Текст книги "Помни имя свое (СИ)"
Автор книги: Александр Афанасьев (Маркьянов)
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
Тогда-то он придумал тактический прием, распространившийся по всему фронту. Русские – бросали в атаку людей на убой, за ними ставили заградительные отряды. За каждым накатывающим на укрепленные позиции вермахта людским валом – шли жидокомиссары, стреляя в спины отстающим. [76]Тогда то он понял, почему был издан приказ уничтожать комиссаров и политруков при пленении безо всякой жалости, он не мог и представить себе, чтобы в вермахте германский офицер шел за наступающими солдатами и стрелял в отстающих. Когда начиналась атака – он выбирал себе позицию, но отстреливал не обычные для снайперов цели: командный состав, пулеметчики, огнеметчики, солдаты с коктейлем Молотова – а жидокомиссаров и пулеметчиков заградительных отрядов. С его огромным опытом, ему удавалось доставать пулеметные расчеты даже с километра – а Иваны, когда обнаруживали гибель своих комиссаров и бойцов заградительных отрядов – обычно быстро выдыхались и поворачивали назад. Он считал, что оказывает большую услугу всем – и германским пехотинцам, избавляя их от ненужных потерь – и русским, избавляя их от тех, от кого они давно должны были избавиться сами. Он вообще не понимал, почему русские так ожесточенно сопротивляются. Да… и гауляйтеры и гебитскомиссары бывают всякие, некоторых он и сам пристрелил бы с удовольствием. Но нравы на территории рейхскомиссариатов не шли ни в какое сравнение с тем, что творили те же жидокомиссары… гауляйтеры приказывали расстреливать партизан и террористов, а вот эти комиссары – им все равно было, кого убивать, и убивали они всегда своих.
Но это их дело. Победа все равно будет за Германией.
Сорок четвертый – он встретил на территории, занятой Красной Армией. У него была снайперская винтовка Маузер-98 с оптическим прицелом и глушителем, позволявшим ему действовать, не привлекая внимания. Один или в составе мелких групп – он действовал в полосе наступления, выбивал командный состав, комиссаров – они отличались синими околышами на фуражках, помогал германским солдатам, отставшим от своих частей и оказавшимся в оперативном тылу. Тогда-то он познакомился с оберштурмбанфюрером СС Гансом Иельке.
Иельке, привилегированный выпускник снайперской школы специального назначения в Цоссене занимался в принципе тем же, чем занимался сам Крайс, только в отличие от Крайса он не совсем разбирался в технике и не бомбардировал руководство Рейха письмами с предложениями начать неограниченную снайперскую войну, основываясь на безусловном техническом и тактическом превосходстве профессиональных германских снайперов. В отличие от мрачноватого Крайса Иельке ценил хорошую шутку, но стрелял еще лучше, чем Крайс – хотя весьма самоуверенный гауптман Люфтваффе просто не допускал такой возможности, что кто-то умеет стрелять лучше него. Они сильно помогли друг другу в Белоруссии. Тогда – снайперское искусство еще не знало правил групповой охоты, и Иельке с Крайсом стали одним из первых снайперов, работающих в паре. Они же – первыми в мире применили ставший потом широко распространенным метод охоты: один из снайперов бьет с дальней дистанции, даже не обязательно попадает, второй, подобравшись поближе – работает из бесшумного оружия, незаметно выбивая одного противника за другим. Они же – не зная о наработках американцев и англичан, одним из первых сшили себе костюмы из старой мешковины и дерюги, которую они нашли в разоренной красным наступлением деревне. Именно там – счет каждого из них перевалил за три сотни, вот только подтвердить это – было некому, офицеров – наблюдателей при них не было.
Потом – фронт стабилизировался, они прошли линию фронта и уже собирались начать снайперскую охоту на линии фронта – когда их отозвали в Берлин. Из Берлина – их направили как раз в Цоссен, где испытывали одну из главных новинок, составлявших долго обещавшееся фюрером «оружие возмездия». Снайперский бесшумный автомат с ночным прицелом.
