Текст книги "Мёртвые душат. Мертвые пляшут (СИ)"

Автор книги: Александр Бреусенко-Кузнецов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

   – Вам ли не знать, некромейстер, что Лулу Марципарина – не дочь Цилиндрона! – глядя прямо в глаза Гны, приобвинил его Чичеро.

   Тут некромейстер слегка замешкался, глаза его забегали под недоумёнными взглядами прочих заговорщиков. Не ожидал он такой осведомлённости от посланника.

   – Чья же она дочь? – живо встрял Фальк. – что вы знаете, дорогой Гны?

   – Это... долгая история, и к нашему делу она не отностися, – нехотя отозвался тот.

   – А вы что знаете, Чичеро? – не унимался бальзамировщик, провоцируя посланника.

   – А мне известно, что Марципарина Бианка – дочь самого Гны. Что вы скажете, некромейстер?

   – Чьей бы дочерью она ни была, Чичеро, но официально она – дочь Цилиндрона. И сейчас она единственная, кто может остановить запущенные нами процессы, признав собранное вече нелегитимным. Так что если вы, Чичеро, её действительно умыкнули... – и голос некромейстера выдал тревогу.

   Тут в беседу встрял доселе молчавший Отт:

   – Смотрите, Чичеро! Если окажется, что тот дракон послан вами...

   Гны его поспешно поправил:

   – Нет, милый Отт, такое невозможно. Не в силах посланников Смерти посылать драконов. Если почитать Цилиндиана, станет ясно, что драконы – это та самая Третья раса, которая недоступна контролю со стороны мёртвых существ. Кроме неё тем же самым славилась только Вторая раса, к которой принадлежали легендарные деревья Буцегу...

   – Короче! – прервал Отт.

   – Короче, невозможно, чтобы Чичеро принудил или нанял дракона-помощника. Зато не исключено, что дракона вообще не было, а невесту свою умыкнул сам Чичеро, – авторитетно заявил Гны.

   Тут со своего места поднялся Жилоно – чтобы нависнуть над долговязым Гны своим невысоким ростом. Жилоно был официально первым лицом в Цанце со времени недееспособности Цилиндрона, и он же ишрал среди заговорщиков главную роль в отсутствие Гру.

   – Некромейстер, я настаиваю, чтобы вы нам всё рассказали. Только что выяснилось, что беглянка приходится вам дочерью. Поэтому боюсь, что и вы сами не можете быть вне подозрения. Раз она ваша дочь, а мы до сих пор ничего не знали...

   Гны досадливо выдохнул, буравя Чичеро весьма раздражённым взглядом (не ожидал, видать, что ему и самому придётся оправдываться). Начал:

   – История о том, что Лулу приходится мне дочерью, стара, длинна, да и неправда всё это.

   – То есть? – не понял Фальк.

   – То есть я ей отец ничуть не в большей мере, чем Цилиндрон! – объявил Гны. – Вдумайтесь: девушке около тридцати. А моё посмертие, как и посмертие Цилиндрона, длится на добрых три-четыре десятилетия дольше. Посудите сами: мог ли мертвец породить живую девочку?

   – Ну, допустим, – сказал Фопон, – откуда же она тогда взялась?

   – Она была найдена в разорённом гнезде дракона где-то в безлюдной части Серогорья. Её нашли люди из личной разведывательной дружины Цилиндрона (у него тогда такая была), меня же пригласили в качестве эксперта. Было ясно, что девочка рождена в одной из тех сводных человеческо-драконьих семей, о которых уже сложены легенды. Особенно такими случаями изобилует род дракона Драеладра, к которому относятся люди, драконы – все вместе.

   Она была найдена годовалой, когда никакие силы из её драконьей природы не были ещё проявлены. Умбриэль Цилиндрон считал эту находку большой удачей и думал, что сможет, держа девочку в заложниках, диктовать драконам из её рода свою волю. Я сомневался, что такое возможно, ведь стоило ей подрасти, как за безопасность её тюремщиков можно было бы всерьёз опасаться. Цилиндрон тогда решил воспитать её, как собственную дочь. Поскольку же он – как герой войны с Живым Императором, будь он уже пойман, – находился слишком на виду, и все знали, что детей у него нет, то нарочно пустили слух, что девочка родилась у меня.

