Текст книги "Римлянка. Презрение. Рассказы"
Автор книги: Альберто Моравиа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 47 страниц)
Я по-прежнему продолжала позировать художникам и подружилась с одной натурщицей по имени Джизелла. Это была высокая, прекрасно сложенная девушка с белоснежной кожей, с черными курчавыми волосами, с голубыми, глубоко посаженными маленькими глазками и пухлым ярко-красным ртом. Нравом она совсем на меня не была похожа: раздражительная, резкая, высокомерная и вместе с тем очень практичная и корыстная, думаю, эта разница характеров и сблизила нас. Я не знала, было ли у нее еще какое-либо занятие, кроме работы натурщицы, но одевалась она гораздо лучше меня и не скрывала, что получает подарки и деньги от мужчины, которого называла своим женихом. Помню, той зимой она щеголяла в жакете с воротником и манжетами из черного каракуля, я ей страшно завидовала. Жениха ее звали Риккардо. Этот высокий, толстый, холеный, флегматичный юноша с гладким, как яйцо, лицом казался мне очень красивым. Он всегда был аккуратно причесан, напомажен и одет с иголочки: его отец держал магазин галстуков и мужского белья. Риккардо был простоват до глупости, приветлив, весел и, возможно, даже добр. Он был любовником Джизеллы, и не думаю, чтоб между ними, как между мной и Джино, существовала какая-то договоренность о браке. Но Джизелла все-таки надеялась женить его на себе, хотя и не слишком на это рассчитывала; что касается Риккардо, то, я уверена, мысль о женитьбе на Джизелле даже не приходила ему в голову. Джизелла была не очень умна, но значительно опытнее меня, поэтому она решила покровительствовать мне и просвещать меня. Короче говоря, она смотрела на жизнь и на счастье так же, как и моя мама. Только мама пришла к такому горькому и сомнительному выводу после многих разочарований и лишений, а у Джизеллы эти взгляды были следствием ее тупости, к которой примешивалось упрямое самодовольство. Мама остановилась, если можно так выразиться, на провозглашении этих идей, для нее важнее было формальное согласие с ее принципами, нежели применение их на практике. Джизелла всегда думала только так и даже не подозревала, что можно смотреть на вещи иначе; ее удивляло, что я поступаю не как она, и, когда я однажды намекнула ей, что не разделяю подобных взглядов, удивление сменилось досадой. Она вдруг поняла, что я не только не нуждаюсь в покровительстве и советах, но могу даже при желании осудить ее с высоты своих бескорыстных и честных стремлений; и тогда она решила, возможно не отдавая себе в том отчета, развенчать мои мечты и добиться того, чтобы я стала такой же, как она, А пока она то и дело называла меня дурочкой за мою скромность, твердила, что ей жалко смотреть, как я жертвую собой, плохо одеваюсь, а ведь мне при моей внешности стоит только захотеть, и я смогу полностью изменить свою жизнь. В конце концов, устыдившись, что Джизелла, не дай бог, подумает, будто я вообще никогда не имела дела с мужчинами, я рассказала ей о Джино, упомянув при этом, что мы помолвлены и скоро поженимся. Она меня тотчас же спросила, чем занимается Джино, и, узнав, что он шофер, скорчила презрительную гримасу. Но все же попросила познакомить ее с ним.
Джизелла была моей близкой подругой, а Джино – моим женихом, теперь-то я могу судить о них хладнокровно, но тогда я мало что смыслила в жизни и не умела разбираться в людях. Джино, как я уже говорила, казался мне идеальным человеком; что касается Джизеллы, то, как ни явны были ее недостатки, я считала, что их искупают доброе сердце и хорошее ко мне отношение; я предполагала, что она заботится о моей судьбе не из чувства зависти к моей чистоте и не из желания совратить меня, а по доброте никем не понятой и заблудшей души. Поэтому я не без трепета устроила их встречу: по своей наивности я желала, чтобы они подружились. Знакомство состоялось в кафе. Джизелла все время хранила сдержанное и вызывающее молчание. Мне показалось, что Джино решил очаровать Джизеллу, потому что, как всегда, завел разговор о вилле, превознося богатство своих хозяев, будто надеялся ослепить ее и скрыть свое собственное скромное положение. Но Джизелла не сдалась и продолжала смотреть на Джино с неприязнью. Потом, не помню, по какому поводу, она заметила:
– Вам повезло, что вы встретили Адриану.
