернувшись на Юг, Усерсатет воздвиг её, а рядом – горделивую стеллу с надписью:

«Царь приносит жертву Хнуму, Сатис, Анукис, с тем, чтобы дали они милости свои бывшим на земле. Пусть возрадуется бог каждый молитвам царским.

Когда рты говорят, уши слушают.

Захоронение прекрасное – итог старости для вельможи, казначея царя Нижнего Египта, друга единственного, удовлетворявшего царя в южных странах украшением памятников его на века. Царский сын, начальник южных стран Усерсатет.

Сказал он: «Укрепил я памятники многочисленные для владыки Хора, бога благого, чтобы он обласкал любимца своего. Был возлюблен я им среди окружения его, так как сделал я действительно для владыки обеих земель приятное каждому.

Поднимался я в экспедиции по приказу царя, он поставил меня во главе семеров, возвеличил он меня более, чем великих дворца царского. Приказывал он мне – и расширил он шаги мои. Я, царский вестник, возлюбленный господином своим, царский сын, дитя дворца Усерсатет, великий заслугами для владыки обеих земель».

Гробница его строилась тщательно и роскошно. Какое-то время она всецело заняла внимание князя. Тогда же он приблизил и возвысил к себе и неких других Детей дворца царского из числа детей-заложников Куша, доверяя им всё больше дел и хлопот по управлению южным пределом. Ибо с ростом числа поселений и городов, ростом богатств земли и населения росли и потребности в управлении разумном и тщательном. Некоторые говорили, что двор князя почти не уступает в пышности и влиятельности двору Владыки. Видно, тогда и появились у него впервые мысли, что привели его к падению и гибели окончательной и ужасной.

В ту пору как раз и прибыл я в Куш, дабы служить царю в деле управления страной этой. Нас было много, молодых писцов. Ибо росли храмы и владения их, росли дома шнау и поля. Росло число людей и скота. Всё больше золота, камня хесемен и чёрного дерева, слоновой кости и рекрутов шло на нужды страны к северу, и всё больше нужды было в счёте и управлении, сбережении и планах строительства. Чем больше людей и строек, тем больше нужда в глазах и ушах наместника, помогающих ему увидеть и узнать, и в устах, передающих его приказания. Я был приставлен сперва к мелким делам, но, выполнив их в срок и прекрасно, был замечен и возвышен, и через год я уже входил в число сопровождающих князя. О нет, конечно, я не был его доверенным чиновником и не управлял войском или Домом золота и серебра или Домом жизни! У князя были личные писцы, что записывали его повеления, мысли и планы, оформляли их в приказы и распоряжения, или отчёты. Их было много. Но среди них было два особо доверенных, что занимались самыми важными делами. И тайными. Они долго наблюдали за всеми нами, простыми секретарями. Нас проверяли и так и эдак, на скорость, на спокойствие. И, конечно, на верность. Некоторые не выдержали этих проверок, кто-то волновался и делал ошибки, кого-то легко можно было обмануть, кто-то оказался глуп или нерасторопен. Этих убирали в другие службы, где они застревали надолго на каждом мелком звании. А кто-то оказывался продажен или любопытен не в меру. И эти пропадали совсем. Меня же сочли достойным доверия наместника, и я стал его третьим приближённым спутником и писцом. Поначалу дела и письма, которыми я занимался, не сильно-то и отличались от прежних. Но всё равно, даже не приближённые, а простые писцы князя, проводя с ним много времени в делах, слишком многое узнавали о жизни властелина Юга. Мы были очень молоды, и не сразу поняли, что такая служба не только возвышает, даёт богатство и влияние, но и помещает, подобно редкостному заморскому животному в царском зверинце, в клетку нашего благополучия. Узнав дела великих, ты уже не имеешь пути назад. Мы же гордились нашим величием, нашими доходами, торопились быть не лучше, а успешней наших друзей-соперников. Юбки, сандалии, дома, притирания, письменные принадлежности – все должно быть не хуже! Торопись показать себя! Нам представлялось, что мы почти так же можем влиять на судьбы, как семеры, как заместители князи или даже он сам, не понимая, что нас подцепили на этот крючок и специально устраивают между нами петушиные бои и гонки гусей на праздник урожая. Мы так хотели быть гусем-победителем, что забывали – его-то и съедают…

Наместник, вольно или нет, иногда говорил с нами о жизни Великого дома, и многое услышанное придавало нам важности в наших глазах. Мы были причастны к жизни богов! Наверное, я и стал третьим доверенным секретарем именно потому, что быстро избавился от этой глупости. И тогда мне стали доверять действительно важное. Не сразу. А царский сын Куша дозволял себе быть при нас троих не сановником, а человеком.