   Из трёх имён Лулу Марципарины Бианки третье дал ей я. В том – важный умысел. Чтобы в дальнейшем драконы её скорее признали за свою, её имя должно было удовлетворять кое-каким критериям. Мы ведь знали, что эта драконическая девочка происходила из рода белого дракона Драеладра, а в этом роду, по историческим свидетельствам и нашим наблюдениям, почти каждую девочку называют с упоминанием белого цвета.

   По мере того, как девочка росла, я – в меру своих скромных знаний – консультировал Цилиндрона в вопросах её воспитания. Сама Бианка знала об этих консультациях – у неё ведь замечательный слух, пронизывающий любые стены, – и укреплялась в мысли, что отцом ей прихожусь я. Знала она и о том, что это я попросил Цилиндрона не подпускать к ней мёртвых молодых людей. Превратившись в девушку, она от этого запрета немало страдала, но, увы, такую меру я признал необходимой.

   – Почему же? – спросил заинтригованный Чичеро, которому и прежде казалось странным насильственное ограничение круга общения Лулу только живыми любовниками.

   Гны взглянул на него с превосходством:

   – Для безопасности мёртвых молодых людей, разумеется! Я не шучу. Откуда, Чичеро, пришло наше посмертие? Ясное дело, от Шестой расы. Так вот, всем известно разрушительное действие драконических энергий на мёртвую телесность самой Шестой расы и все её видоизменения.

   Да, Чичеро о таком слышал. Но если так...

   – Скажите, Гны, – спросил он, – но если всегда следующий вашему мнению Цилиндрон принял решение выдать Марципарину за меня замуж, значит ли это, что он знал: с мёртвым телом она не встретится.

   – Не так прямолинейно, но суть вы уловили. Это я намекнул Управителю, что вы неуязвимы для разрушительных энергий Бианки, но о причине вашей неуязвимости умолчал. Не мог же я его посвятить в тайну ваших трёх живых карликов!

   Так вот какая сваха надоумила Цилиндрона, понял Чичеро. Ну, спасибо, уважаемый Гны! Удружил. Выбрал верный способ сделать Управителя Цанцким воеводством более благожелательным к бедному посланнику!

   Пока Чичеро думал о своём, Фальк вдруг рассмеялся и дружески хлопнул Гны по спине:

   – Послушайте! Да ведь то, что вы рассказали, совсем меняет дело! И Чичеро не виноват. И нам, хоть бы уж в этом вопросе, можно расслабиться. Глядите: Лулу была дочерью дракона, так? И унёс её тоже дракон. Что это значит, по вашему? А то, что дракон её не похитил, а вернул себе! Он в ней нуждается. И раз так, он уж точно не отнесёт её обратно в Цанц лишь для того, чтобы сорвать нам готовящееся вече!

   – Блестящая мысль, Фальк! – воскликнул Гны.

   Все прочие заговорщики тоже повеселели. Они уже извинялись перед Чичеро за свои нелепые подозрения, когда в кабинет вошёл его учитель Гру и с самого порога заявил, что обижать милого Чичеро нелепыми подозрениями не надо, что он сам ручается за посланника, как за самого себя.

  * * *

   Странно выглядело это появление магистра Гру к концу разговора. Походило на то, будто он где-то прятался и слушал, как его подручные из Цанца нападали на Чичеро, а тот защищался. И запоздавшая просьба оградить посланника от их подозрений – не защита, а одна декларация (если не декорация).

   Возвращаясь вместе с Чичеро от дворца Цилиндрона в своё поместье, Гру почувствовал некоторую отчуждённость своего ученика, попробовал его разговорить, но не преуспел.

   Тогда, с минуту подумав, Гру сказал:

   – Чичеро, чтобы вы не сомневались в моём к вам доверии, я поделюсь с вами одним своим секретом.

   Когда они прошли в ворота поместья Гру, хозяин повёл Чичеро к той особой двери, в которую входил один лишь некромант – с целью уединиться для каких-то своих ритуалов.

