Текст книги "Большая охота (СИ)"
Автор книги: Алекс Хай
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Глава 13
Новое заключение пришло через два дня и оказалось хуже отказа.
Лаборатория подтверждала, что исследованные грани самоцвета принадлежали грандидьериту. Показатель преломления, спектр, характер включений – всё совпадало. Но в нижней части камня оптическая картина почему-то менялась, а расчётная плотность едва укладывалась в допустимый диапазон.
В конце стояла формулировка, которую эксперты особенно любили применять, когда не желали отвечать за чужие деньги: «Для окончательного заключения рекомендовано расширенное исследование».
– Они не говорят, что камень поддельный, – заметил Лившиц по видеосвязи.
– Они вообще ничего не говорят, – отозвался я. – Полный отказ от ответственности.
– Владелец разрешил провести остальные испытания в своём присутствии. Но есть проблема – в Антверпене он будет лишь до завтрашнего вечера. Экспертиза возможна только в его присутствии…
Очаровательно!
Я снова перечитал заключение.
Если бы все показатели сошлись, можно было бы просто отправить Егорова и получить ответ без путешествия через половину Европы. Если бы камень сразу признали подделкой, ехать не имело смысла. Но неопределённость раздражала сильнее обоих вариантов.
В этот момент пришло письмо от Бельского.
– Бенцион Яковлевич, дайте мне час на раздумья, – вздохнул я. – Я перезвоню.
– Конечно, Александр Васильевич.
Лившиц отключился, а я открыл письмо Бельского.
Первый список вопросов занимал шесть страниц. На полях моей методики стояли короткие пометки: «Почему?», «При каком значении?», «Как мастер должен это определить?» и особенно неприятное: «Очевидно для автора – не является объяснением».
На последней странице Бельский написал: «Первый контур собран. До второго не дошёл, поскольку не понял, каким образом рассчитывается допустимое расхождение фаз».
Я открыл собственный текст. Расчёт там действительно отсутствовал. Я просто чувствовал момент, когда контуры начинали мешать друг другу, и считал, что любой Грандмастер заметит то же самое.
Ковалёв предупреждал именно об этом. А ещё о том, что я многовато на себя брал. И глава Гильдии, кажется, был прав…
Я отправил Бельскому короткий ответ: «Ничего пока не исправляйте. Продолжайте отмечать непонятное». Затем я вызвал Веру Константиновну. Вместе с ней вошла и матушка – видимо, они до этого что-то обсуждали.
– Мне нужно на два дня в Антверпен, – огорошил я женщин.
– А без тебя там не справятся, Сашенька? – Лидия Павловна многозначительно на меня взглянула. – Или там речь идёт о жизни и смерти?
– Разумеется, я полечу по делу, матушка. И, думаю, в данном случае проще и быстрее будет самому.
Лидия Павловна посмотрела на лежавшую передо мной фотографию грандидьерита, но вопросов задавать не стала.
– Ладно, лети. Смету Левицкого я проверю сама. Вера Константиновна закончит расписание подготовительных занятий. Василий подпишет бумаги для юристов. Но, прошу, не дольше, чем на три дня. Иначе я верну Лену, а ты будешь объясняться с Денисом.
Я сделал вид, что смертельно испугался, но Лидия Павловна продолжала грозить мне пальцем.
– Я распоряжусь, чтобы тебе собрали чемодан.
– Спасибо.
Женщины ушли, а я распечатал всю информацию о грандидьерите и отправился к Егорову. Если кто и был способен помочь мне разгадать эту странность, так это наш лучший геммолог.
Егоров бился добрый час, копаясь в расчётах, фотографиях и образцах.
– Может быть ошибка измерения, – наконец, сказал он. – Может, камень неоднородный. А может, верх и низ вообще разные… Словом, Александр Васильевич, по одним фотографиям судить не берусь.
– Тогда я приглашаю вас в Антверпен, – сказал я. – У вас же осталась действующая виза?
Егоров оторопел.