Именно в это время он осознал, что слишком рано достиг того, к чему многие идут всю жизнь. Он начал уставать от того, что был царским сыном Куша. Ему хотелось дальше и выше. Но выше были только два человека во всей Та-Кем – великий Чати и благой бог… Чати он быть не хотел. Благим богом – не мог. И еще – он был уже немолод. Ему исполнилось тридцать три года. Постройка гробницы, вместо мыслей о вечной жизни за тростниковыми полями в царстве Запада, навела его на другие размышления. Вместо посмертия он задумался о бессмертии.

На эти мысли его к тому же искусно толкали двое его приближённых из числа нехсиу, детей дворца. Они впитали лоск и привычки Та-Кем, и во многом стали больше египтянами, чем сами египтяне. Но расти они могли только тут, под ладонью хранителя южных пределов. Они понимали, что это и их предел, но скучали по жизни при дверях Великих Врат и по всей неизвестной прочим жизни Великого дворца, опасной, сладкой, трескучей и блестящей. И быстро почуяли подобную же тоску у наместника. Занимаясь привычным, они старались быть полезными и важными для князя. При этом им не важно было, воистину ли то, что делают они, хорошо и полезно для Та-Кем, или хотя бы Куша. Они оказались между двумя ещё не едиными странами, чужие и там, и там, и привязанные к каждой из них. Но, вместо того, чтобы менять себя под нужды державы, неосознанно хотели изменить державу под свои нужды. При том они были разумны, образованы и блестящи, говорили уместно, иронично и впечатляюще. Они всегда были эффектны и заботились об этом, но не всегда были эффективны. Как умный человек, князь с большими сомнениями относился к их заслугам и умениям чиновников и писцов, но политика вынуждала дать им важные должности, правда, так, чтобы они не принесли серьезного вреда. Пришлось придумать какие-то синекуры при себе. Но постепенно, то ли тонкой лестью, то ли просто привычкой – эти двое сумели достичь приближенного к князю положения. Они были ещё двумя его ближними людьми. Были и другие – господин и наставник маджаев царских, начальник всякого скота, главный писец дома золота и серебра и ещё многие чиновники и семеры. Но они были либо для каких-то отдельных дел и задач, либо для блеска и пышности. Настоящими его приближёнными, теми, с кем он решал нужное и планировал важное, были Великий презренного Куша, царский писец сокровищницы считающий золото Куша, и Писец царского сына (это и были те два доверенных секретаря), начальник жрецов, начальник дома жертвоприношений богам, старший дворца – в его ведении была часть лазутчиков, хранителей тайн и прознатчиков. К этому кругу относились ещё первый приближённый царского сына и два заместителя царского сына, заменявшие его во время отъездов и отлучек каждый на своем месте. Они ненавидили друг друга, поскольку принц нарочно сталкивал их и возбуждал ревность и неприязнь, дабы они следили друг за другом. Не менее важен был и Созывающий великую десятку юга, и правители некоторых городов, начальник дома «Мощен поколениями», считающий людей и командующий войсками, а также начальник колесниц, начальник судовых отрядов. Эти люди и были главной властью в Куше и Вавате, многие из них, особенно в войске и храмах, были поставлены на эти должности лично царём. Они бдительно следили за движеньем всяким в ввереных им службах и за пользой царской. И еще бдительней – друг за другом. И почти все – за царским сыном Куша. А он – за ними. И многих из них, пользуясь их грехами и слабостями, сделал он людьми царского сына, а не царёвыми.

Глоссарий в порядке появления слов в тексте:

Дороги Хора – древний путь в Египет из Сирии, м.б., через современную Аль-Кантара.

Страна Тахси – к северу от Дамаска.