– Почему? – удивленно спросил Джино.
– Потому что обычно шофера имеют дело со служанками.
Я видела, как Джино переменился в лице, но он был не из тех людей, которых легко захватить врасплох.
– Вы правы, совершенно правы, – медленно произнес он, понижая голос, тоном человека, который впервые задумался над таким вопросом, – в самом деле, шофер, который служил до меня, женился как раз на кухарке… понятно, а как же иначе? Со мной должно было произойти то же самое… шофера женятся на служанках, а служанки выходят замуж за шоферов… как же я раньше об этом не подумал? Однако я бы предпочел, чтобы Адриана была судомойкой, а никак не натурщицей, – небрежно добавил он и поднял руку, как бы предвидя возражения со стороны Джизеллы, – эта профессия вообще не нравится мне, и не только потому, что приходится раздеваться перед мужчинами, с чем, конечно, я тоже не могу примириться, но главное, это занятие предполагает сомнительные знакомства и симпатии… – Тут он покачал головой и скривил рот. Потом, предлагая сигареты, спросил: – Вы курите?
Джизелла не нашлась что сказать и просто отказалась от предложенной сигареты. Потом, посмотрев на часы, сказала:
– Адриана, мы должны идти, нам пора.
В самом деле, было уже поздно, и, попрощавшись с Джино, мы вышли. На улице Джизелла заявила:
– Ты собираешься совершить величайшую ошибку… я никогда бы не вышла замуж за такого человека.
– Он тебе не понравился? – тревожно спросила я.
– Ни капельки… вот ты говорила, что он высокого роста, а на самом деле он даже немного ниже тебя… глаза у него лживые, он никогда не смотрит прямо в лицо… никогда не бывает самим собой и разговаривает деланным голосом, сразу видно, что говорит совсем не то, что думает… и потом, откуда такая спесь у простого шофера?
– Но я его люблю, – возразила я.
Она спокойно ответила:
– Да, но он-то тебя не любит… и когда-нибудь бросит.
Я была поражена этим предсказанием, которое было сделано таким уверенным тоном и так совпадало с мамиными словами. Теперь я могу заявить, что Джизелла при всей своей неприязни к Джино за один час узнала его характер лучше, чем я за все эти месяцы. Джино со своей стороны высказал по поводу Джизеллы нелестное мнение, с которым я впоследствии вынуждена была отчасти согласиться. В действительности я ничего не замечала не только из-за своей неопытности, но и из-за любви, которую питала к ним обоим; а ведь верно говорят, что если первое впечатление о человеке плохое, то оно почти всегда подтверждается.
– Таких женщин, как Джизелла, – сказал Джино, – у нас в деревне зовут покладистыми. – Я удивилась. Джино пояснил: – У нее манеры и характер уличной женщины… гордится тем, что хорошо одета… а как она заработала эти наряды?
– Ей жених их покупает.
– Каждый вечер новый жених… Ну вот что, выбирай, или я, или она.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Я хочу сказать, что можешь поступать, как тебе заблагорассудится… но, если ты хочешь водить с ней дружбу, мы должны будем расстаться… или я, или она.
Я попыталась разубедить его, но мне это не удалось. Он, конечно, был оскорблен пренебрежительным отношением Джизеллы. Кроме того, в этой острой неприязни, должно быть, сказалось решение не отступать от роли жениха, следуя которой он внес свою долю денег на приготовления к свадьбе. Как всегда, он прекрасно сумел изобразить чувства, которых отнюдь не испытывал.
– Моя невеста не должна дружить с продажными женщинами, – упрямо твердил он.
В конце концов, боясь, что наша свадьба расстроится, я пообещала ему не встречаться больше с Джизеллой, хотя это было невозможно, так как мы позировали с ней одновременно в одной и той же мастерской.