– Что? Опять⁈ Я ведь только недавно вернулся оттуда с алмазами…
– Одно дело – алмазы, другое – загадочный грандидьерит, – улыбнулся я. – Обещаю, мы привезём гостинцы для вашей семьи. Знаменитый бельгийский шоколад, который так любят ваши девочки…
– Ох, Александр Васильевич, ну всё-то вы знаете… Когда летим?
– Сегодня вечером.
Егоров тяжело вздохнул.
– Значит, поужинаем в аэропорту…
* * *
Антверпен встречал гостей нас низким серым небом и мелким дождём. В Алмазном квартале почти ничего не изменилось с моего прошлого визита: те же узкие улицы, защищённые витрины и неприметные двери, за которыми хранились состояния небольших государств.
Консьерж повёз вещи в гостиницу, а мы со Штилем и Егоровым сразу направились к Лившицу.
Бенцион Яковлевич ждал у входа в магазин. После коротких приветствий он провёл нас наверх, в кабинет с тёмными шкафами.
– Владелец – месье Анри ван Роосбеке, – сказал Лившиц. – Шестьдесят четыре года. Раньше управлял компанией морского страхования, теперь отошёл от дел. Минеральную коллекцию собирал его отец. Семья состоятельная, продавать камень из нужды он не станет.
– Тогда почему продаёт? – спросил я.
– Дети минералами не интересуются. Ван Роосбеке постепенно разбирает коллекцию и хочет передать хорошие образцы людям, которые понимают их ценность. По крайней мере, так он говорит.
– А что говорит брокер?
– Что его клиент желает получить максимально возможную цену. Одно другому не мешает.
Лившиц помолчал и добавил:
– На осмотре будут ещё два покупателя.
– У нас преимущественное право.
– Право первым сделать предложение, но не запрет показывать камень другим. Я пытался добиться исключительного права на осмотр, но брокер отказался.
Я поморщился. Формально условия не нарушались. Роосбеке мог выслушать остальных, после чего я получал возможность первым назвать цену. Удобно для продавца и не слишком удобно для всех прочих.
– Кто конкуренты?
– Представитель парижского Дома Лемер и доктор Отто Вайс, частный коллекционер из Цюриха. Оба серьёзные люди, платежеспособность которых не вызывает вопросов.
– Прекрасно, – ответил я. – Но в любом случае сначала – экспертиза.
* * *
Осмотр проводили в частном помещении Антверпенского геммологического института.
Комната напоминала банковскую переговорную, которую зачем-то объединили с лабораторией: тяжёлый стол, сейфовая дверь, лампы на подвижных держателях. Вдоль стены стояли микроскоп, спектрометр, рефрактометр и прочие приборы.
Анри ван Роосбеке появился точно к назначенному времени.
Он оказался высоким сухощавым мужчиной с прямой спиной, серебряными волосами и светло-серыми глазами. Тёмно-синий костюм сидел безупречно. На правой руке Роосбеке носил старый золотой перстень с потёртым семейным гербом. Двигался он неторопливо, говорил вдумчиво и явно никуда не торопился.
– Господин Фаберже, – произнёс он с сильным французским акцентом. – Для меня честь познакомиться с вами. Мой отец высоко ценил работы вашего Дома.
– Благодарю, это взаимно. Бенцион Яковлевич говорил, что камень принадлежал вашему отцу.
– Всё так. Более тридцати лет. Он считал его главным сокровищем своей коллекции.
Роосбеке говорил спокойно, но при слове «отец» едва заметно провёл большим пальцем по гербу на перстне.
Рядом с ним держался брокер Поль Деклерк – гладко выбритый мужчина лет сорока пяти в светлом костюме.
Остальные покупатели уже ждали. Люсьен Моро из Дома Лемер оказался элегантным французом моего возраста. Доктор Вайс – невысоким седым человеком в круглых очках и с пальцами, пожелтевшими от табака.
– Надеюсь, месье Фаберже не получит особых условий только благодаря фамилии, – сразу заметил француз.
– Только право первым сделать предложение, – ответил Деклерк. – Время осмотра и доступ к приборам одинаковы для всех.
– Меня устраивает, – сказал я.
Эксперт института вскрыл опечатанный контейнер и переложил камень на чёрный бархат.