Ипет-Сут – Карнак.

Кепуну – город Библ.

Нехит – «земля Сикомор», в Дельте Нила.

Инбу-Хека – «стена государя», линия оборонительных сооружений на северо-востоной границе Египта, построена для защиты от азиатов при Аменемхете I.

Глава 25

Глава 25.

Князь, долгие годы управляя Кушем, многое знал об этой стране, ее людях, племенах и богах, хотя теперь и проводил в столице больше времени, чем на Юге. Всем известно, что многие шаманы племен маджаев и даже нехсиу – великие колдуны. Поначалу интерес к их чудесам у Стража врат Юга не выходил за пределы обычного любопытства (и опаски тоже, чего уж скрывать). Но тут эти двое приближенных его, те жалкие негры из детей дворца, случайно раззадорили его интерес к колдунам всяким и их волшбе.

Началось всё с взаимной нелюбви князя и великой царёвой жены. В ту пору Его Величество любил и баловал свою супругу, и она не раздражала его своими капризами и непонятным. Всякая воля её исполнялась немедля и всеми. Любой, вызвавший даже малое недовольство её, мог впасть в опалу. Усерсатет воистину опасался не только за свой пост, но даже и за жизнь. Заметив их с царицей неприязнь, эти двое презренных всё чаще сводили разговор к тому, что в Та-Кем всё прекрасно устроено и сотворено, но уж больно велика власть и самостоятельность женщин – даже имущество передается от матери, а не от отца. И что даже Великий дом не имеет должной его божественной сущности власти и влияния дома. Всем известно, как натерпелся Величайший от женщины-фараона (Хатшепсут). Но и доселе её имя украшает памятники и храмы их совместного правления, когда малый ростом, но великий делами царь ещё не взял всю власть себе. Возможно, говорили они, Великого царя околдовали, и это колдовство длится и поныне, простираясь не только над Его Величеством, но и над любимым сыном и наследником Величайшего, да будет он жив, здоров и процветающ! Но снять эту злую ворожбу можно, нужно лишь призвать величайших шаманов…

Это было похоже на крамолу, и князь поначалу оборвал этих презренных и отчитал их, но не очень строго. Однако разговоры эти в той или иной форме повторялись, и Усерсатет всё менее сурово их выслушивал. В его голове начал зреть план – как обезопасить себя от царицы и уменьшить её влияние. Великий дом преклонялся перед своим отцом. По сути, все его соревнования и воинские дела были попыткой соответствовать прославленному предку, величайшему полководцу. Если бы он чуть больше пробыл соправителем своего отца, возможно, он стал бы не менее великим царем. Но он не успел постичь премудрости управления мирной жизнью во всей глубине и не усвоил царское умение стоять над интригами дворца и дворцовых партий, искусно управляя ими и направляя в нужную стране и царю сторону. Он предпочитал силу прямую, явную и грубую силе незримой, умной и тонкой, изысканной и достойной владыки. Власти, использующей мощь противников, соперников и опасных своей властью и богатством союзников и подданных в своих целях, не прилагая собственных значительных усилий.

При ближайшем же приезде с данью в столицу князь принес большие жертвы в храмы, построенные Величайшим, для прославления памяти последнего, что вызвало довольство и радость царя. Но Усерсатет разразился жалобами и причитаниями, что приходится вместе с Величайшим украшать посмертие и затенявшей его величие женщины-фараона и даже её фаворита – чати Сенмута. Сенмута Его Величество не любил, хотя знал его только по рассказам отца и его приближённых, ибо тот умер задолго до рождения нынешнего Благого бога. Умело и постепенно разжигаемый князем гнев привёл царя к решению лишить Сенмута благого посмертия и стереть все упоминания о нем с монументов и памятников – и это было впервые за многие годы. Ибо лишить посмертия – дело злое и тяжкое на суде богов. Гнев царя на Сенмута воспылал как пожар, и сжёг даже страх перед богами. Саркофаг чати раздробили на мелкие части, а мумию закопали в безвестной яме. Таким образом, души его были лишены в посмертии насущного и необходимого и обречены на прозябание и угасание. Затем очередь дошла до ставшей с той поры неназываемой женщины-фараона, и её Сильные имена (т.е., царские имена, принятые при коронации, не личное имя – тронное, Хорово, Небти и Золотое) вскоре затерли на всех храмах, молельнях и обелисках, выстроенных совместно с величайшим. И даже на тех, которые строились только по её велению, они были заменены на картуши Величайшего, либо его сына, нынешнего царя. Всё же ни её склепа, ни мумии не коснулись – через дочь свою она была бабкой царя.