Сейчас Крайс понимал – если бы они не занимались всяческой дурью, не тратили бы деньги на Фау и Фау-2, стремясь за что-то наказать Лондон – скорее всего в сорок пятом они снова подошли бы к Москве. По некоторым признакам – он понимал, что русские тоже на пределе, и если нанести им сильный, сбивающий с ног удар – они просто не поднимутся, не хватит людей. А для того, чтобы нанести такой удар – нужно что-то совершенно необычное, что-то – чего нет у других. Армия, даже не такая большая – но способная эффективно воевать ночью, когда все остальные слепы – и стала бы таким оружием возмездия.
Но, увы. Это был Берлин сорок пятого, станция Потсдаммерплац. И русские отсюда были – в паре сотен метров.
Йельке посмотрел на свои часы. Хорошие часы, золотые. Какому-нибудь русскому варвару – хорошая добыча…
– Девятнадцать ноль семь – сказал он.
– Когда сегодня темнеет?
– Девятнадцать пятьдесят три.
– Тогда ждем…
Берлин. Полоса наступления 3-й ударной армии
Примерно два километра до рейхстага
26 апреля 1945 года
Темнота неумолимо наступала, разводя сцепившиеся в жестком клинче стороны по углам ринга, называемого Берлин. Сегодняшний темп наступления – примерно восемьсот метров за день, саперы обезвредили две вкопанные в землю Пантеры и несколько серьезных огневых точек. За это за все – пришлось расплатиться четырьмя танками, больше чем ротой пехоты убитыми и ранеными. Один из солдат, когда его тащили в госпиталь, ругался на фрицев благим матом, мол – и за Берлин цепляются, сукины дети…
Разведчики капитана Тимофея Прошлякова пробирались по только что взятой с боя улице. Юркий «второй фронт» – Виллис, с установленным на нем трофейным MG-42 ловко лавировал между оттащенными в тыл танками, которые еще можно было починить, а вот Стударю – трудяге Студебеккеру – приходилось туго, он еще протискивался под благой мат ремонтников, вынужденных сворачивать работы. Вообще то – вызов в штаб дивизии касался одного Прошлякова – но он взял с собой все свое воинство, своим нутряным фронтовым чутьем предположив, что работа найдется для всех. И он был прав.
Воинство Прошлякова – совершенно не походило на советских солдат в том виде, в каком их рисуют на плакатах. Одетые во что попало, как разбойники с большой дороги, вооруженные в основном трофейным оружием, многие – бывшие партизаны, на своей шкуре освоившие то, чего не преподавали ни в каких академиях – тактику малой войны. Трофейное оружие – им нужно было потому, что они часто действовали в оперативном тылу немцев – и снабжать их боеприпасами никто не собирался. То ли дело – снабжаться самим с убитых. По той же самой причине все носили немецкие офицерские сапоги – и ногам удобно, и по следу ничего не определишь. Не раз и не два – их обстреливали свои, реагируя на стрельбу немецкого оружия. Опознавались, как обычно – матом.
Виллис принадлежал Прошлякову на законных основаниях – его модифицировали, поставив пулеметную спарку с разбитого бронетранспортера и переставив задние сидения задом наперед – а вот Студебеккер они тиснули. Еще в Польше тиснули, у снабженцев. Номера заранее сняли с подбитого. Когда разъяренный майор прибыл разбираться, комполка просто махнул рукой – не мешай, разбирайся сам, если сможешь. Вытащить же что-то обратно, если это уже захапали прошляковцы – было почти невозможно…
Но дело они делали. Не раз и не два приволакивали языков, последний раз – немецкого оберста. В полосе наступления на зееловских высотах – тихо прошли в тыл и оттуда сосредоточенным огнем подавили несколько укрепленных позиций немцев. То, как они воевали – больше походило на действия немецких егерей, но результаты приносило, потому их не трогали. Но и не отмечали особо – хотя тому же Жукову, совершившему при штурме Зееловских высот грубейшие ошибки [77]– валом валилось.