   За дверью открылся загибавшийся вправо коридор, в конце которого была ещё одна дверь, на сей раз запечатанная магической печатью. За этой второй дверью, открыть которую сам Гру смог лишь за пару минут, открылась маленькая конурка, на полу которой сидели мёртвые карлики. Чичеро, да и никто другой, никогда ранее не видел мёртвых карликов (только живых, да ещё, понятное дело, совсем умерших).

   – Да, Чичеро, вы не ошиблись, эти карлики введены в посмертие, – улыбнулся Гру, – более того, я их обучаю некромантии. Эти пятеро со временем образуют элитные силы среди некромантов Великого народа Отшибины, главную некромантскую звезду. И это ещё не всё. Некромантов попроще в Дыбре уже начал обучать известный вам Флютрю.

   Карлики сидели в кругу, взявшись за руки, и находились в состоянии глубокого некромантского самопогружения в суть посмертного бытия. Гру, чтобы привлечь их внимание, громко щёлкнул пальцами, после чего сказал:

   – Друзья мои, хочу представить вам посланника Смерти Чичеро, того самого, усилиями которого созданы основания для предстоящего нам вече.

   По знаку Гру карлики вежливо поклонились Чичеро. Учитель продолжал:

   – Их имена секретны. Как только их звезда состоится, её тут же придётся обезопасить, поэтому звать их будут лишь по кличкам: Кабан, Крыса, Вол, Петух, Таракан.

   Карлики, по мере того, как звучали их клички, кланялись, и Чичеро поразился меткости прозвищ. Кабан был действительно, как будто свин, недавно свиньёй рождённый, Крыса – как вылитая крыса, только с отломанным носом, Вол – как рогатая рабочая скотина...

   – Вы понимаете, Чичеро, – напомнил Гру, – что существование этой пятёрки сейчас, мягко говоря, не легитимно. Легитимизировать их должно вече, которое мы сейчас собираем под стенами Цанца.

   Чичеро это прекрасно понимал и заверил Гру, что о карликах никому не скажет. Когда они с учителем уходили, Кабан, Крыса, Вол, Петух и Таракан вновь уселись в кружок и как будто вошли в прежнее состояние. Но Чичеро чувствовал, что теперь их самопогружение – лишь имитация. Пять карликов-некромантов внимательно смотрели ему вслед – не глазами, а сосредоточенным на нём внутренним зрением – проникая сперва под плащ, где пряталось трое их живых соплеменников, затем – за вновь запечатанную магистром дверь.

   – Интересно, кому кого Гру сейчас показал, – подумал Чичеро, изумляясь ощущению слежки, которое не пропало и после того, как они с учителем вышли в центральные комнаты поместья, – мне ли этих своих пятерых карликов, или карликам – меня?

   Кажется, в ответе сомневаться не приходилось.

Глава 32. Свобода и некрократия

   То ощущение сопровождения внимательным некромантским взглядом, которое Чичеро вынес в виде шлейфа за собой из секретного помещения в поместье Гру, за день поутихло. То ли карлики притомились его пасти, то ли Чичеро устал от постоянного осознания контроля. Главное, в прежде уютных комнатах поместья Гру он чувствовал теперь какое-то смутное неудобство. Не пора ли ему уже ехать в Дыбр?

   – Вы же хотели дождаться дня вече! – удивлённо напомнил ему Гру, когда его желание отправляться прорвалось наружу. – Мне кажется, ваша идея ехать сейчас в Серогорье слегка нелогична. Вы могли это сделать раньше, но задержались. Теперь же, когда до вече остались считанные дни, вы гораздо нужнее здесь!

   – Чем я могу быть полезен в Цанце?

   – Вы можете почаще бывать на поверхности (ведь именно там сейчас происходит самое главное). Там вы можете окунуться в гущу событий, наблюдать, расспрашивать...

   – На предмет чего?

   – На предмет непредвиденных осложнений. Если кто-то или что-то сорвёт некрократическое вече, нам ведь всем не поздоровится. И мне, и вам, и советникам, и некромейстеру, и Фальку, и всем их подчинённым и друзьям. И Отшибине. И Владыке Смерти.