Фотографии не передавали богатство его цвета. Под белой лампой грандидьерит казался густо-синим, но стоило чуть повернуть пинцет, как из глубины проступала зелень. В широких старых гранях плавал холодный свет, похожий на воду подо льдом.
Красив, завораживающе прекрасен. Безусловно.
Но красивые камни тоже могут лгать.
Первым работал Моро. Он осмотрел поверхность, измерил пропорции и долго изучал потёртости возле рундиста.
– Огранку придётся менять целиком, – заключил француз. – Но материал выглядит достойным.
– Менять? – возмутился доктор Вайс. – Это исторический образец! Старая форма является частью его происхождения…
– Мы покупаем камни, чтобы раскрывать их красоту.
– А я – чтобы сохранять историю!
– Вот поэтому вы коллекционер, а я – ювелир.
Они не спорили всерьёз. Просто заранее обозначали собственный интерес.
Когда подошла моя очередь, я сел к микроскопу. Егоров устроился рядом с блокнотом.
Верхняя часть камня выглядела убедительно. Включений почти не было, лишь тонкое белёсое перо уходило от одной грани к середине. Направление роста соответствовало кристаллу. Полировка старая, местами грубая, зато никаких следов свежей обработки.
Я медленно повернул камень.
Синий оттенок перешёл в зелёный. Ещё поворот – и верх стал почти бесцветным. Нижняя половина при этом осталась прежней.
Я вернул камень в исходное положение и повторил движение.
– Видите? – тихо спросил Егоров.
– Пока только смотрю.
Мы поменяли освещение. Под боковым лучом белёсое перо стало ярче, дошло до широкой линии рундиста – и оборвалось. Не истончилось, не ушло в глубину. Просто закончилось на почти идеально ровной границе.
– Месье Дюбуа, – обратился я к эксперту, – можно ли ещё раз проверить показатели отдельно с верхней и одной из нижних граней?
Дюбуа установил камень на прибор. Первое значение соответствовало грандидьериту. Второе отклонялось незначительно, но устойчиво.
– На старой огранке возможна погрешность, – сказал эксперт.
– Возможна, – согласился Егоров. – А ещё возможны два разных материала.
В комнате стало тихо.
Деклерк перестал смотреть на часы. Владелец камня выпрямился.
– Вы утверждаете, что камень поддельный? – спросил он.
– Нет, – ответил я. – Но хочу провести иммерсионное исследование.
Брокер немедленно вмешался:
– Разрешение дано только на стандартные процедуры.
– Иммерсионная жидкость камню не повредит, – пояснил Дюбуа. – После исследования поверхность очистят.
– В старом договоре такое испытание не предусмотрено.
– Тогда я не сделаю предложения, – сказал я.
– Дом Лемер тоже, – тут же поддержал меня Моро.
Доктор Вайс снял очки и протёр их платком.
– Я приобретаю редкости, а не загадки. Присоединяюсь.
Все посмотрели на владельца.
Роосбеке медленно приблизился к столу. Несколько секунд он изучал камень, словно сам видел его впервые. Затем коротко кивнул.
– Если у уважаемых мной представителей ювелирных домов появились вопросы, я не стану им препятствовать. В конце концов, это и в моих интересах. Проводите все процеуры, какие считаете необходимыми.
Мы с Моро переглянулись, и французский коллега коротко мне кивнул. Я взялся за работу.
В жидкости резкие грани почти исчезли. Камень превратился в полупрозрачную сине-зелёную тень.
А вокруг рундиста проступила тонкая ровная полоса.
Дюбуа навёл микроскоп. На экране появилось соединение: верхняя часть плотно прилегала к нижней, между ними темнел едва заметный окрашенный слой. Старый огранщик спрятал шов именно там, где его принимали за естественную границу огранки.
– Дублет, – тихо сказал Егоров.
Эксперт сменил освещение и проверил камень в ультрафиолете. Нижняя часть отозвалась слабым молочным свечением. Верхняя осталась тёмной.
– Корона изготовлена из натурального грандидьерита, – произнёс Дюбуа. – Павильон, предварительно, из бесцветного берилла. Цвет соединительного слоя усиливает общий оттенок. Для точного определения потребуется отдельное заключение.
Роосбеке побледнел.
– Сколько здесь самого грандидьерита? – тихо спросил он.
– После разделения и переогранки останется, вероятно, около двух карат.
Владелец не изменился в лице. Только рука с гербовым перстнем сжалась так, что побелели костяшки.
Доктор Вайс наклонился к экрану.
– Любопытная историческая работа, – сказал он. – Но никак не по заявленной цене.
Моро молча закрыл футляр со своими инструментами.
– Благодарю за осмотр, месье Роосбеке. Дом Лемер отказывается от участия в сделке.
– Разумеется, – ответил тот.
Француз повернулся ко мне.
– И вас благодарю, господин Фаберже. Вы сэкономили нам очень значительную сумму.
В его тоне не было ни раздражения, ни зависти. Только профессиональное признание.
Деклерк побледнел.
– Месье Роосбеке, уверяю вас, мне ничего не было известно. Документы выглядели подлинными, и будь у меня сомнения…
– Я знаю, Поль, – прервал его владелец. – Вы организовали проверку. Если бы хотели меня обмануть, то не пригласили бы трёх покупателей со своими экспертами.
Он перевёл взгляд на камень.
– Господа, я вынужден принести вам глубочайшие извинения. Боюсь, продажа отменяется. Месье Дюбуа, подготовьте полное заключение. Все расходы я оплачу.
– По нашему соглашению… – начал Лившиц.
– По нашему соглашению оплачивать должны вы, если камень подтвердит заявленные характеристики. Он их не подтвердил, а это значит, что все расходы я беру на себя. Это вопрос принципа.
Роосбеке произнёс это без раздражения, словно речь шла об обычном страховом случае. Потом повернулся ко мне.
– Господин Фаберже, мой отец гордился этим камнем тридцать лет. Мне хотелось бы понять, обманули его или подмена произошла позже. Вы согласитесь изучить документы?
– Разумеется.
* * *
Мы вернулись в офис Лившица уже без конкурентов и брокера. Роосбеке привёз кожаную папку, потемневшую от времени.
За чашкой крепкого кофе он рассказал, что отец приобрёл камень у парижского дилера. Не для перепродажи – старший ван Роосбеке собирал редкие минералы и почти никогда с ними не расставался. После его смерти коллекция четырнадцать лет пролежала в банковском хранилище.
– У меня не было причин сомневаться, – сказал Анри. – Отец разбирался в минералах гораздо лучше меня. А я всю жизнь оценивал корабли, грузы и вероятность того, что владелец пытается обмануть страховую компанию. Забавно, что ложь всё это время лежала в моём собственном сейфе…
– Старое заключение похоже на настоящее, – заметил Егоров, листая бумаги. – Просто технологии тогда были не столь передовыми. Да и мы, признаться, не сразу поняли, что именно не так.
В папке лежали счета, фотографии и фрагмент описи. Камень проходил под номером 118-В. Вес совпадал почти точно. А вот размеры отличались: на старом снимке вставка была короче и заметно глубже.
– Это не один и тот же предмет, – сказал я.
– Или его переделали, – предположил Лившиц.
Егоров приблизил фотографию на планшете.
– Посмотрите на номер. Буква дописана другими чернилами.
Под строкой «118-В» проступала старая запись: «118-А. Турмалин сине-зелёный, в серебряной застёжке». Рядом стояла ссылка на второй лист описи, которого в папке не было.
– Откуда происходила коллекция? – спросил я.
Роосбеке нашёл счёт дилера.
– Здесь сказано: собрание русского минералога. Имя сокращено – В. О. Залесский. Коллекцию разделили между несколькими покупателями.
– А застёжка?
– Боюсь, в приложение не попала.
Лившиц уже звонил помощнику. Через двадцать минут нам принесли копию полного каталога из архива антверпенского клуба.
Предмет 118-А действительно существовал. Сине-зелёный камень овальной формы, записанный турмалином, стоял в массивной серебряной застёжке для плаща. После распродажи его отправили не в Париж, а через посредника в Петербург.
Следующая отметка указывала нового владельца.
– Болин, – прочитал я.
Егоров взглянул на меня.
– Тот самый?
– Других ювелирных домов с этой фамилией в Петербурге нет.
Лившиц связался с конторой Болина прямо из кабинета. Ответ пришёл не сразу. Мы успели выпить ещё по чашке кофе и дважды просмотреть каталог.
Наконец, на экране появился сам Виктор Карлович. Увидев меня рядом с Лившицем, он удивился, но быстро вернул нейтральное выражение лица.
– Александр Васильевич? Не ожидал, что вы заинтересуетесь нашим старым фондом.
– У вас сохранилась серебряная застёжка с сине-зелёным турмалином, номер сто восемнадцать-а?
Болин нахмурился.
– Кажется, понимаю, о какой вещи речь. Она много лет лежала в запасниках. Недавно мы подняли её для одного венского коллекционера.
– Камень уже продан?
– Сделка ещё не заключена, но я дал слово придержать вещь до конца недели.
– Мне нужен только осмотр. Если это турмалин, ваш покупатель ничего не потеряет.
– А если не турмалин?
Я посмотрел на фотографию составного камня, всё ещё открытую на соседнем экране.
– Тогда, Виктор Карлович, полагаю, вам самому будет интересно узнать, что именно хранится в вашем сейфе.
Глава 14
Болин молчал несколько секунд.
За его спиной кто-то прошёл через мастерскую с подносом, на котором лежали платиновые детали. Виктор Карлович проводил работника взглядом, дождался, пока дверь закроется, и только после этого снова посмотрел на меня.
– Вы полагаете, что в моей застёжке находится грандидьерит? – спросил он.
– Я полагаю, что её нужно проверить. В старой описи два соседних номера, один из которых явно изменили. Под номером сто восемнадцать-бэ оказался дублет. Под номером сто восемнадцать-а значится сине-зелёный турмалин в серебряной застёжке.
Болин нахмурился, но понял, что мои сомнения не были лишены основания.
– И потому вы решили, что турмалин тоже записан неверно…
– Пока я ничего не решил. Но именно поэтому и прошу об осмотре.
Виктор Карлович снял очки и аккуратно положил их на стол.
– Александр Васильевич, я уже дал слово венскому покупателю. Он первым выразил серьёзный интерес, согласовал предварительную цену и попросил придержать вещь до конца недели…
– Я не собираюсь перебивать его предложение, – заверил я Болина.
Ювелир недоверчиво улыбнулся.
– Даже если камень окажется грандидьеритом?
– Если он окажется грандидьеритом, полагаю, вы выставите иные условия для продажи, – в тон ему ответил я. – Но сейчас мне просто нужен результат экспертизы.
Болин задумчиво постучал пальцем по краю стола.
– Допустим, я смогу это устроить. Вещь хрупкая, поэтому я разрешаю только бережные методы анализа.
– Согласен, – кивнул я.
– Хорошо. Я свяжусь с Веной и перезвоню вам в течение часа.
Экран погас. Егоров, всё это время стоявший рядом, шумно выдохнул.
– Если и там турмалин, получится очень дорогой способ подтвердить правильность старой описи…
– Зато все получат ясность, – сказал я. – В старых описях могли что-то напутать, да и позже…
Анри ван Роосбеке улыбаться не стал. Он сидел у стола, положив ладонь на кожаную папку отца.
– Если вы продолжите поиски, возьмите эти документы, – сказал он. – Оригиналы я оставить не могу, но копии для вас подготовят.
– Благодарю.
– Не за что. Я тридцать лет считал этот камень главным сокровищем отцовской коллекции. Теперь мне хотелось бы хотя бы понять, где именно возникла ложь. Это важно для меня как дань уважения отцу, понимаете? Ради его памяти.
– Разумеется, господин Роосбеке, – отозвался я. – Мы со своей стороны приложим все усилия.
– Вы пытаетесь меня утешить, господин Фаберже?
– Нет. Но я тоже дорожу памятью предков и понимаю ваши чувства.