Главным же было не это. Царский сын Куша подспудно добился появления у царя мысли, что не женское это дело – власть. И даже стоять рядом с властью женщине не следует. Если учесть, что после многих родов красота царицы начала увядать, а вот её амбиции и капризы – только росли, то раздражение царя женой нарастало, как вода в Хапи при разливе. А если помнить, что стараниями стража Юга Его Величество постоянно получал в качестве второстепенных жен и наложниц красивейших девушек со всех царских дворов известного мира, закат владычества Великой царской жены был предрешён и без колдовства. Но, тем не менее, разговор о могуществе шаманов запал в память князю.

Жизнь его перевалила за середину. Подняться выше он не мог. И его начала одолевать идея о переменах. Нет, не бунт или что-то такое… Постепенно явилась мысль о бессмертии – не бессмертии в памятниках, а вот так, чтобы жить вечно и не старея!

Но, наверное, этого не могут и самые могущественные колдуны! Хотя – ведь не на пустом же месте возникли легенды о мудреце Деди из Джед-Снофру? Говорят, у него была книга, написанная самим Тотом, и он мог оживить гуся, которому отрубили голову, прирастив её на место. И никто не слышал, чтобы он постарел и умер. Просто в один из дней он взял да и исчез из дворца. Может, таковы же и могущественные нубийские колдуны? Сначала отголоски этих его дум прорывались в разговорах с нами, его ближайшими помощниками. Но через какое-то время их словно ножом обрезало. Однако я убедился, что с презренными теми дело зашло дальше разговоров. Жизнь во дворце и рядом с владыками приучает все время быть начеку и всегда стараться слышать больше и видеть дальше. Знания часто облегчают или даже спасают жизнь сановника, а их отсутствие – губит, особенно – знания тайные и знания тайн всех иных прочих.

В мои обязанности входило следить за разными дикими племенами. Я изучил их языки и наречия, и часто объезжал стойбища и посёлки. Мои хранители тайн и прознатчики сообщали мне об урожаях и добычах, распрях между племенами и их жизни внутри себя – кто правит народом этим, кто его семья и друзья, а тем паче – враги. Чего ждать от него и ближних его. Я по приказу князя приготовил для него доклады о богах и колдунах всех этих народцев, и писал о многом приметном и чародейском. И больше всего писал именно о колдунах, о чудесах, творимых ими, и слухах о них, колдунах этих. Но потом эти доклады прекратились. Однако я видел, что интерес хранителя Юга к тайнам и чудесам только вырос. Мои «глаза и уши» докладывали мне о гонцах в племена разные и людях, ищущих встреч с наиболее могущественными колдунами. Некоторые, как я знал, даже посетили резиденцию князя, но так, что визит их прошёл в тайне даже от нас.

Будь я осторожнее, я бы на том и успокоился. Но любопытство подтачивало меня, как лихорадка. Я начал искать большего, хотя понимал, что это может стоить мне головы. Кроме того, тут было и другое. Последние разговоры князя показывали его недовольство своим положением. Известно стало мне и то, что доверенные посланцы князя были направлены в пределы Та-Кем, в Уасет, в Анх-Тауи, в Та-Меху* и более всего – в Нен-Несу*, в Дом Счета. Направлялись они не по делам царёвым, а князем, но как бы сами по себе. Более того, были посланы доверенные люди и в чужедальние страны севера, в Мегиддо, Угарит и даже Хатти. Зачем?