Наконец – они напоролись на препятствие, которое было не обойти при всем желании. ИС-2, новейший тяжелый танк стоял поперек улицы с открытыми люками. Мелькали огоньки электросварки…
Виллис остановился, едва не ткнувшись в танковый борт.
– Стой, моя родная… – прокомментировал Прошляков, выбираясь из маленького, верткого внедорожника – вы чего тут, на всю улицу раскрылились?
– Работаем, не видишь что ли? – грубым голосом отозвался кто-то.
– Вижу. А другим мешать обязательно? Штаб дивизии где?
– Дальше чеши и налево, во двор. Там горелая Пантера, сразу увидишь.
– Благодарствую. И ты чешись, не спи…
К Прошлякову подошел один из его «партизан», ефрейтор Булыга. Он и в самом деле был партизаном, в армию попал только в сорок четвертом.
– Что?
– Здесь стоим. Пожрать пока можете. С местными не ругаться, ничего не лямзить.
– Есть.
Обходя танк, Прошляков увидел, что с другой его стороны – несколько черных как черти танкистов ломают ни в чем не повинные кровати, несколько кроватных сеток – уже были приварено к Иосифу Сталину с другой стороны. Кровати были хорошими, «с шарами» – мечта любого советского человека на такой кровати спать. Но тут они – всего лишь спасение от фаустников.
– Стой, кто идет!? – крикнул кто-то.
– Уже пришли – буркнул Прошляков – смотреть надо, а не ворот ловить. Капитан Прошляков, по вызову…
– Три.
– Четыре.
Итого – семь. Это и есть пароль.
– Проходи…
Хоть чему-то научились за пять лет войны. Разведчик противника – может быть совсем рядом, у тебя под ногами, ты может не видеть его – а он будет и видеть и слышать. Опыт войны приходил тяжело, с кровью – но приходил.
Дивизионный штаб располагался в полуподвальном помещении кафе, почти не пострадавшем от огня: здесь даже мебель была. Очевидно, все уже слышали про действия подрывных групп в городе – поэтому прямой прорыв в помещение преграждала пулеметная баррикада, с трофейным пулеметом МГ-42 и сидящим около него на венском стуле бывалым сержантом. Прижимая приклад коленями, сержант что-то ел из котелка, ел истово, по-крестьянски, работая ложкой. Но, судя по взгляду, который он бросил на Прошлякова – бдительность он не терял. Чуть что выпустит из рук котелок, схватится за пулемет, изорвет очередью кого угодно.
На потолке – висела лампа – летучая мышь. Офицеры – сдвинув в середине помещения столы, склонились над картой. На стульях, сдвинутых к стене – кто-то спал, трофейное оружие было сложено в углу. В городских боях – огневой мощи не хватало, особенно пулеметов, поэтому многие командиры приказывали собирать трофеи для их использования. С MG-42 – не мог сравниться ни один советский пулемет.
Подполковник Бронников, начальник дивизионной разведки – обернулся, сделал страшные глаза. У Прошлякова не то, что не было нормальной формы – у него не было формы вообще. Немецкая была – а советской не было. Когда он находился на этой стороне фронта – он обычно ходил в каком-то подобии драной и перешитой танкистской формы, которую никак нельзя было назвать обмундированием, приличествующим офицеру.
– Товарищ генерал-полковник…
Командующий Третьей ударной армией генерал-полковник Кузнецов Василий Иванович оторвался от расстеленной на столе карты. Пожевав губами, осмотрел явившегося по вызову разведчика.
– На сегодня все – приказал он – завтра в пять утра, лично проверю готовность.
Офицеры, собранные в штаб на вечернее оперативное совещание – начали протискиваться к выходу, стараясь не задеть разведчика. По ним, кстати, сразу было видно, кто чего стоит. Кто-то – в испачканной, без знаков различия (снайперам не все равно в кого стрелять) форме, кто-то даже здесь умудряется выглядеть щеголем. Оно, конечно хорошо – с полкового командного пункта.
– Представьтесь… – сказал генерал.
– Капитан Прошляков, дивизионная разведка, товарищ генерал-полковник.
– Это у вас немцы воюют?
– Так точно, товарищ генерал-полковник.