   Чичеро обрадовался этому предложению Гру как поводу реже бывать в его поместье. С этих пор он целые дни проводил в наземном Цанце. Здесь главными предметами его внимания стали Мертвецкий приказ, где регистрировались участники предстоящего вече, трактир Ларколла "Живые и мёртвые", городские стены и башни, откуда открывался общий вид на уже прибывшую толпу мёртвых крестьян.

   В трактире у Ларколла теперь стало не протолкнуться от постояльцев и приходящих выпить да посудачить жителей и гостей Цанца. Весь общий зал оказался столь плотно забит более-менее состоятельными мертвецами, что Чичеро засомневался, найдёт ли он себе место на скамье за каким-нибудь из столов.

   Чичеро хотел уйти, чтобы вернуться позже, но трактирщик заметил его издали и кивнул, приглашая приблизиться, вернее, пробиться к стойке.

   – У меня есть новости, – сказал Ларколл, когда ввинтившийся в толпу Чичеро оказался перед ним, и замолчал, намекая на оплату.

   Чичеро поспешил понять намёк.

   – На днях патруль из числа нашей городской стражи обшаривал местность вокруг Цанца, и в районе замка Мнил обнаружил вашего знакомца Дрю из Дрона, – произнёс трактирщик, пряча монету. – Он там как-то обездвижил несколько десятков крестьян, понаделал из них статуй, да ещё сколотил банду сектантов, которые им поклонялись.

   – Он пойман? – спросил Чичеро.

   – Нет. Его не собирались ловить, а думали уничтожить, но это тоже не получилось. Он – со своим подручным по имени Пендрис – налетел на наших бедных стражников, как коршун. С арбалетчиками зверски расправился, остальных помиловал, но с унизительными условиями. Когда же к Мнилу подтянули усиленный отряд стражников, его банды и след простыл. Говорят, он ушёл болотными тропами куда-то к руинам Базимежа, но искать его там никто не торопится. Там, в руинах, водятся драконы...

   – Это интересно, – оценил весть Чичеро. – А что говорят прибывшие мертвецы о предстоящем вече?

   – Да вы сами послушайте! – пожал плечами Ларколл. – Одно скажу: ничего хорошего не говорят.

   Да и прислушиваться особенно не надо было.

   – Что они себе думают в этом Мертвецком приказе? – дышал едва ли не прямо на него бальзамным перегаром какой-то расстроенный детина, одетый как преуспевающий ремесленник из гильдии мебельщиков. Его собеседники согласно кивали.

   – Быдло крестьянское! – цедил сквозь зубы торговец, облокотившийся на стойку чуть поотдаль.

   – Поубивал бы! – ворчал мертвец из городской стражи в ответ на чьи-то пылкие жалобы.

   Было ясно, что дело не в отдельных голосах: весь трактир служит эпицентром весьма ярко выраженных оппозиционных настроений. Да и не в трактире дело: здесь собралось несогласное с идеями заговорщиков меньшинство, поскольку ему больше и собраться-то было негде.

   Эти люди либо жили в Цанце, либо прибыли из его окрестностей, чтобы участвовать в вечевом волеизъявлении, – а под стенами нашли множество крестьян, имеющих те же самые права, но кому-то (пока неизвестно, кому) послушных. Что им теперь оставалось, как не заливать свою досаду в трактире (благо, хоть его подневольные крестьяне не заняли)?

   Чичеро подумал, что несладко ему придётся, если трактирный люд узнает, что именно он передал Гру ту "призрачную шкатулку", при помощи которой лысый хитрец и вызвал всё крестьянское нашествие.

   И вдруг в битком набитом зале прозвучал крик:

   – Чичеро! Да это же ты!

   Посланник чуть было не решил, что уже воплощаются его тревожные фантазии, но голос звучал не обвиняющее, не грозно, а, скорее, радостно. Он всмотрелся в угол зала и увидел, что с дальней скамьи ему машут два мертвеца. Ба, да это Кло и Амур, с которыми ему случилось выступить против шипастого великана Плюста и его стражи! Те самые мастера метания ножей, которые пытались устеречь Дониа из Шкмо – зловредного плюстового шпиона.