Я подозревал измену, а, не смотря на то, что я считался и был приближённым царского сына, выше всего я полагал тогда и полагаю сейчас могущество и процветание Та-Кем. Если бы я удостоверился, что дела и поиски князя не принесут вреда Его Величеству и стране, клянусь, что немедленно бы прекратил свои дознания. Пока же я искал выхода на безопасный разговор с хранителем тайн Чати или жрецами Амона из Великого храма в Ипет-Сут (Карнак). Я не собирался становиться их человеком, но, если бы я выявил измену, об этом как-то надо было оповестить Благого Бога. К тому времени я уже проработал под ладонью царского сына шесть лет, считался (и был) его надежным человеком. С одной стороны, мне могли не поверить люди этих могущественных вельмож и жрецов, полагая мои слова и дела интригой князя, с другой – я мог бы лишиться головы, если бы это стало известно владыке Юга.

Мне удалось дать знать о своем беспокойстве и причинах его так, чтобы не опорочить князя – ибо мои мысли пока не были ничем подкреплены, и негоже очернять человека даже малого из одних лишь подозрений. А уж могущественного вельможу… Но, с другой стороны, мне поверили в том, что это – не коварная ловушка принца Южных врат. Как я понял, все эти тайны князя остались незамеченными со стороны людей чати и вызвали немалое их беспокойство. Я же тем временем узнал, что встречи с колдунами проходили в новом месте отдыха князя недалеко от Амады, города, где власть его и почитание были особенно сильны, ибо все помнили, как он отвел гнев царя во время похода третьего года – Амада была первым неразграбленным и неразрушенным местом. Не сразу, но мне удалось заслать туда двух преданных мне нехсиу. Вернулся лишь один. То, что он поведал, повергло меня в ужас. Тогда я и узнал впервые о Потерянных душах.

Место отдохновения царского сына звалось «Сады радости Хора», и располагалось на возвышенном холме прямо у Хапи, чтобы не пострадать при его разливе, невдалеке от Амады, но уединённо. Попасть туда можно было или с реки, или по единственной дороге между скалами. Допускались туда только люди по соизволению князя, а само поместье тщательно охранялось стражей и патрулями с собаками.

Но попадали туда и совсем другие люди – в усадьбу обозами доставляли зерно и вино с севера, и всё то, что нужно для пропитания и жизни многочисленной челяди и немногих гостей. Обозы ходили часто, и их водили не какие-то отобранные люди, а – когда грузовая смена судовой команды, доставившей зерно, когда – погонщики из дикого племени, пригнавшие коз и быков. Мои прознатчики решили воспользоваться этой оплошностью стражи, и проникнуть под видом пастухов в усадьбу. Но сперва попытались подняться на скалы и с них понаблюдать издали – что представляет из себя поместье, и как туда можно попасть (и выбраться) по-другому. Один маджай поднялся на скалу, второго чуть не застиг дозор. Это был добрый воин, но с виду он был как обычный нехсиу, и настоящего оружия у него с собой не было. Да и влезать в драку – значило полностью провалить всё дело. Ему удалось затаиться и остаться не найденным. Помочь напарнику он не смог, но надеялся, что тому хватит сообразительности не спуститься со скалы. Напарник же внимательно изучал поместье с горы, пытаясь понять, где какие службы находятся, пути стражи и её количество, место, где живут господа, где – слуги. Особенно он старался понять, где размещена стража, и куда стоило бы пробраться. Поместье было как царский саркофаг, где один изысканный ковчег вечности скрывает в себе другой, более ценный, а тот – третий, из чистого золота – за внешней стеной был обширный сад, затруднявший обзор, и дома, по-видимому, для слуг и стражи. Но далее были ещё одни стены, более высокие, дворец князя и, как ему показалось, еще одни стены.

В первый раз они ничего не смогли выяснить и добиться – скот, который они пригнали, быстро и по счету приняли во внешнем дворе у самых ворот, и дальше их не пустили. Но моим посланцам всё же удалось заинтересовать домоправителя, считавшего живность, вопросом, не нужна ли ему дичь. Они договорились, что, когда будет у них достойная добыча, её доставят сюда же и даже полули деревянную бирку-пропуск (в этот раз такая же была у старшего из пастухов, к которым им удалось прибиться).

Прознатчики приносили дичь не раз и не два, пока им удалось войти в доверие к управителю, но дичь их всегда была хороша, и один раз они даже добывали её под заказ и к сроку. Как сказал управитель, один из важных гостей любит маленьких пустынных антилоп. И они выследили их, ибо были ловки и пронырливы.