– Товарищ генерал-полковник, эти немцы являются членами германской коммунистической партии, товарищами по борьбе – сказал Бронников – СМЕРШ их проверил. В Вермахт мобилизованы насильно.
– Польза есть?
– Так точно, товарищ генерал-полковник.
Генерал-полковник Кузнецов был одним из немногих офицеров в его звании, не имеющего золотой звезды Героя Советского Союза. Возможно потому, что он в свое время был прапорщиком царской армии.
– У вас будет особое задание, Прошляков. Особое.
Генерал помолчал, чтобы подчеркнуть важность сказанного.
– Здесь и сейчас, в километре от Берлина мы, возможно, находимся в шаге от поражения.
Прошляков недоуменно поднял брови.
– Да, поражения. Есть все основания предполагать, что немцы все-таки создали и сейчас применяют против нас какой-то из вариантов Оружия Возмездия. Мы уже понесли серьезные потери, но самое главное – немцам здесь, на пороге победы удалось внушить нам страх. Вы знаете, что будет после войны, капитан?
Капитан пожал плечами.
– Никак нет.
Он и в самом деле – не знал. Война впилась им в кровь и плоть, они сами были войной и не представляли себе иной, мирной жизни. Прошляков не знал, куда он вернется, а главное – зачем. У него никого и ничего не осталось, кроме мести.
– А я – знаю. После войны – нам придется иметь дело с армиями капиталистического лагеря. Сейчас они воюют за нас, но это ничего не значит: они предадут нас с той же легкостью, как предавали и раньше. Не просто так – они тянули с открытием Второго фронта. Пойдет дележ наследства Рейха, и прежде всего – капиталисты обратят внимание не на мирные станки и мирных инженеров. Они обратят внимание на то, что поможет поставить на колени уже нас, государство рабочих и крестьян. От того, в чьи руки попадет оружие возмездия – будет зависеть, возможно, ход будущих войн. И даже то, начнутся ли они.
Генерал откашлялся и закончил.
– Военным советом фронта поставлена задача добыть оружие возмездия, желательно неповрежденным, а так же по возможности пленить солдат, применяющих его. Соответствующие задачи поставлены группам полковой и дивизионной разведки во всей полосе наступления. В нашей армии – эту задачу будете выполнять вы, капитан…
– Ты что, озверел совсем?
Прошляков пожал плечами.
– Почему, товарищ подполковник.
– По кочану! Ты в штаб армии приперся или в бордель опять?
Про бордель – история была особая. Они краем зацепили Румынию. А там – война войной, а бордель работает. Была даже поговорка – если есть сто лей, то имей хоть королей. Каждый отделался своим – кто дурной болезнью, кто понижением в звании. Прошлякова – опять не повысили в звании до майора, хотя представление уже было готово.
– Товарищ подполковник ну нету у меня формы. Штатная – за неделю рвется, я для каптерщика и так уже враг народа. Мне немецкую возить надо, причем разную, у нас и так там как походный табор цыганский.
– То-то и оно. Как табор цыганский – подполковник хмуро взглянул на подчиненного – и думал бы, что говоришь. Ладно, слушай…
Прошляков с интересом выслушал исходные данные для поиска. Он и сам слышал, что происходит что-то неладное – но связывал это с тем, что в районе центра города наверняка держали оборону элитные части СС, возможно даже лейбштандарт. Сам он со своими людьми – нечасто поднимался на поверхность, последние дни он обследовал и пытался найти проходы в берлинском U-bahn [78].
– Значит, данные о потерях специально занижались.
Подполковник хмуро кивнул.
– В некоторых частях отмечены случаи паники. В штрафбат посылаем, но сам понимаешь – бесполезно. Рейхстаг в трех шагах.
– До него еще надо дойти…
– Сказал – думай, что говоришь!
– Да… мне нужно поговорить с теми, кто остался в живых. Может, они что-то видели. Вы передо мной прямо задачу ставите. Найди то – не знаю что.
– Других не будет!
– Извините, товарищ подполковник.
– То-то. Выжил мало кто. Но одного я тебе нашел. Сейчас.