Болин перезвонил через сорок минут. Венский коллекционер согласился на осмотр при условии, что получит полный протокол и что экспертиза не даст мне никаких преимуществ при покупке.
– Завтра в одиннадцать, – сказал Виктор Карлович. – Если, конечно, успеете вернуться.
– Успею.
– В таком случае советую поспать в самолёте.
* * *
Совет Болина был разумным. Но исполнить его, разумеется, не удалось.
На Морской мы появились около девяти утра.
Егоров отправился домой переодеваться, Штиль – проверять машину, а я успел только оставить чемодан в прихожей и выслушать от матери, что приличные люди после ночного перелёта сначала завтракают.
– Я поем у Болина.
– Болин тебя пригласил на завтрак?
– Пока нет. Но, полагаю, кофе предложит.
– Эти французы даром что обрусели, не научились нормально завтракать, – проворчала матушка и вручила мне бумажный пакет. – Ты с самолёта, а тебе кофе с круассанчиком предложат? Ну уж нет. Перекусите со Штилем в машине. Я же тебя знаю, Саша. Снова увлечёшься и вспомнишь о еде только к ужину…
Штиль, к слову, от угощения не отказался. В пакете лежали румяные пирожки авторства Марьи Ивановны. Два с луком, два с капустой. Их мы по-братски и разделили на ближайшей заправке, где перехватили кофе.
К Болину мы приехали к назначенному времени и встретились с Егоровым у ворот.
В мастерских уже вовсю шла работа. За одной дверью равномерно гудела вытяжка, из другой доносился короткий скрежет полировального круга. Молодой мастер нёс в обеих руках рамку с натянутыми платиновыми цепочками и двигался осторожнее сапёра. Архивист в нарукавниках спорил с приказчиком о номере старой карточки.
Виктор Карлович встретил нас в малой смотровой комнате. На столе уже стояли приборы, а возле сейфа лежал раскрытый журнал. Сам Болин выглядел так, словно спал не больше моего, однако костюм сидел на нём безупречно.
– Мой покупатель подтвердил согласие на экспертизу, – сообщил он после приветствия. – Его поверенный будет присутствовать по видеосвязи и получит запись исследования. Если вы попытаетесь сделать предложение, я прекращу осмотр.
– Вы слишком плохо обо мне думаете, Виктор Карлович.
– Не принимайте на свой счёт, Александр Васильевич. – Болин устало потёр глаза. – Я тоже давно в деле и знаю, на что способны люди ради ценного камня. Лишь озвучиваю привычные правила.
– Поверьте, после истории с красным алмазом я особенно щепетилен в подобных вопросах, – сказал я.
Болин осёкся.
– Прошу меня простить, Александр Васильевич. Я не сразу сопоставил…
– Всё в порядке, Виктор Карлович, – кивнул я. – Давайте приступим к проверке.
Болин достало из сейфа небольшой ящик, вытащил его и снял печать с внутреннего футляра.
Застёжка оказалась массивнее, чем на старой фотографии. Потемневшее серебро окружало камень двумя рядами чеканных листьев, в углублениях сохранилось старое чернение. С обратной стороны находился двойной замок, рассчитанный на тяжёлый плащ. На одном из шарниров виднелся аккуратный поздний ремонт.
Камень был крупным, овальным, густого сине-зелёного цвета. Под белой лампой в нём сильнее проступала зелень, у окна – холодная синева. Красивый экземпляр. Достаточно красивый, чтобы очень захотеть ошибиться в его пользу.
Егоров первым осмотрел поверхность и включения. Я изучал оправу и доступные участки рундиста.
– Следов склейки нет, – сказал он. – Включения естественные. Полировка старая.
– Плеохроизм выраженный, – добавил я, поворачивая застёжку под лампой. – Но для грандидьерита переход слишком резкий.
Мы проверили показатель преломления на открытом участке камня. Затем повторили измерение с другой стороны. Значения расходились в пределах погрешности, но оба оставались характерными для турмалина.
Болин молча наблюдал. Поверенный венского коллекционера на экране что-то записывал.
Егоров поставил переносной спектрометр, закрыл вокруг камня светозащитную насадку и провёл три измерения. Прибор выдал одинаковый результат.
– Турмалин, – сказал он.
– Уверены? – спросил Виктор Карлович.
– Теперь да.
Я ещё раз посмотрел камень под увеличением. Зональность цвета, тонкие каналы роста, характер внутренних напряжений – всё укладывалось в вывод Егорова. Камень полностью соответствовал документам. И главное – он был самоцветом: я чувствовал магический импульс земной стихии.
– Сине-зелёный турмалин природного происхождения, – продиктовал я для протокола. – Без признаков составной конструкции и искусственного улучшения цвета. Камень чистый, хорошего ювелирного качества. Старинная огранка сохранилась удовлетворительно, магический отклик – средний. Незначительная полировка рёбер не повредит исторической ценности.
– То есть он стоит заявленных денег? – спросил поверенный с экрана.
Болин посмотрел на меня.
– Я не вправе делать выводов о ценнике, к тому же я не знаю об условиях вашего договора, – ответил я. – Однако я с точностью подтверждаю полное соответствие этого камня заявленным характеристикам.
Поверенный поблагодарил нас и отключился.
Виктор Карлович закрыл футляр, но печать пока не поставил.
– Получается, вы зря так сорвались из Антверпена, Александр Васильевич.
– Мы установили, что один камень в этой истории действительно является именно тем, что указано в документах. Уже достижение.
Егоров тем временем сравнивал размеры застёжки с копией антверпенской описи.
– Здесь длина меньше почти на полсантиметра, – заметил он.
– Старые карточки регулярно заполняли на глаз, – ответил архивист. – Особенно когда описывали всю коллекцию разом…
Я положил рядом фотографию. Снимок был выцветшим, зернистым, сделанным чуть сбоку. Из-за тени нижний край оправы почти не читался.
– Или застёжку ремонтировали, – предположил Болин. – Замок точно меняли. Возможно, тогда же переделали и рамку.
Я осмотрел серебряный обод под микроскопом. Старые швы присутствовали, но следов полной перестройки не было.
– Настолько серьёзной переделки я не вижу. Хотя фотография могла исказить пропорции.
– В любом случае камень не ваш, – напомнил Виктор Карлович.
– Уже понял.
Он передал мне копию своей учётной карточки.
– Заберите. Раз уж начали тревожить покойников и архивистов, доведите дело до конца. Мне тоже интересно, что за путаница такая получилась.
* * *
До своего кабинета на Морской я добрался лишь после обеда.
А там, как выяснилось, уже вовсю шло совещание по Парижу. Дядя Костя занял стол, Вера Константиновна – кресло возле окна, а на большом экране расположились трое представителей французской страховой компании. Перед каждым лежала одинаковая синяя папка.
– Наконец-то, – сказал авторитет. – Нас как раз только что попросили раскрыть полную техническую схему «Сингулярности».
– Полную? – переспросил я, снимая пальто.
– Включая управляющий контур, аварийное отключение и внутреннее расположение накопителей, – подтвердил француз в центре экрана. – Без этих данных невозможно оценить риск перевозки и публичной демонстрации.
Требование звучало логично. Если не учитывать, что после его выполнения страховщик получал готовое описание уникального артефакта.
– Кто получит доступ к документам? – спросил я.
– Наши технические эксперты и привлечённые консультанты.
– Фамилии и происхождение консультантов?
Французы переглянулись.
– Состав группы ещё не утверждён…
– Тогда полную схему вы не получите.
Вера Константиновна перестала писать. Дядя Костя прикрыл глаза, но вмешиваться не стал.
– Господин Фаберже, – произнёс страховщик, – речь идёт об изделии исключительной стоимости и потенциальной мощности. Мы обязаны понимать принцип его работы.
– Понимать степень риска – да. Получать рабочие чертежи – нет.
– В таком случае наша компания может отказаться от договора.
Вот теперь авторитет открыл глаза.
– Отказываться пока рано, – сказал он. – У господина Фаберже наверняка имеется разумное предложение.
По его тону следовало, что разумное предложение мне лучше придумать немедленно.
Я подошёл к доске и написал четыре пункта.
– Закрытая экспертиза Гильдии и государственного технического управления. Испытание штатного режима. Отдельная демонстрация аварийного отключения. Полный пакет схем в запечатанном контейнере, который вскрывается только при страховом случае и в присутствии нашего представителя.
– Наши специалисты не смогут проверить заключение вашей Гильдии…
– Они получат все измерения, перечень рисков и видеозапись испытаний, – ответил я. – Не получат лишь сведений, позволяющих воспроизвести управляющую часть.
– Нам потребуется время на рассмотрение, господин Фаберже…
– Разумеется.
– И право задать дополнительные вопросы экспертам.
– В письменном виде. Без раскрытия схемы.
Француз не выглядел довольным, но записал условия. Совещание закончилось обещанием дать ответ через три дня.
Экран погас.
Дядя Костя собрал бумаги в стопку.
– Полно вам, Александр Васильевич, оставьте французов мне. Если они откажутся от заключения Гильдии, придётся письменно объяснить выставочному комитету, почему частная компания считает себя компетентнее государственного технического управления. Обычно на этом месте люди вспоминают о гибкости.
Он забрал синюю папку и ушёл вместе с Верой Константиновной. Через минуту она вернулась.
– Александр Васильевич, подготовительная группа занимается в малой комнате. Сегодня у них работа с описями. Я взяла копии из той стопки, которую вы оставили утром. Вы не возражаете?
Я посмотрел на папку Залесского.
– Там нет закрытых сведений. Пусть работают.
Мне всё равно следовало проверить, как Антон Шубин осваивается с новыми инструментами. Поэтому я взял карточку Болина и спустился вниз.
Малая комната прежде служила упаковочной. Теперь из неё вынесли ящики, поставили три стола и повесили дополнительную лампу. За стеной продолжала работать мастерская: слышались удары маленького молотка и приглушённый гул вытяжки.
Шестеро подростков сравнивали фотографии изделий с техническими карточками. Возле каждого лежали линейка, лупа и лист для замечаний.
Антон Шубин сидел ближе всех к лампе. Новый пинцет он держал в футляре, зато собственной поцарапанной лупой по-прежнему пользовался охотнее. Перед ним лежали старая и новая фотографии застёжки и карточка Болина.
– Как успехи? – спросил я.
Подростки поднялись почти одновременно.
– Садитесь. Я пришёл не экзамен принимать.
– Тут ошибка, – сразу сказал Антон.
– В измерениях? Мы её уже заметили.
– Не только…
Он положил фотографии рядом и прижал углы линейками, чтобы листы не сворачивались.
– Это разные застёжки.
– Камни сняты под разным углом.
– Я не про камни. Вот здесь листья идут к середине, – Антон провёл тупым концом карандаша вдоль оправы на старом снимке. – А на новой расходятся наружу. И замок другой. Тут один широкий шарнир, а тут два маленьких.
Я сел на свободный стул и придвинул старый снимок к лампе. Антон заметил то, что мы с Егоровым пропустили, потому что искали минерал. Мы смотрели на цвет, пропорции вставки и старую огранку. А Шубин смотрел на предмет целиком.
Форма листьев и правда отличалась. На застёжке Болина они были округлыми, почти лавровыми. На архивной фотографии – узкими, с зубчатым краем. Нижняя часть оправы не исчезала в тени, как я решил утром, а сужалась к единственному широкому шарниру.
– Хорошо заметили, – сказал я.
Антон насторожился, словно ожидал продолжения.
– И всё?
– А что ещё?
– Не знаю. Обычно после этого взрослые спрашивают, откуда я знаю…
– И откуда же? – улыбнулся я.
Он пожал плечами.
– Так видно же…
Я забрал копии, но занятие останавливать не стал.
– Продолжайте, пожалуйста. И проверяйте весь предмет, а не только ту часть, о которой вас спрашивают.
В кабинете я увеличил снимок настолько, насколько позволяла старая плёнка. Между зубчатыми листьями проступил фрагмент рельефа: край княжеской короны и два перекрещённых предмета, похожих на охотничьи рога.



