С того дня я продолжала видеться с Джизеллой тайком от Джино. При всяком удобном случае она с насмешкой и презрением говорила о моей помолвке. Я допустила ошибку, рассказав ей о наших отношениях с Джино, и она воспользовалась моей откровенностью, чтобы высмеивать мою теперешнюю жизнь и мое будущее. Ее друг Риккардо, который, казалось, не видел никакой разницы между мной и Джизеллой, считая нас обеих девушками легкомысленными и недостойными уважения, охотно участвовал в игре Джизеллы. Он добродушно и глуповато подсмеивался надо мной, ибо, как я уже говорила, не был ни умен, ни зол. Для него моя помолвка служила поводом для шуток, возможностью убить время. А Джизелла видела в моей порядочности постоянный укор себе, и ей хотелось сделать меня похожей на себя, чтобы отнять у меня право критиковать ее поведение, поэтому она вкладывала в свои насмешки много ехидства и всячески изощрялась, чтобы обидеть и унизить меня.
Чаще всего она затрагивала больной для меня вопрос о моей одежде. Она, например, говорила: «Сегодня мне просто стыдно идти с тобой по улице». Или заявляла: «Риккардо никогда не позволил бы мне ходить в таких тряпках… правда, Риккардо? Любовь доказывают не словами, а делом…»
Я каждый раз по наивности попадалась на удочку, горячо защищала Джино, менее уверенно защищала свои платья и в конце концов, покраснев, с глазами, полными слез, признавала себя побежденной. Однажды Риккардо, очевидно пожалев меня, сказал:
– Сегодня я хочу сделать Адриане подарок… пойдем Адриана… я подарю тебе сумочку.
Но Джизелла воспротивилась:
– Нет, нет, никаких подарков… у нее есть Джино, пусть он и делает ей подарки.
Риккардо, который хотел сделать мне этот подарок по простоте душевной, тотчас же отказался, но он даже не предполагал, какое удовольствие доставил бы мне его подарок. И я, чтобы досадить им, тут же пошла в магазин и купила сумку на свои деньги. На следующий день я предстала перед ними с обновой и сказала, что сумку подарил мне Джино. Это была моя единственная победа, которую я одержала в нашей жалкой войне. Обошлась мне она недешево: сумка была хорошая и дорогая.
Когда Джизелла сочла, что ей удалось своими оскорблениями и нотациями поколебать и сломить меня, она сказала, что хочет сделать мне одно предложение.
– Только позволь мне высказаться до конца, – добавила она, – не строй из себя, как всегда, недотрогу, пока не выслушаешь.
– Говори, – ответила я.
– Ты знаешь, – начала она, – что я тебя люблю, можно сказать, как родную сестру… ты при твоей внешности могла бы иметь все, что только пожелаешь… мне страшно обидно за тебя, что ты одеваешься, как нищенка… а теперь слушай. – Она взглянула на меня, потом торжественно продолжала: – Я знаю одного очень благородного серьезного синьора, который видел тебя и интересуется тобой… он женат, но семья его живет в провинции, он важная персона в полиции, – добавила она, понизив голос, – если хочешь познакомиться с ним, я могу тебе его представить… он, как я уже сказала, мужчина очень благородный, серьезный, ему можно вполне довериться: никто никогда ничего не узнает… вообще он очень занятой человек, и ты будешь встречаться с ним два-три раза в месяц… он ничего не имеет против того, чтобы ты продолжала видеться с Джино, если хочешь… и даже чтобы ты вышла за него замуж… он в свою очередь постарается скрасить твою жизнь… ну, что ты на это скажешь?
– Скажу, что очень ему благодарна, но согласиться не могу, – прямо ответила я.
– Но почему? – спросила она с искренним удивлением.
– Потому что не могу… я люблю Джино и если бы согласилась, то не смогла бы больше смотреть ему в глаза.
– Да ну… Джино об этом даже не узнает.
– Вот именно поэтому я не хочу.
– Подумать только, если бы кто-нибудь сделал мне такое предложение… – продолжала она, как бы разговаривая сама с собой, – ну так что же мне ему передать? Что ты подумаешь?
– Нет, нет… я не согласна.