Солдат – производил впечатление жалкое, было видно, что это не солдат. Настоящий солдат – давно не только свыкся со своей новой ролью и новым статусом – но и приспособился с комфортом существовать даже в страшных условиях войны. Именно так – отбирал людей в свою команду Прошляков. У его людей – в кармане всегда была ложка, а на ногах – офицерские трофейные сапоги, выменянные на что-нибудь, на ногах – идеально подвязанные портянки, в глазах – веселая бесшабашность, мол мне – сам черт не брат. Оружие у такого солдата в идеальном порядке, в кармане всегда найдется неучтенный трофей – красивый пистолет, компас, часы. Вот с такими – можно и самому черту на рога нас… А этот…
Тусклые глаза, чистая, но на размер больше шинель, светлые пятна на гимнастерке, где раньше были медали. В принципе можно понять – перед самим Рейхстагом так опуститься. И ведь наверняка без вины – просто командование решило, что кто-то должен ответить. Нашли стрелочника – мертвые сраму не имут, а этот остался в живых. Он и виноват то был только в том, что не разделил участь своих солдат.
– Имя – строго спросил подполковник.
– Антонов. Рядовой Павел Антонов тов…
Ага, значит, еще и били. Особисты сильно лютовали на эту тему – какой ты мне товарищ, гад! И в морду, да потом еще сапогами по ребрам… нравы на фронте простые. Особенно они досаждали во время передышек, перегруппировок… когда шла война, они старались на передовой не показываться. Нет, не из-за трусости… трофеев было много на руках, а пуля могла с разных сторон прилететь. Не любили особистов.
– Расскажите об обстоятельствах гибели вверенного вам личного состава.
Новоиспеченный рядовой – хорошо, что в штрафбат не закатали – начал рассказывать. Прошляков слушал, легко отделяя правду от лжи. То, что покинул вверенное ему подразделение – правда, то что пошел проверять посты – ложь. Шариться по домам пошел, потому и троих с собой взял для поддержки. Такое было, причем часто. А что вы еще хотели? Кадровый состав к сорок третьему выбили весь. Те, кто служит сейчас – для них и кровать с никелированными шарами – невиданная роскошь, жизненная мечта. А тут – и ходики, и утварь кухонная. Даже телефункены [79]. Только обычно все наоборот было. Кто по развалинам шарахался – тех и резали. А тут – выбили тех, кто остался на ночевку.
Когда командир погибшего подразделения умолк, капитан посмотрел на подполковника.
– Разрешите, товарищ подполковник?
– Действуйте.
– Есть несколько вопросов. Первый – сколько отсутствовали?
– Ну… около часа.
– Ты мне без «ну»! – пристрожил подполковник.
– Минут пятьдесят.
– Сколько времени? – внезапно спросил Прошляков.
– Без десяти девять…
Часы были хорошие, наручные – не отобрали. Значит, словам про время можно верить. Прошляков сталкивался с тем, что люди, призванные от сохи просто не имели чувства времени, и с этим были проблемы.
– Возвращались тем же путем, как уходили?
– Да.
– Первого – часового нашли.
– Да… прямо наступили на него.
– Потом – и всех остальных.
– Так точно.
– Выстрелов, значит, не слышали.
– Никак нет.
– Сами не стреляли?
– Стрелял… – ответил за новоиспеченного солдата подполковник – он, сукин кот, решил бой сымитировать.
– Вам ответили огнем?
– Никак нет.
– Кто-то был еще в живых, когда вы вернулись в место расположения?
– Никак нет.
– Костер все еще горел?
– Никак нет.
– Уже потух? Угли горели?
– Никак нет. Мы же его потушили. Только в ведре кое-что тлеть оставили. Чтобы утром – не разжигать…
– Ну?
– Ну, в принципе все понятно – неохотно сказал Прошляков – несколько винтовок или пистолет – пулемет с Брамитом.. [80]Медики что говорят? Калибр разный – или один?
– Один. Семь девяносто два, короткий.
– Штурмгевер, значит.
– Он самый. Ими только части СС и вооружены.