   Чичеро подошёл к ним, и они, тут же с усилием раздвинувшись на скамье, дали ему место между ними. На другом конце скамьи кто-то чертыхнулся, едва не слетев на пол, но стерпел. Все, кто пришёл в этот день в трактир Ларколла, пребывали в сильном озлоблении, но друг на друге своей злости старались не вымещать.

   И Кло из Дрона, и Амур из Кляма, как выяснилось, прибыли в Цанц на злосчастное вече, первый – уже три дня назад, второй – сегодня. Оба кипели негодованием и чувствовали себя обманутыми.

   – Ты видел эту толпу крестьян под стенами? – спросил Кло и, не дожидаясь ответа, продолжал, попутно возвращая в рукав так и просившийся наружу нож. – Это же какие-то мумии, а не крестьяне! Как они смотрят! Они же ничего не видят перед собой, когда смотрят. Это не мертвецы, это заводные куклы! И с ними нам предстоит спорить на некрократическом вече! Ты представляешь, Чичеро?

   – Здесь какой-то чёртов обман! – подтвердил Амур. – Нас за дурачков держат. Я слышал, на вече предстоит решить, предоставлять ли грязным карликам одинаковые права с нами. И что, как ты думаешь, решат эти очумевшие крестьяне? А их же тут большинство! Мерзкий сброд...

   – Я слышал ещё хуже! – вмешался сосед, сидящий напротив Кло. – Говорят, Цанцкое воеводство ликвидируют, и вместо него сделают Отшибинское, с центром в Дыбре. Туда уже обходные туннели роют!

   – Чёрт знает что! – согласился Чичеро.

   – Помнишь ли ты Пардра из Ы, который тоже был тогда с нами, в отряде, освободившем Глюм? – спросил Кло из Дрона, опустошая пивную кружку.

   – Более или менее помню, – ответил Чичеро.

   – Он прибыл в Цанц одновременно со мной и видел всё то же, что и я. Так вот, его арестовала стража. За что? Да он, говорят, устроил драку в Мертвецком приказе. И я его понимаю очень хорошо. Я сам (только вежливо) там поинтересовался: можно ли лишить права голоса этих тупых невежественных крестьян? И что же они мне ответили?

   – Да, что ответили? – подхватил Чичеро.

   – Говорят, некрократия не делает различия между сословиями. Говорят, все мертвецы – братья. Вот живых – тех к голосованию и близко не подпустят (уж за этим-то проследят). Но как по мне, вот хоть трактирщик Ларколл: он пусть и живой (мало ли недостатков у человека), а всё же разумный! Я бы уж лучше ему голос доверил, чем всем этим братьям-навозникам!

   – А не знаешь, Кло, коню моему можно в вече участвовать? Он у меня тоже мёртвый! – пошутил в ответ Чичеро, и шутка умела успех: внимая ей, заржал весь стол и половина соседнего.

   – Коню – нельзя. У него четыре ноги, два крыла, а рук нету. Как же он в реестре-то распишется? Вот приделай коню руки, мил человек, будет он у тебя крестьянином! – раздалось от соседнего стола, и уже весь трактир грянул хохотом.

   – А ваш Пардр из Ы, извините, дурак! – сказал Кло тот самый сосед напротив, который уже однажды встревал в беседу троих героев Глюма. – Чем драку в Мертвецком приказе затевать, уж лучше бы ему взорвать Пороховую башню. Она как раз над этим приказом высится. Одним бы махом: ни башни, ни приказа! – и добрый советчик захохотал.

   – Ты что, сдурел? – спросил у него Амур. – Если рванёт Пороховая башня, здесь не только Мертвецкого приказа, а всего наземного Цанца не сохранится. Только и останутся те крестьяне, что под стенами: будут они обломки трактира разбирать, да нас оплакивать. И хоронить по варварскому обычаю.

  * * *

   Вечером Чичеро посоветовал Гру получше стеречь Пороховую башню. Тот передал его совет Отту, и поутру все подходы к башне ощетинились алебардами его подчинённых.

   От завсегдатаев трактира изменение режима охраны башни не укрылось. Когда Чичеро, Кло и Амур встретились за тем же столом в углу, разговор шёл как раз об этом. Вчерашний сосед, предлагавший взорвать Пороховую башню, тоже был на месте, и шипел:

   – И ведь сидят где-то среди нас шпионы. Мы что-то говорим, а они – на ус мотают, а вечером всё передают, кому надо. Я вчера пошутил про Пороховую башню. Всем в Цанце известно: нет в той башне никакого пороха, просто она так называется. Но ведь сидела рядом какая-то гадина, обо всём доложила, и вот полюбуйтесь: охраняют эту пустую никому не нужную башню так, что любо-дорого смотреть!

  * * *

   Чичеро был шпионом Гру, как и карлики его – разведчиками Занз-Ундикравна. С этим уж ничего не поделаешь. Однако симпатии его отчего-то были на стороне посетителей трактира "Живые и мёртвые", а не на стороне заговорщиков из Цанца, для которых он с такими трудами добыл используемые сейчас тени.

   Посетители трактира ненавидели ни в чём не повинных крестьян, считали их сельскохозяйственной скотиной, которая напрасно возвышена некрократией. Чичеро их ненависти не разделял, понимая, что несвободный характер крестьянского посмертия составляет беду, а не вину призваных к нему мертвецов. И всё же...

   Ну как не заметить, что в условиях некрократических порядков именно жалкие крестьянские способы бытия составляют мощную силу, опрокидывающую все потуги иных мертвецов, мечтающих о личной свободе.

   Чичеро ходил в трактир, как на работу. Гру того от него и ждал. Правда, посланник твёрдо решил, что никого из посетителей трактира выдавать не станет, но такого от него и не требовалось. Гру интересовала безопасность Цанца и своевременность проведения вечевой церемонии, а вовсе не месть инакомыслящим.

   Однажды мёртвые жители Цанцкого воеводства перестали прибывать, и длинная очередь у Мертвецкого приказа иссякла. Чичеро понял, что некрократическое вече вот-вот начнётся, и не ошибся. Герольды с высоченной Часовой башни объявили, что вече под стенами Цанца объявляется открытым. Горожане и гости Цанца, обитавшие в черте города, нехотя потянулись наружу, туда, где уже построились крестьяне из окрестных замков, подавлявшие их числом и какой-то механической уверенностью в себе.

   Крестьяне заняли собой практически всю площадь под стенами, и места для компактного размещения трактирного меньшинства там не осталось. Оппозиционеры могли бы разместиться поодиночке среди крестьян – и там затеряться в превосходящих силах послушного Гру безвольного и грубого сельского воинства. Но неудобство от стояния во враждебной среде было столь значительно, что немало мертвецов тут же вернулось к Ларколлу и заказало пива. В знак протеста они решили всё вече просто пропьянствовать.

   Некоторая часть оппозиции нашла возможность сплотиться – но на самой периферии Вечевого поля (так стала называться площадь перед въездом в Цанц). С той периферии как-либо повлиять на ход ожидающихся событий не представлялось реальным. Хотя и в центре вероятность такого влияния выглядела очевидно мизерной. Как повлияешь на находящихся в заведомом большинстве крестьян, если они не воспринимают ничего вокруг себя, а слушаются скрытых от глаз "кукловодов"? Видимо, никак.

   Чичеро, чтобы наблюдать за предстоящей церемонией, взошёл на городскую стену. Пробиться сюда оказалось непросто: многие хотели лицезреть происходящее с высоты, и прежде всего – вся верхушка из подземного города, включая и многих заговорщиков.

   Чичеро думал, что именно со стены будут выступать вечевые ораторы, но ошибся (как ошиблось и несколько других завсегдатаев трактира "Живые и мёртвые" с решительными лицами, заранее пробравшиеся на стену – с явным намерением полемизировать).

   Несмотря на все удобства, которые высокая стена представляла для ораторства, она не была востребована. Вместо этого в самой гуще пришлого крестьянства верные Гру стражники наскоро сколотили маленький деревянный помост – рассчитанный лишь на одного выступающего.

   Именно к этому помосту под прикрытием отряда городской стражи, усиленной тремя десятками солдат Отта, двинулся советник Жилоно, который, по причине недееспособности Управителя Цилиндрона, был сейчас за главного начальника как в городе Цанц, так и во всём воеводстве.

   Вскарабкавшись при помощи стражи на помост, Жилоно провозгласил открытие вечевого собрания, после чего извлёк из кармана мантии небольшой свиток. С этого свитка он зачитал основные вопросы, выносимые на вече. Слышно его было прескверно. Чичеро сумел разобрать, что вече призвано ответить на двадцать вопросов, что среди этих вопросов большинство в случае положительного решения ущемляет права людей, живущих в Цанце и всём воеводстве.

   Первый вопрос для обсуждения на вече касался придания карликам Отшибины (далее – Великому народу) всех обычных человеческих прав, включая право на посмертие. Второй предполагал автономию Великого народа в отношениях с Мёртвым престолом. Третий, намекая на первенство Великого народа в общении с Шестой расой и особые его заслуги, выговаривал для карликов и особые полномочия. Один из следующих предполагал разрешение для Великого народа осваивать некромантские практики вплоть до самых глубоких степеней посвящения.

   Целый ряд вопросов касался реорганизации Цанцкого воеводства с учётом самостоятельности Отшибины. Отдельный вопрос был посвящён территориальным претензиям Великого народа: город Цанц предполагалось отдать карликам...

   – Что он несёт? – с ужасом воскликнул кто-то из стражников, стоящих на стене рядом с Чичеро.

   – В своём ли он уме? – поддержал его товарищ.

   – Да не волнуйтесь, – уверенно улыбнулся третий, – за такой бред уж точно никто не проголосует.

   Поистине, поведение Жилоно было в Цанце почти никому не понятно. Поднимать вопрос о том, чтобы отдать отшибинским карликам город, которым сам же и управляешь – ну не бред ли это? Даже зная наверняка, что этот разрушительный проект не пройдёт, – зачем рисковать?

   Сами стражники употребили слово "бред", когда говорили о городском – и своём, следовательно, – начальнике. Правда, в измену Жилоно они пока предпочли не поверить, и резко осекли одного из завсегдатаев трактира, который предложил собравшимся эту версию. Осекли, но, что немаловажно, и не подумали арестовать.

   Жилоно освободил помост, и около него возник магистр Гру, сопровождаемый приветственными возгласами крестьян – громкими и страстными (хотя, как заметил Чичеро, несколько однообразными).

   Гру взобрался на помост и сказал короткую речь об исторической справедливости. Голос его был повсюду хорошо слышен, но лишь потому, что Гру применял особые некромантские приёмы его усиления.

   Чичеро его слушал не очень внимательно, он следил за взбешёнными завсегдатаями трактира Ларколла, которые каждую его фразу встречали проклятиями. Городская стража, в изобилии стоявшая здесь же, на стенах, ничуть их не урезонивала, напротив, как казалось Чичеро, молчаливо поддерживала протестные возгласы.

   И посланник понимал: хотя эти стражники сейчас и подчинялись трём советникам – Жилоно, Киномро и Фопону, – но они ещё не забыли светлые годы полной дееспособности Умбриэля Цилиндрона, который таких вече в своём городе никогда бы не допустил. Нет, стража была сейчас далека от намерения бунтовать, но реальной помощи в сложной для себя ситуации заговорщики от неё не дождались бы. Понятно, зачем в заговоре так нужен был Отт с гарнизоном подземной крепости, набираемым отнюдь не из местных обитателей Цанца.

   Речь Гру звучала вполне обычно: он такие уже говорил не раз в других обстоятельствах, и добивался оваций от карликов, либо сдержанных кивков согласия от мертвецов, не желающих дерзить уважаемому некрософу. Сейчас он произносил речь не для карликов, но приём толпы был оглушительно восторженным. Если перед Чичеро несколько человек в ярких и звучных формах исходило желчью, то вся площадь под стенами Цанца, ставшая словно единым существом, собранным из пригнанных сюда крестьян, так и бесновалась в пароксизмах воодушевления.

   Тот стражник, который предлагал не волноваться и уверял, что бредовые тезисы Жилоно вече никогда не поддержит, прикусил язык и больше не вспоминал свои уверенные суждения. Нереальное становилось кошмарной явью. Расхваленная некрократия, щедро принесенная наземным мертвецам Шестой расой, разворачивалась к ним теперь задней своей стороной.

   После Гру говорил Киномро. Он сухо повторил основные тезисы Гру. Лейтмотивом его речи стал давний долг Владыки Смерти и города Цанц перед преданными им отшибинскими карликами, которые, несмотря на годы и лишения, продолжают надеяться на торжество некрократической справедливости, и т.п.

   – Здесь же нет ни одного карлика! – стонал от досады и недоумения какой-то подмастерье из гильдии бальзамировщиков. – Кому это здесь нужно? Карлики – живые! Какое отношение к ним может иметь наша некрократия?

   – Вот их теперь и окунут в посмертие! – язвительно заметил один из стражников, – небось, сам же и примешься их бальзамировать! Ну и город – кругом одни шкуры продажные!

   Киномро поклонился рукоплещущим ему крестьянам и сошёл с помоста. Его место занял Фопон.

   – Ну вот, наконец-то! – обрадовался один из стражников, критично настроенных к происходящему на вече. – Уж Фопон-то не дурак! Он им сейчас как врежет! Этому придурку Жилоно мало не покажется!

   Не врезал. Повторил всё тот же бесцветный текст, дождался крестьянских оваций.

   – Кто управляет нашим городом! – возмущался бывший сторонник Фопона, ударяя чешущимся кулаком в каменный зубец городской стены, да с такой силой, что брызги бальзама заливали стоящих рядом.

   После Фопона высказался некромейстер Гны – и также немедленно уронил себя в глазах многих своих сторонников. Правда, хитрец Гны ни словом не обмолвился о вопросах, вынесенных на вече. Он, по своему обыкновению, говорил о Цилиндиане, и ни словом не пожелал привязаться к текущей ситуации. Но крестьяне и его речь проводили восторженным рёвом. Что бы ни говорил Гны с помоста, он участвовал в спектакле Гру; лишь это и имело значение.

   Выступил и любитель червей Карамуф, рассказал о выгодах торговли с Великим народом Отшибины, ныне входящим в сонм мёртвых народов. За ним говорил бальзамировщик Фальк. Этот оратор пытался острить, но – безуспешно. Крестьяне не имели чувства юмора, они горячо его поддержали без всякой связи с произнесённым текстом, а горожане и болеющие за судьбу Цанца обитатели воеводства были не в настроении понимать его шутки.

   Дальше выступала всякая мелочь, и всё – марионетки. Лишь одному из теснимого крестьянами меньшинства – алхимику Тонго – удалось прорваться к помосту. Добившись слова, он высказал всё, что думал и чувствовал. И о том поведал мудрый Тонго, куда надлежит засунуть Жилоно предложенные на вечевое рассмотрение вопросы, и о том, куда надлежит немедленно отправляться крестьянам, и о том, что надлежит сделать с магистром Гру, вместо того, чтобы выслушивать его светлые идеи.

   Чичеро ожидал, что неразборчивые крестьяне поддержат и этого оратора, но нет: наверное, к ним не поступило сигнала о поддержке от того, кто держал в руках суэниту с их тенями.

   Гробовое крестьянское молчание встретило дерзкую речь смельчака, а усиленные попытки рассредоточенных вокруг горожан Цанца и обитателей трактира Ларколла выказать ему бурную поддержку лишь показали тщету возвышения их одиноких голосов.

   Понимая, что более ждать нечего, меньшинство, толпившееся на стене, потянулось вниз, к трактиру. Чичеро ещё задержался – один среди городской стражи – и дождался финального выступления Жилоно. Тот призывал участников вече подкрепить сделанный выбор письменным свидетельством, оставить которое следовало в амбарных книгах Мертвецкого приказа, аккурат там, где происходила регистрация.