– Дурочка, – насмешливо сказала она, – сама же отказываешься от своего счастья.
Она еще долго уговаривала меня, но я упорно отвечала отказом, и она ушла страшно раздосадованная.
Я решительно отвергла это предложение, даже не стараясь особенно вникнуть в его смысл. А потом, когда я осталась одна, я почувствовала чуть ли не сожаление: а что, если Джизелла была права и это единственный путь получить то, в чем я так нуждаюсь. Но я тотчас отвергла этот соблазн и еще сильнее ухватилась за мысль выйти замуж и зажить хоть бедно, зато честно. Мне казалось, что жертва, которую я принесла, обязывала меня теперь больше, чем когда-либо, непременно выйти замуж.
Однако мое тщеславие давало себя знать, и я не удержалась и рассказала маме о предложении Джизеллы. Я надеялась доставить ей двойное удовольствие: поскольку мама очень гордилась моей красотой и, кроме того, не желала расставаться со своими идеями, это предложение было и лестным для нее и подтверждало правильность ее убеждений. Но того волнения, какое вызвал в ней мой рассказ, я никак не ожидала. Глаза ее заблестели, а лицо даже порозовело от удовольствия.
– А кто он? – спросила она наконец.
– Синьор, – ответила я.
Мне было стыдно говорить, что он служит в полиции.
– И она говорит, что он очень богат?
– Да… кажется, зарабатывает он порядочно.
Мама не осмеливалась вслух высказать то, что ясно было написано у нее на лице: отказавшись от этой сделки, я поступила глупо.
– Он тебя видел и говорит, что заинтересовался тобой… а почему бы тебе с ним не познакомиться?
– Но какой в том толк, если я не согласна?
– Жалко, что он уже женат.
– Будь он даже холост, я все равно не желаю его знать.
– Но это для тебя удобный случай устроиться, – сказала мама, – он человек богатый… любит тебя… а остальное приложится… он может тебе помочь, ничего не требуя взамен.
– Нет, нет, – ответила я, – такие люди ничего не делают даром.
– Это еще неизвестно.
– Нет, нет, – твердила я.
– Ну, ладно, – сказала мама, покачав головой, – но Джизелла, видно, добрая девушка и заботится о тебе по-настоящему… другая на ее месте позавидовала бы и промолчала… она же хорошая подруга.
После моего отказа Джизелла перестала говорить со мною о благородном синьоре и, к моему величайшему удивлению, совсем бросила подсмеиваться над моей помолвкой. Я продолжала потихоньку встречаться с Джизеллой и Риккардо, однако неоднократно заводила с Джино разговор о ней, надеясь помирить их, так как обманывать его мне было неприятно. Но Джино даже и слушать меня не хотел, он возмущался поведением Джизеллы и клялся, что, как только узнает, что я встречаюсь с ней, между нами все будет кончено. Он говорил об этом серьезно, и я даже испугалась, как бы он не воспользовался этим предлогом, чтобы расстроить нашу свадьбу. Я сказала маме, что Джино терпеть не может Джизеллу, и мама почти беззлобно заметила:
– Он неспроста хочет, чтобы ты не встречалась с Джизеллой. Ясно, ты будешь сравнивать свои лохмотья, в которых он тебя заставляет ходить, с платьями Джизеллы, которые ей дарит жених.
– Нет, он говорит, что Джизелла непорядочная женщина.
– Сам он непорядочный человек… узнай он, что ты видишься с Джизеллой, небось отказался бы от тебя.
– Мама, уж не думаешь ли ты сообщить ему об этом? – испуганно спросила я.
– Нет-нет, – быстро и как бы с сожалением сказала она, – я в ваши дела не вмешиваюсь.
– Если ты ему об этом скажешь, то ты меня больше не увидишь, – твердо сказала я.