– Да всякое бывает. Интересно только одно.
– Что же?
– Такое бывает, если не потушили костер на ночь, и часовой не успел отреагировать – тихо сняли, потом и остальных. Захотели погреться… погрелись. А вот тут – костер был потушен. И как же он их?
– С чего будешь поиск начинать?
– С завтрашнего дня. Они где-то должны прятаться. Наверняка – в подземелье.
– Капитан! – полковник погрозил кулаком – сегодня, чтобы выставил секреты!
Прошляков кивнул.
– Выставлю. Только… спорим, что толку не будет? На табак.
С этими словами – в руке капитана появилась пачка американских сигарет. Такие были редкостью, иногда их находили в танках или самолетах, получаемых по ленд-лизу.
– Ох, допрыгаешься…
Люди капитана Прошлякова не имели никакого пункта дислокации, они передвигались на двух автомашинах – Виллисе и Студебеккере, в которых у них было все, что составляло их нехитрый скарб, и должно было быть под рукой. Третьей машиной был Опель Блиц, который на данный момент был сломан и оставлен в танковом рембате под присмотром двух хлопцев. Остальным – пришлось потесниться…
В отсутствие командира – подчиненные не бездействовали. Они уже нашли место для стоянки своих машин, немаловажный момент – прикрывшись танковой броней. У танкистов же – они выменяли приварок, отдав взамен фашистский флаг в хорошем состоянии (типа в бою взяли, на самом деле разведчики его в местном комитете НСДАП дернули) и пистолет из трофеев. Приварком были немецкие консервы, мясо с соей, но вкусно. Второго фронта [81]– не было.
– Поиски начнем завтра – приказал Прошляков – Гюнтер!
– Я – ответил немец. Один из двух, которые имелись в отряде – с ними он был с Киева. Искали переводчика среди пленных, потом оказалось, что он не только переводчик, но и за снайпера может. А найти приличную, неповрежденную снайперскую винтовку – дело отнюдь не хитрое…
– Выставляешься на сегодня… – Прошляков достал карту, которой они разжились при штабе – вот здесь. Бахмачев, прикроешь его.
– Есть.
– Завтра опять в тоннели? – спросил Дерябин, единственный москвич в отряде.
– Прикажу, так и на Рейхстаг пойдете! – огрызнулся Прошляков, который не понимал, что происходит и это его пугало – так, всем отбой, с ранья самого подъем будет. И на открытом воздухе не спать.
Утро получилось недобрым – пришли соседи, несколько человек и сказали, что секрет уничтожен. Пехотинцы прятали глаза от разведчиков – в городском бою снайпер должен быть прикрыт как минимум тремя автоматчиками или одним автоматчиком и одним пулеметчиком. Гибель снайпера, да еще не в бою, а так вот – серьезное дело. А с разведчиками – шутки плохи, чуть что – сразу в морду. Но Прошляков – морду никому бить не стал…
Лестница была относительно целой, неповрежденной, кое-где даже остекление сохранилось. Цветные наборные витражи на свинце… хорошо живут, гады… Солдаты цветные осколки собирали, в платки прятали и в карман – детишкам игрушка, как вернешься. Первым шел солдат с трофейным пулеметом MG-42, в случае любой засады его огневой мощи должно было хватить, чтобы выиграть у противника минуту и дать остальным предпринять ответные действия. Дальше шел Прошляков, за ним – остальные разведчики и пехотинцы, в основном – из танкового десанта. Танкисты были самыми заинтересованными в том, чтобы все это прекратилось – основные потери от действий неизвестных снайперов несли они. Сегодня ночью – снайперы не приходили, и потерь не было…
– Замри! – внезапно крикнул Прошляков.
Солдат с пулеметом замер. Молодец – еще шаг вперед и труп.
– Шаг назад. Медленно. Теперь в сторону…
Прошляков сделал два осторожных шага вперед, присел на корточки. Осторожно положил пальцы на пол, начал прощупывать его. Ага, есть…
Ловушка. Из гранаты и суровой нитки, пущенной по полу, причудливо зацепленной за обломки, брошенные тут не просто так – нигде, ни на стене, ни на потолке нет выбоин, откуда они могли упасть. Такие учили делать в СС – у СС вообще много чему стоило получиться – хотя Прошляков понимал, что за такое предложение его ждет трибунал. Например – растяжки. Минные ловушки из гранат в Советской армии не знали – а немцы знали. Причем растяжка – это не самый сложный вид такой ловушки, опытные советские саперы и штурмовики уже знали, что такое растяжка и смотрели под ноги – а эту дрянь так не увидишь. Пальцами – он нащупал подходящее место, прижал нитку к полу, обрезал ее ножом. Затем двинулся дальше – вторая граната была под большим обломком, с выдернутой чекой. Обломок лежит нехорошо, мешает пройти – пошевелил ногой и все.
– Дерябин, подстрахуй! – не оглядываясь, приказал Прошляков.
Дерябин приблизился, достал из кармана свернутый моток прочной альпинистской веревки. Пропустил под ремнем своего командира, отошел обратно, на лестничную площадку. Если все пойдет не так – он постарается быстро выдернуть своего командира за эту веревку. Запал горит четыре секунды, за это время можно много чего успеть. Если это стандартный запал, конечно.
Еще один боец – взялся за веревку, подмогнуть.
– Готово.
Прошляков вытер потные пальцы об форму. Из-за ворота достал французскую булавку – у него было несколько булавок и иголок, у его разведчиков тоже – как раз на такие случаи. Начал нащупывать спусковой рычаг гранаты… хреново, постарался таки Гюнтер, а пальцы потные…
Получилось. Нащупал-таки.
– Готово!
Гранату с булавкой вместо чеки – он передал назад. Взамен ему передали автомат. Он не всегда носил автомат, предпочитая как минимум два пистолета.
Гюнтера они обнаружили в угловой комнате… наверное это и была его смертельная ошибка, человек, если смотрит на здание – всегда смотрит на первый этаж, на последний, на крайние окна, на окна рядом со скульптурами… просто так взгляду легче зацепиться и определить положение нужного объекта относительно остальных. Бахмачев лежал на спине, на Гюнтере, который тоже лежал на спине. Все было так – Гюнтер что-то увидел, возможно, даже выстрелил – винтовка с БРАМИТом, пехотинцы прикрытия могли не услышать. Попал в кого или нет – неизвестно, но ответным выстрелом его сразили наповал. Бахмачев – вскочил на ноги, кинулся к окну – и получил еще одну пулю. Видимо, рассчитывал, что снайпер не сможет так быстро перезарядиться и найти цель в темноте. Но просчитался.
Прошляков осмотрелся – ни горелых спичек, ни сигаретных окурков, ни валяющегося фонарика – никаких источников света. Его люди были битыми, стреляными волками – ни один из них не стал бы курить или зажигать свет ночью, демаскируя позицию и привлекая внимание снайпера. Тогда как, мать твою, это произошло? Как он их увидел?
Он достал из кармана Гюнтера носовой платок, расправил его и накрыл лицо убитого. На скулах – ходили жевлаки.
– Кто что слышал? – спросил он.
– Ничего.
– Быть не может!
– Честное слово ничего! – громко сказал пехотинец.
– Когда нашли – как он лежал?
– Вот так, как сейчас – пехотинец показал.
Прошляков поднял Гюнтера к окну, как если бы он был живым.
– Старых, держи…
Присев на корточки, так чтобы его голова была на уровне головы мертвеца, он осмотрелся. Он даже не поленился засунуть шомпол в рану, чтобы определить, откуда прилетела пуля. Пехотинца за спиной, судя по звукам, вывернуло наизнанку…
Поняв, откуда прилетела пуля, Прошляков взял чудом неповрежденную винтовку Гюнтера, чистой тканью протер прицел, приложился и какое-то время смотрел. Потом резко скомандовал.
– За мной!
Битый кирпич вперемешку со стеклом хрустел под ногами. Это был еще один берлинский дворик, по которому стальным катком прокатилась война. Изуродованные осколками, сгоревшие липы. Разбитый, полузасыпаный автомобиль. Черные дыры окон, за каждым из которых мог скрываться пулеметное рыльце…
Прошляков стоял на колене, обшаривая прицелом комнату за комнатой. За спиной – тяжело дышали в нетерпении бойцы пехоты и танкового десанта, одолженного танкистами. Наконец, Прошляков дал команду, не отрываясь от прицела.
– Вперед!
Первым – во двор выехал Виллис, нацеливший пулеметную установку на дом, из которого вчера по-видимому и стреляли. Затем – перебежками – пошли вперед бойцы танкового десанта. Те, кто остался в живых в аду берлинских улиц, простреливаемых фаустниками и снайперами, те, кто напроворился за полчаса зачищать большой дом – уже знали, как действовать. Группы по два человека один лежит, один бежит. Оружие – всегда наготове.
Бойцы пересекли двор и ворвались в оба подъезда разом. Прошляков ждал – выстрелов… не знамо чего, в общем.
Потом – с окна верхнего этажа боец махнул белым платком – чисто…
– Богато немчура живет… – видавший виды боец с казавшимся закопченным от въевшейся грязи лицом лихо поправил пехотную стальную каску…
Да уж… Холодильники, стиральные машины с валиками для машинного отжима белья, мебель. Они даже телевизор видели – это такой ящик со стеклом. Он не работал – но говорили, что там кино показывают. Правда, без киномеханика, включил – и смотри.
Но ничего. Завтра и мы так же жить будем. Еще и лучше жить будем. Главное – победили. Это не немцы в Москве, со всеми их стиральными машинами. Это мы – в Берлине…
– Никого нет, товарищ капитан. Пусто.
Прошляков осмотрелся по сторонам.
– Пошли!
Они поднялись на этаж выше. Двери были взломаны, они зашли в первую попавшуюся квартиру. Прошли на кухню.
– Смотрите! – показал Прошляков – это что?
Бойцы мрачно смотрели на белый ящик.
– Дак холодильный шкаф это, товарищ капитан. Мы это знаем…
– Хорошо, сюда пошли…
Они зашли во вторую квартиру на лестничной площадке. Тоже прошли на кухню.
– А это что?
– Дак он же. Холодильный шкаф.
– А теперь подумай головой. Три квартиры – и во всех одинаковые холодильные шкафы. Может так быть? Хочешь – выше зайдем.
– Дак это…
– Почему здесь нет ни одного человека? Здание совсем целое. Почему ничего не разграблено?
Наверняка не один из бойцов подумал – так это мы запросто. Злого умысла тут не было – тот же холодильник домой не увезешь, да и подключать куда. А вот сапоги какие, кепку, очки, часы, пинжак. Кровать, чтобы хоть несколько дней нормально поспать в расположении…
– С этим зданием что-то не то – подвел итог Прошляков – обстановка одинаковая. Это не жилой дом. Ищите, простукивайте стены. Начинаем с нижнего этажа…
Взрыв раздался как раз, когда Прошляков вышел доложиться прибывшему к месту действия разъяренному полковнику – танкисту: тот хотел знать, какого беса его люди находятся не в расположении части – а шарахаются по развалинам с оружием и подозрительными, непонятно с каким приказом разведчиками. Полковник был армянином, ругался отчаянно, мешая русские слова и армянские и Прошляков начал уже думать, что неплохо было бы запомнить слова, уж очень внушительно это звучало. Как вдруг за спиной – глухо, протяжно охнуло… ударная волна бросила его на Виллис полковника и погасила сознание…
Берлин. Далекое прошлое
Ночь на 25 апреля 1945 года
Было бы полной глупостью выходить через выходы на станции метро: если они и не заминированы русскими, то делать это глупо. Говорили, что метро вообще затопят, пустят воду из Одера – но все-таки у кого-то в Рейхе остались еще проблески здравого смысла. Берлинский У-банн – великолепное укрытие для партизанской войны, ничем не хуже, чем русский лес, с которым они так намучались во время восточной кампании. Настало время и врагу – узнать, что это такое, партизанская война…