В этот раз им повезло. Важный гость готовил себе сам, такая у него была прихоть. Поэтому и антилоп они доставили уже за вторую стену, в сопровождении охраны гостя, охраны самого поместья, и его управителя. Самого гостя они так и не увидели, но зато внимательно рассмотрели место то, за вторыми стенами. По непонятной им тогда причине стражу несли только люди, собак же не было. Разведчики это приметили, и места, где стояли и ходили стражники они тоже запомнили. Что за третьей стеной – так и осталось неясным, но этой ночью они решили проникнуть в усадьбу, и именно – за третью стену. Поскольку они были ловки и отважны, им это удалось. И там, за третьей стеной в первом же доме, куда они пробрались, они наткнулись на Потерявшего душу. Если бы это был стражник – поднялась бы тревога. Про́клятый же был на цепи, и им удалось от него убежать, но одного из них он ранил – то ли поцарапал, то ли укусил.

Лазутчикам удалось так же незаметно выбраться из усадьбы. Они убегали как можно дальше. Не потому, что поняли сразу, что произошло, сначала они вообще полагали, что на цепь был посажен немой раб-сторож – а просто боялись попасть в руки стражи. Они были нехсиу, а не маджаи, но кое-что слышали и знали про Бездушных, хотя и считали эти истории страшными сказками или делами давних лет, ибо давно уже в Куше и Вавате не бывало такого, да и хранили память об этих безбожных делах, как правило, колдуны и жрецы. Египтяне же, даже те, кто давно жил тут, не знали и вовсе ничего – у них были свои страшные истории и легенды. Поэтому сообразили они, что случилось, не сразу.

Рана не казалась опасной. Но лишь они отошли от поместья на безопасное расстояние, как раненому стало худо. А потом он умер. А потом – воскрес. Только теперь выживший прознатчик сообразил, что же приключилось и на кого они наткнулись во тьме. Ему повезло втройне – они не попались страже в усадьбе и вырвались из лап чудовища, его не задел Потерявший душу, и, самое главное, мой выживший нехсиу, он понял, что же приключилось с его спутником, и знал, как спастись ему самому. Пока Потерявший душу, бывший прежде его товарищем, только восстал, он был медленным и слабым, но так же смертоносен, как и тот, что исторг его Ка. Однако, не растерявшийся нехсиу успел проломить ему голову своим оружием ночного вора – камнем на длинной веревке из жил. В этом тоже было его везение – будь у него кинжал, пришлось бы просто бежать, сломя голову. Затем он укрыл тело погибшего песком и камнями и устремился ко мне. Я был в то время в Миаме, чуть менее шема (62,8 км) пути.

Сначала выжившему нехсиу пришлось рассказать мне все легенды и истории, связанные с Измененными, так как о Потерянных душах тогда я знал меньше, чем ничего. Это походило на сказку, страшную и злую, но я давно уже знал своего прознатчика, как человека опытного, отважного, хладнокровного, лишённого воображения и склонности придумывать что-либо, чего он не видел бы сам собственными глазами. Сейчас же он был не просто испуган, он был в паническом ужасе. Я не мог не верить ему, а верить – не хотелось. Но одна вещь из сказаных им мне показалась правильной и разумной. Надо было поговорить со знающим колдуном, да еще таким, который будет молчать до поры до времени. К счастью, именно недалеко от Миама была маджайская деревня, где у меня сложились добрые отношения и с их вождем, и с шаманом, тем более, что их наречие их я уже хорошо знал. Туда я и оправился с воинским отрядом, писцами – как обычно, чтобы не вызывать удивления. Взял я, конечно, и своего шпиона, хоть он и был другого рода-племени. Поговорив с вождем, шаманом и старшими племени как обычно, мы разошлись, дабы отдохнуть перед пиром в нашу честь, и я как бы случайно оказался вдвоем с шаманом. Я всё же ещё недостаточно верил в опасность происходящего, и, рассказывая вкратце ему всю эту историю, как бы посмеивался сам над собой, делая вид, что воспринимаю её как некую байку. Каково же было мое удивление, когда я увидел страх, подобный страху прознатчика, и на лице шамана!