Наступило бабье лето, дни стояли теплые и ясные. Как-то раз Джизелла сказала мне, что она, Риккардо и его друг задумали совершить прогулку на машине. Им нужна была еще одна девушка, чтобы составить компанию этому другу, и вот они решили пригласить меня. Я с радостью согласилась, ведь я старалась не упустить ни одного развлечения, которое хоть чем-то скрасило бы мою скучную жизнь. Я сказала Джино, что мне придется позировать несколько дополнительных часов, и рано утром отправилась на место встречи у моста Мильвио. Машина уже стояла там, и, когда я подошла, Джизелла и Риккардо, сидевшие впереди, даже не двинулись с места, но друг Риккардо вылез из машины и пошел мне навстречу. Это был еще молодой мужчина среднего роста, лысый, с желтоватым лицом, большими черными глазами, орлиным носом и широким ртом, уголки которого поднимались кверху, отчего казалось, что он все время улыбается. Выглядел он элегантно, но совсем не так, как Риккардо, на нем был строгий темно-серый пиджак, более светлые серые брюки, крахмальный воротничок и черный галстук с жемчужной булавкой. Голос у него был тихий, взгляд казался кротким, грустным, и вместе с тем, когда он смотрел на вас, становилось как-то не по себе. Держался он очень корректно и даже церемонно. Джизелла представила его мне как Стефано Астариту, и я тотчас же решила, что он и есть тот самый благородный синьор, предложение которого она мне передавала. Но это знакомство не вызвало во мне недовольства, ведь в его предложении не было, в конце концов, ничего оскорбительного, даже, наоборот, оно мне в какой-то мере льстило. Я протянула ему руку, и он поднес ее к губам со странным благоговением и какой-то болезненной жадностью. Потом я села в машину, он устроился рядом со мною, и мы поехали.
Пока машина мчалась мимо пожелтевших полей по гладкой, залитой солнцем дороге, мы почти не разговаривали. Мне приятно было сидеть в машине, приятна была прогулка, приятен был ветерок, который овевал мое лицо, и я не могла наглядеться на деревенскую природу. Только второй или третий раз в жизни я совершала такую дальнюю поездку и боялась, что не смогу как следует насладиться, я смотрела во все глаза и старалась разглядеть все, что только можно: стога сена, сараи, деревья, поля, холмы, леса. Пройдут месяцы, думала я, а может быть, и годы, прежде чем я снова увижу эти места, поэтому нужно запомнить все до мелочей и сохранить в памяти эти картины, чтобы потом иногда вспоминать их. Астарита же, застывший, как статуя, и сидевший на почтительном расстоянии, смотрел только на меня. Он ни на минуту не сводил своих грустных и жадных глаз с моего лица и всей моей фигуры, и, по правде говоря, мне казалось, что этот взгляд ощупывает меня. Не могу сказать, что такое внимание было мне неприятно, но оно меня смущало. Потом я почувствовала, что должна развлечь его разговором. Он сидел, сложив руки на коленях, и я увидела на его руке обручальное кольцо и перстень с бриллиантом.
– Какой красивый перстень! – восторженно сказала я.
Опустив глаза, он посмотрел на перстень и ответил:
– Это перстень моего отца… я снял кольцо с его пальца, когда он умер.
– Ох, – сказала я, как бы извиняясь, и, показав на обручальное кольцо, добавила: – Вы женаты?
– А как же иначе, – ответил он с мрачным видом, – у меня есть жена, дети… есть все.
– А ваша жена красива? – робко спросила я.
– Не так красива, как вы, – тихо сказал он серьезным и торжественным тоном, как будто сообщал что-то очень важное. Рукой, на которой были кольца, он попытался коснуться моей ладони. Но я тотчас же отстранилась и как ни в чем не бывало спросила:
– Вы живете вместе?
– Нет, – ответил он, – жена живет в… – и он назвал далекий провинциальный город, – а я живу здесь… совсем один… я надеюсь, вы навестите меня.
Я сделала вид, что не расслышала его слов, сказанных печальным, дрожащим голосом, и спросила:
– А почему так? Почему вы не живете вместе с женой?
– Мы разошлись полюбовно, – объяснил он, – я был совсем еще мальчишкой, когда меня женили… свадьбу устроила моя мать… вы знаете, как делаются такие дела… девушка из хорошей семьи с хорошим приданым… родители договариваются о свадьбе, а потом дети вынуждены пожениться… Жить вместе с женой? А вы на моем месте стали бы жить с такой женщиной?
Он вынул бумажник, открыл его и протянул мне фотографию. Я увидела двух девочек, похожих друг на друга как две капли воды, у обеих были черные волосы, бледные лица и светлые платьица. Позади, положив руки им на плечи, стояла маленькая женщина с черными волосами и бледным лицом, у нее были круглые, как у совы, глаза, а лицо злое. Я вернула фотографию, он положил ее в бумажник и выпалил единым духом:
– Нет… я хотел бы жить с вами.
– Но ведь вы меня совсем не знаете, – ответила я, встревоженная его горячностью.
– Я вас прекрасно знаю, уже целый месяц я наблюдаю за вами… Я знаю о вас все.
Он сидел, отодвинувшись от меня, говорил со мной почтительно, но было видно, что он сильно взволнован, от чего глаза его готовы выскочить из орбит.
– У меня есть жених, – ответила я.
– Джизелла мне рассказала, – произнес он глухим голосом, – но мы не будем говорить о вашей помолвке… какое это имеет значение? – И он сделал рукой резкий и небрежный жест.
– Для меня это имеет значение, – заявила я.
Он посмотрел на меня и сказал:
– Вы мне очень нравитесь.
– Я это заметила.
– Вы мне очень нравитесь, – повторил он, – вы даже не представляете как.
В самом деле, он был похож на безумного. Но меня успокоило то, что он сидел далеко от меня и не пытался больше взять меня за руку.
– В том, что я так вам нравлюсь, нет ничего плохого, – сказала я.
– А я вам нравлюсь?
– Нет.
– У меня есть деньги, – сказал он, и лицо его судорожно передернулось, – у меня достаточно денег, чтобы сделать вас счастливой… если вы навестите меня, вы не раскаетесь.
– Мне не нужны ваши деньги, – спокойно и мягко сказала я.
Казалось, он не расслышал и продолжал, глядя на меня:
– Вы очень красивы.
– Спасибо.
– У вас прекрасные глаза.
– Вы так думаете?
– Да… и рот у вас тоже прекрасный, я хотел бы поцеловать его.
– Зачем вы говорите мне такие вещи?
– Я хотел бы всю вас целовать… всю…
– Почему вы так разговариваете со мною? – снова возразила я. – Это нехорошо… я помолвлена и через два месяца выйду замуж.
– Извините меня, – сказал он, – но мне доставляет удовольствие говорить такие вещи… считайте, что я не говорил вам ничего.
– Далеко ли еще до Витербо? – спросила я, желая переменить разговор.
– Мы почти приехали… в Витербо мы пообедаем… разрешите за столом сесть возле вас?
Я рассмеялась, в конце концов такое сильное чувство подкупало меня.
– Ладно, – ответила я.
– Вы будете сидеть рядом вот так, как сейчас, – продолжал он, – мне достаточно вдыхать запах ваших волос.
– Но я ведь не надушена.
– Я подарю вам духи, – сказал он.
Мы уже въехали в Витербо, и машина замедлила ход. В продолжение всего пути Джизелла и Риккардо, сидевшие впереди нас, молчали. Но как только мы выехали на центральную улицу, полную народа, Джизелла обернулась к нам и сказала:
– Ну, как вы там? Вы думаете, мы ничего не видели?
Астарита молчал, а я запротестовала.
– Ничего ты не могла видеть… мы разговаривали.
– Рассказывай… – ответила она.
Я была удивлена и даже немного рассержена как поведением Джизеллы, так и молчанием Астариты.
– Но ведь я тебе говорю… – начала я.
– Рассказывай… – опять повторила она, – но ты не бойся… мы ничего не скажем Джино.
Мы остановились на площади, вышли из машины и начали прогуливаться по центральной улице среди нарядно одетой толпы под мягкими лучами яркого ноябрьского солнца. Астарита ни на минуту не оставлял меня. Он был серьезен, даже мрачен, высокий воротничок упирался ему в подбородок, одна рука была в кармане, а другая вяло повисла вдоль туловища. Казалось, что он не просто гуляет, а охраняет меня. Джизелла громко смеялась и шутила с Риккардо, и люди оборачивались на нас. Мы вошли в кафе и стоя выпили вермута. Вдруг я заметила, что Астарита цедит сквозь зубы какие-то ругательства, и спросила у него, в чем дело.
– Вон тот идиот возле двери нахально смотрит на вас, – с возмущением сказал он.
Я обернулась и увидела, что какой-то худощавый молодой блондин в самом деле смотрит на меня, застыв на пороге кафе.
– Что же тут плохого? – весело сказала я. – Он на меня смотрит… ну и что же?
– Я готов подойти к нему и набить морду.
– Если вы это сделаете, я больше никогда не буду с вами видеться и не буду разговаривать, – сказала я, начиная раздражаться. – Вы не имеете права… вы мне никто…
Он ничего не ответил и пошел к кассе заплатить за вермут. Мы вышли из кафе и снова начали прогуливаться по улице. Солнце, гул и движение толпы, здоровые и румяные лица провинциальных жителей подействовали на меня успокаивающе. Когда мы вышли на маленькую пустынную площадь, расположенную в конце улицы, я сказала, показывая на простой маленький двухэтажный дом, стоящий за церковью:
– Вот если бы у меня был такой хороший домик, как этот, я была бы готова остаться здесь навсегда.
– Боже сохрани, – ответила Джизелла, – жить в провинции, и вдобавок в Витербо… ни в коем случае, хоть озолотите меня.
– Тебе бы скоро здесь наскучило, Адриана, – подхватил Риккардо, – кто привык к столице, в провинции жить не может.
– Ошибаетесь, я охотно жила бы тут… с человеком, который меня любит… четыре чистые комнаты, балкон, увитый виноградом, четыре окна… большего мне и не надо.
Я говорила искренне, потому что видела в этом домике себя и Джино.
– А вы что на это скажете? – спросила я, обращаясь к Астарите.
– С вами бы я здесь остался, – ответил он тихо, чтобы другие не услышали его.
– Твой недостаток, Адриана, в том, что ты слишком непритязательна, – сказала Джизелла, – кто ждет от жизни мало, тот мало и получает.
– Но я ничего и не хочу, – ответила я.
– А выйти замуж за Джино хочешь? – заметил Риккардо.
– О, это да.
Было уже поздно, улица опустела, и мы вошли в ресторан. Зал первого этажа был полон, здесь собрались главным образом крестьяне, приехавшие в Витербо на воскресный базар. Джизелла, поморщив нос, заметила, что здесь ужасная вонь, просто дышать нечем, и спросила хозяина ресторана, не можем ли мы пообедать на втором этаже. Хозяин ответил, что можем, и повел нас по деревянной лестнице наверх. Мы вошли в длинную, узкую комнату с одним окном, выходящим в переулок. Хозяин распахнул жалюзи и накрыл скатертью грубо отесанный стол, занимавший большую часть комнаты. Помню, что стены были оклеены старыми, выцветшими, порванными во многих местах обоями, на которых были изображены цветы и птицы, кроме стола, здесь находился небольшой со стеклянными дверцами буфет, полный посуды.
Джизелла тем временем расхаживала по комнате и все осматривала, даже в окно выглянула. Наконец она открыла дверь, которая, вероятно, вела в другую комнату, заглянула туда, а потом, обратившись к хозяину, спросила с наигранной непринужденностью, что там такое.
– Это спальня, – ответил хозяин, – если после обеда кто-нибудь захочет отдохнуть…
– Отдохнем, Джизелла, а? – сказал Риккардо, глупо ухмыляясь.
Но Джизелла сделала вид, что не слышит, и, еще раз заглянув в спальню, осторожно притворила дверь, но не совсем плотно. Маленькая и уютная столовая понравилась мне, поэтому я вначале не обратила внимания ни на эту неплотно прикрытую дверь, ни на многозначительный взгляд, которым, как мне почудилось, обменялись Джизелла и Астарита. Мы уселись за стол, и я оказалась рядом с Астаритой, как и обещала ему, но он как будто этого не замечал, он был чем-то озабочен, так что даже не мог разговаривать. Немного погодя снова вошел хозяин и принес вино и закуски. Я страшно проголодалась, поэтому с жадностью накинулась на еду, что вызвало смех у остальных. Джизелла воспользовалась случаем и снова начала свои шутки по поводу моей свадьбы.
– Ешь, ешь, – заметила она, – а то вам с Джино не придется так много и вкусно есть.
– Почему? – спросила я. – Джино сможет заработать на жизнь.
– Конечно, и каждый день вы будете есть фасоль.
– Фасоль не такая уж плохая штука, – сказал смеясь Риккардо, – вот возьму и закажу сейчас фасоль.
– Ты ведешь себя глупо, Адриана, – продолжала Джизелла, – тебе нужен хорошо обеспеченный человек… серьезный, порядочный мужчина, который заботился бы о тебе, ни в чем бы тебе не отказывал и ценил бы твою красоту… а ты вместо этого возишься с Джино.
Я упрямо молчала и, не поднимая головы, продолжала есть, Риккардо со смехом заметил:
– А я на месте Адрианы не отказался бы ни от Джино, который ей нравится, ни от серьезного мужчины… я прибрал бы к рукам их обоих… и Джино, скорей всего, не имел бы ничего против.
– Нет, это неправда, – быстро возразила я, – если он узнает о нашей сегодняшней поездке, он разорвет нашу помолвку.
– Это еще почему? – обиженно спросила Джизелла.
– Да потому что он не хочет, чтобы я с тобой дружила.
– Ах он гадкий, грязный оборванец, невежа, – злобно прошипела Джизелла, – с удовольствием пошла бы к нему и заявила: Адриана встречается со мною, сегодня мы целый день провели вместе, а теперь можешь разорвать помолвку.
– Нет, нет, – испугалась я, – не надо.
– Это было бы для тебя истинным счастьем.
– Да, но не делай этого, – принялась заклинать я, – если ты любишь меня, ты этого не сделаешь.
Во время нашего разговора Астарита не произнес ни слова и почти ничего не ел. Он смотрел только на меня своим тяжелым, печальным взглядом, что меня очень смущало. Я хотела было попросить его не смотреть так на меня, но я побоялась новых насмешек Джизеллы и Риккардо. По той же самой причине я не осмелилась возразить Астарите, когда он взял мою левую руку и крепко сжал ее в своей, так что мне пришлось есть одной рукой. Очевидно, я совершила промах, потому что Джизелла вдруг засмеялась и сказала:
– На словах такая преданность Джино… а на деле… думаешь, я не вижу, как вы с Астаритой жмете друг другу руки под столом?
Я страшно покраснела в попыталась вырвать руку, но Астарита крепко ее держал. Риккардо произнес:
– Да оставь их в покое… что ж тут плохого? Они держатся за руки… последуем и мы их примеру.
– Я пошутила, – сказала Джизелла, – наоборот, я очень рада.
Покончив с макаронами, мы долго ждали второго блюда. Джизелла и Риккардо все время смеялись, шутили, пили вино, и меня тоже заставляли пить. Красное вино, приятное, но очень крепкое, быстро ударило мне в голову. Мне нравился его обжигающий и терпкий вкус, и мне казалось, что я совершенно трезва и могу пить сколько угодно. Астарита, серьезный и мрачный, сжимал мою руку, и я не сопротивлялась, успокаивая себя тем, что, в конце концов, тут нет ничего худого. Над дверью висела картина, на ней был нарисован балкон, увитый розами, и влюбленная парочка, которая стояла, обнявшись, в жеманной и неуклюжей позе. Джизелла посмотрела на картину и сказала, что не понимает, как эта пара ухитрилась в такой позе поцеловаться.
– Давай попробуем, – предложила она Риккардо, – посмотрим, сумеем ли и мы так сделать.
Риккардо со смехом поднялся и встал в позу кавалера с картины, а Джизелла, тоже смеясь, прислонилась к столу, как женщина к увитому розами парапету балкона. С огромным трудом им удалось поцеловаться, но в этот самый момент они потеряли равновесие и чуть не упали оба на стол. Джизелла, возбужденная этой выдумкой, закричала:
