Текст книги "Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)"

Автор книги: Tommy Glub

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

22 глава

Влад

Дверь закрывается. Маша уходит к себе – молча, не обернувшись.

Щелчок замка бьет по нервам громче выстрела.

Стою в прихожей с конвертом в руке. Тем самым, который она вернула. Снимаю пальто, вешаю – на автомате, пока в голове крутится одно… Женя посреди мокрого двора обнимает мою дочь. Красные, опухшие глаза. Боль, которую причинил я.

«Чтобы она тебя ненавидела вместо меня? Ты ее папа, ты не можешь быть плохим».

На кухне наливаю виски и опрокидываю залпом.

Она меня прикрыла. Взяла вину на себя перед девятилетней девочкой. Хотя виноват – я.

Голова падает в ладони. Пытаюсь вспомнить: делал ли кто-то такое раньше? Брал на себя мои косяки? Только Катя...

А эта девчонка – няня, которую я уволил после того, как сам затащил в свою постель – стоит под дождем и говорит моей дочери: «Я поступила плохо…».

Наливаю еще. Не пью. Смотрю на стакан.

Что я наделал?

* * *

Утром просыпаюсь на диване. Шея затекла, во рту пустыня.

Маша не выходит к завтраку. Поднимаюсь за ней, но у нее даже закрыто, что Маше не свойственно. Она никогда от меня не закрывается и никогда не скрывает ничего…

– Школа, – говорю в закрытую дверь.

– Не пойду.

Стою и чувствую себя идиотом. Ворочаю миллионами, веду переговоры с акулами бизнеса – и не могу справиться с собственной дочерью…

Проходит две недели. Три няни за это время с криками звонили мне и говорили, что у меня невыносимый ребенок.

Первая продержалась четыре дня. Маша смотрела сквозь нее, как на пустое место. Ни слова не говорила. Женщина ушла со словами: «Ей нужен психолог, а не няня. Воспитывайте в ребенке уважение к взрослым!».

Вторая с энтузиазмом пыталась помочь Маше выйти из этого состояния. Маша молча вылила ей на голову сок.

Когда я попытался отругать – просто встала и ушла.

Третья сбежала вчера. Буквально – с трясущимися руками, пятясь к двери.

– Она сказала, что я умру, если не уйду. Что все уходят. Таким голосом... Извините. Не могу…

Маша стояла в дверях своей комнаты и просто смотрела на свою еще одну бывшую няню, словно на призрака. Словно она не понимает, что делает что-то не так…

Это не моя дочь. Мою – солнечную, смешливую, ту, что обнимала меня по утрам – словно подменили…

Открываю ее дверь – замок я снял после того, как она не выходила почти сутки.

Лежит калачиком, спиной ко мне. Обнимает подушку – ту, из которой они с Женей строили однажды замок.

– Маш, нам надо поговорить.

– Уйди.

Сажусь на край кровати. Она отодвигается, сжимается.

– Ты не разговариваешь со мной две недели. Не ешь. Учителя звонят – говорят, что ты смотришь в окно весь урок.

– Мне все равно.

– А мне – нет.

Она резко поворачивается. Глаза сухие, злые. Взрослые. Так девятилетние не смотрят.

– Тебе на всех все равно! Ты прогнал Женю!

– Ты не понимаешь...

– Понимаю! – Садится, кулаки сжаты. – Женя тебя любила! А ты ее выгнал. Ты всех выгоняешь!

– Женя…

– Врешь! Ты всегда врешь! – Голос срывается на крик. – Женя сказала, что виновата она, но я знаю – это ты! Ты все портишь!

Слезы наконец прорываются.

– Ненавижу тебя! Хочу к Жене! Хочу к ма… К маме…

Захлебывается. Трясется. Я тянусь обнять – она бьет меня кулаками в грудь. Слабо, по-детски. Каждый удар – как нож в мое сердце.

Потом вдруг обмякает. Падает мне в руки. Плачет – надрывно, как не плакала со смерти матери.

Держу. Глажу по спине. Молчу.

Когда затихает – шепчу в волосы:

– Прости меня.

Она не отвечает. Но и не отталкивает.

Укладываю ее спящую через минут тридцать и выхожу. На кухне достаю телефон. Нахожу контакт «Женя».

Набираю сообщение. Стираю. Набираю. Стираю.

«Прости»? «Вернись»? «Я идиот»?

Так продолжаться не может. Кто-то должен сделать первый шаг. Кажется, это должен быть я.

23 глава

Женя

Первое собеседование – через три дня после того вечера.

Сижу в светлой гостиной, на мягком диване. Напротив – молодая пара. Он – программист, она – юрист. Девочка четырех лет с косичками выглядывает из-за маминой спины и улыбается мне. Почему-то дети меня очень любят.

– У вас прекрасные рекомендации, – говорит женщина, листая мои документы. – Образование, опыт… Нам все подходит. Когда можете начать?

– Завтра.

Они переглядываются. Улыбаются. Жмут мне руку.

Я выхожу на улицу и понимаю, что ничего не чувствую. Ни радости. Ни облегчения. Пустота…

Потом был первый рабочий день…

Леночка – так зовут девочку – показывает мне свою комнату. Розовые стены, единороги, куклы на полках. Она болтает без умолку, хватает меня за руку, тащит к игрушкам.

– А это моя любимая! Смотри! Ее зовут Принцесса!

Кукла с золотыми волосами. Голубые глаза. Пышное платье.

У Маши была похожая. Только с рыжими волосами. Она называла ее Женей...

Руки начинают дрожать.

– Поиграем? – Леночка смотрит снизу вверх. Ждет.

– Конечно…

Беру куклу – и роняю. Она падает на пол с глухим стуком. Леночка хихикает.

– Ты смешная!

Поднимаю. Пальцы не слушаются. Будто чужие.

За обедом разливаю суп. Горячий, томатный – растекается по белой скатерти красным пятном. Леночка смотрит испуганно.

– Извини, малыш. Извини. Я сейчас…

Убираю, замываю, меняю скатерть. Руки трясутся. В голове – туман.

Что со мной?

Вечером мама Леночки улыбается – но как-то натянуто.

– Все хорошо, – говорит она. – Первый день, бывает.

Бывает. Да. Бывает. Разве не все нервничают в первый рабочий день?..

На второй день я забываю забрать Леночку из студии танцев, как попросила мама Леночки.

Просто – забываю. Сижу на кухне, смотрю в окно. В голове крутится: «Женя, спускайся! Мы приехали за тобой!»

Звонок телефона выдергивает из оцепенения.

– Женя, вы где?! Леночка ждет уже двадцать минут!

Лечу через весь город. Задыхаюсь. Леночка стоит у входа с преподавательницей – губы дрожат, глаза мокрые.

– Ты забыла меня…

– Прости. Прости, солнышко. Я…

Что я могу сказать? Что думала о другой девочке? О той, которая называла меня «моя Женя»? О той, которая сейчас, наверное, тоже плачет – а я не могу ее обнять?

Вечером меня увольняют. Вежливо, с извинениями, с оплатой за два дня.

И я понимаю родителей, искренне понимаю…

* * *

Потом я устраиваюсь к еще одной семье…

Мальчик. Шесть лет. Тихий, задумчивый. Любит конструкторы и динозавров.

– Вы нам очень понравились, – говорит его мама. – Мишенька обычно к чужим не идет, а с вами сразу нашел общий язык.

Мишенька и правда славный. Сидит рядом, показывает своего тираннозавра.

– У него зубы острые. Как пила. Он всех ест.

– Страшный, – соглашаюсь я.

– Не-а. Он добрый. Просто притворяется.

Почему-то от этих слов хочется плакать.

На третий день в новой семье я случайно разбиваю вазу.

Хрустальную. Старинную. Фамильную, как выясняется. Просто задеваю локтем – и она летит на пол. Разлетается на тысячу осколков. Звон такой, что закладывает уши.

Мишенька выбегает из комнаты.

– Ого! Как в кино!

Стою посреди осколков и не могу пошевелиться. В голове пусто. Гулко. Только звон – все никак не стихает…

Третья семья. Четвертая.

Одна и та же история. Собеседование – отлично. Первые часы – нормально. А потом…

Потом я начинаю путать имена. Называю детей Машей – и сама не замечаю. Они смотрят удивленно, а я не понимаю, что не так.

Потом – замираю посреди игры. Выпадаю из реальности. Ребенок дергает за рукав, а я возвращаюсь не сразу.

Потом – забываю про аллергию. Чуть не даю мальчику печенье с орехами. Мама успевает перехватить. Смотрит так, будто я хотела убить ее ребенка.

Увольняют. Снова. И снова.

Ночью лежу в темноте и не сплю. Смотрю в потолок.

Что со мной происходит?

Я же хорошая няня. Я люблю детей. Я умею...

Умела.

Раньше.

А теперь – не могу. Не могу смотреть на чужих детей и не думать о ней. Не могу слышать детский смех – и не вспоминать ее голос. Не могу обнимать – и не чувствовать пустоту в руках.

Маша.

Моя маленькая Маша.

Не моя.

Никогда не была моей.

Слезы текут сами. Мокнет подушка. Я даже не вытираю – зачем?

* * *

Через месяц мама начинает смотреть встревоженно.

– Женечка, может, к врачу?

– Я в порядке.

Не в порядке. Но к какому врачу? К тому, который скажет: «У вас депрессия, вот таблетки»? Таблетки не вернут Машу. Не сотрут память. Не заставят сердце болеть меньше…

– Ты почти не ешь. Не выходишь из комнаты.

– Я уже ищу работу.

– Женя…

– Мам. Пожалуйста…

Она отступает. Но я вижу, что она очень переживаетня за ме. Слышу, как звонит тете, как шепчет в трубку: «Не знаю, что с ней... Как подменили... Может, влюбилась неудачно?..»

Неудачно. Да уж. Более неудачно сложно придумать…

Объявление нахожу случайно.

Листаю ленту – бездумно, не вникая – и вдруг цепляюсь взглядом.

«Детский сад „Солнышко". Требуется помощник воспитателя. Полдня. Оплата скромная, но стабильная»…

* * *

Заведующая – полная женщина с добрыми глазами и седыми волосами – смотрит на меня поверх очков.

– Опыт работы с группой есть?

– Да, я работала воспитателем, но ушла по состоянию здоровья. Сейчас восстановилась, но не могу в полный день перенагружаться.

– Поняла, – кивает она. – Двадцать детей. Все разные. Все одновременно хотят внимания.

– Я понимаю.

– Зарплата небольшая.

– Я знаю.

Она откладывает мои документы. Смотрит долго, внимательно.

– Деточка, – говорит вдруг мягко, – у тебя что-то случилось?

Сглатываю. Горло сжимается.

– Видно?

– Видно. – Она снимает очки, протирает. – Тридцать лет с детьми работаю. И с их родителями. И с нянями. Научилась видеть. У тебя глаза – как у побитой собаки.

Молчу. Что тут скажешь?

– Ладно, – она вздыхает. – Беру тебя. Испытательный срок – две недели.

– Спасибо, – выдавливаю я. – Спасибо вам.

– Не благодари пока. Еще проклянешь меня через пару дней, у нас они все очень активные…

Она была права.

Первый день – ад.

Двадцать детей от четырех до пяти лет. Двадцать голосов. Двадцать пар рук, которые тянутся, хватают, дергают. Двадцать пар глаз – любопытных, требовательных, веселых, капризных.

– Женя Алексанна, а что мы будем делать?

– Женя Алексанна, он меня толкнул!

– Женя Алексанна, я хочу писать!

– Женя Алексанна, смотри, что я нарисовал!

– Женя Алексанна*!!!

К обеду голова раскалывается. Ноги гудят. Горло саднит от постоянных «тише, не бегаем, аккуратнее».

Сажусь в подсобке на перерыв и понимаю, что – не думала о Маше. Три часа. Целых три часа не было времени, не было возможности, не было ни секунды, чтобы провалиться в эту черную яму.

Просто – не успевала.

Вторая неделя.

Начинаю различать детей. Не просто лица и имена, а еще и характеры.

Сережа – тихий мальчик в очках, который строит башни из кубиков и плачет, если они падают. Я иногда сажусь рядом и учу его строить покрепче. Он улыбается – редко, застенчиво – и у меня что-то отпускает в груди.

Даша – громкая, звонкая, с рыжими хвостиками. Носится по группе, сшибая все на своем пути. Не со зла – просто энергии столько, что тело не справляется. Я придумываю для нее «особую миссию» – относить карандаши на место. Она гордится так, будто ей орден вручили.

Максим – угрюмый, молчаливый. Сидит в углу и не играет с другими. Воспитательница говорит, что у него разводятся родители и он сильно переживает.

Однажды сажусь рядом и просто сижу. Молча. Он косится – раз, другой. На третий день вдруг спрашивает:

– А ты тоже грустишь?

Замираю.

– Да, – говорю честно. – Тоже.

– Почему?

– Потеряла кое-кого важного.

Он кивает серьезно. Взросло.

– Я тоже.

И мы сидим молча. Вместе. Два человека, которые потеряли что-то важное. И почему-то – становится чуть легче.

Дома же мне становится хуже.

Вечерами накатывает. Когда некуда бежать, некого успокаивать, не за кем следить. Когда остаешься одна со своими мыслями.

Маша.

Как она там? Ест ли? Спит ли? Кто читает ей сказки на ночь? Кто объясняет, почему небо синее, а трава зеленая?

Помнит ли вообще меня?

Плакала ли, как тогда – под дождем, вцепившись в мою толстовку?

Достаю телефон. Открываю фотографии. Я даже не помню, когда их делала – на прогулке, наверное. Маша с мороженым. Маша на качелях. Маша смеется, и солнце запуталось в ее волосах…

Слезы капают на экран. Вытираю. Капают снова.

Убираю телефон. Потом снова достаю.

Смотрю на контакт «Влад».

Нельзя.

Знаю, что нельзя.

Но так хочется…

Просто – узнать. Как она. Что с ней…

Палец зависает над кнопкой вызова.

Блокирую экран. Откладываю телефон. Зарываюсь лицом в подушку.

Нельзя. Нельзя. Нельзя…

Две недели превращаются в месяц.

Я привыкаю. К шуму. К хаосу. К бесконечным «Женя Алексанна». К липким рукам, которые хватают за юбку. К детским слезам и детскому смеху.

Это не то. Совсем не то, что было с Машей.

Там – была семья. Пусть чужая, пусть временная – но семья. Ужины… Вечера с книжками. Обнимашки.

Здесь – работа. Четкий график. Пришла – отработала – ушла.

Но дети…

Дети не дают провалиться.

Когда Сережа впервые строит башню, которая не падает – и поворачивается ко мне с сияющими глазами – я улыбаюсь. По-настоящему. Впервые за эти недели.

Когда Даша рисует мне открытку с кривыми цветами и надписью «Женя Алексанна» – смеюсь. И что-то теплое расползается в груди.

Когда Максим однажды берет меня за руку – молча, просто так, на прогулке – я не плачу. Хотя хочется.

Дети спасают. По чуть-чуть. По капельке. Вытаскивают из черной ямы, в которую я почти упала.

Но ночами – по-прежнему больно.

Ночами я лежу в темноте, смотрю в потолок и думаю о том, что у меня может никогда не быть своих детей. Врачи говорили – шансы небольшие, да и… А смысл, если у меня даже любимого человека нет?

Нет…

24 глава

Три месяца прошло – и я наконец снова дышу. Не полной грудью, конечно, еще нет, но дышу. Просыпаюсь по утрам, и первая мысль больше не о том, как бы исчезнуть. Это уже прогресс, настоящий, ощутимый.

Дети помогли выкарабкаться, работа помогла, и эта спасительная рутина – подъем в шесть тридцать, завтрак на скорую руку, садик с его вечным гамом, обед, тихий час, прогулка на свежем воздухе, дорога домой, сон – все это держало меня на плаву, когда я сама давно бы пошла ко дну…

Я занялась спортом, обычным фитнесом, чтобы родители в саду не смотрели на меня косо, и чтобы подтянуть собственное здоровье. Раньше нельзя было, я страдала от этого, набрала лишнего. Но теперь я снова в своем весе и снова могу вести активный образ жизни…

Мама наконец перестала смотреть на меня так, будто я стеклянная ваза на краю стола, готовая вот-вот рухнуть и разбиться на тысячу осколков. Я даже смеюсь иногда – по-настоящему, не натянуто.

Фотографии Маши я больше не открываю, почти не открываю, только иногда, когда становится совсем невыносимо. Контакт Влада не удалила, он все еще там, в списке, как незажившая рана, но я туда не заглядываю. Жить можно, нужно, и я живу…

…– Женя Алексанна! А там будут динозавры?!

– Нет, Сережа, там будут картины, – терпеливо объясняю я, поправляя ему съехавшую шапку.

– А на картинах динозавры?

– Посмотрим, – улыбаюсь, потому что с этим мальчишкой невозможно спорить.

Экскурсия в загородную усадьбу-музей – выездное мероприятие, которое я планировала две недели. Двадцать детей в автобусе – это хаос, умноженный на скорость, помноженный на децибелы, но я давно привыкла к этому управляемому безумию и даже нахожу в нем странное утешение.

Даша прилипла носом к запотевшему окну и комментирует каждое проносящееся мимо дерево, каждую корову на лугу, каждый домик с покосившимся забором. Максим сидит рядом со мной, молчаливый и серьезный, но его пальцы крепко держатся за мой рукав – ему так спокойнее, и мне, если честно, тоже.

Усадьба оказывается красивой, даже красивее, чем на фотографиях в буклете. Белые колонны торжественно подпирают портик, а вокруг разливается золотая осень – настоящая, с открытки, с ковром из желтых и багряных листьев, с запахом прелой земли и яблок. Дети высыпаются из автобуса и тут же разбегаются.

– Стоим! Строимся парами! Даша, куда понеслась?!

Собираю, пересчитываю – двадцать голов, все на месте, можно выдохнуть.

Идем ко входу неровной шеренгой, и тут я замечаю еще один автобус – школьный, желтый, с надписью «Гимназия № 5 на борту», и сердце вдруг пропускает удар, словно споткнувшись.

Нет, говорю себе, мало ли гимназий, мало ли школ, мало ли таких автобусов – это просто совпадение, не более того…

Из автобуса выходят дети – постарше моих, лет восемь-девять, шумные, веселые, первый или второй класс, и я уже почти успокаиваюсь, когда взгляд выхватывает из толпы…

Светленькие косички, чуть растрепанные.

Синее платье в белый горошек.

Знакомый профиль, который я узнала бы из тысячи, из миллиона.

Мир сужается до одной точки, до одной маленькой фигурки среди десятка других, до одного лица, которое снится мне каждую ночь.

Маша. Моя Маша. Нет, не моя, конечно, но…

Она стоит в стороне от одноклассников, которые толкаются и хихикают. Смотрит себе под ноги и сосредоточенно ковыряет носком сандалии влажные листья, выписывая на земле какие-то узоры. Учительница что-то говорит группе – Маша рассеянно кивает, но явно не слушает, погруженная в свои мысли.

Она изменилась за эти три месяца – вытянулась, похудела, и что-то в ее позе, в опущенных плечах, в том, как она прячет руки в карманы, кажется потухшим, погасшим, будто кто-то загасил пламя внутри нее.

Горло сжимается так, что трудно сделать вдох.

Отвернуться, приказываю себе. Уйти, пока она не увидела. Быстро, незаметно, пока...

– Женя Алексанна, а мы уже идем? – Сережа нетерпеливо дергает меня за рукав, возвращая в реальность.

– Да, – голос звучит чужим и хриплым, словно я не говорила несколько дней. – Да, идем. Быстрее, ребята, идем внутрь.

Разворачиваюсь, тяну детей к входу, шаг ускоряется сам собой, быстрее, еще быстрее…

– Женя!!!

Крик разрезает осенний воздух – звонкий, отчаянный, полный такой невыносимой надежды, что я замираю на месте, будто в меня ударила молния.

Топот ног по гравию – быстрый, сбивчивый, лихорадочный.

Оборачиваюсь – и Маша врезается в меня на полном ходу, чуть не сбивая с ног. Тонкие руки обхватывают мою талию, лицо утыкается в живот, худенькие плечи трясутся от рыданий.

– Женя... Женя... – бормочет она сквозь слезы. – Ты здесь... Ты правда-правда здесь... Я думала, мне показалось... Я думала...

Не могу пошевелиться, не могу дышать, стою как статуя – руки висят вдоль тела, бесполезные, а мир плывет, расплывается, тонет в подступающих слезах.

– Маша... – шепчу еле слышно. – Машенька...

– Прости меня! – Она поднимает лицо – мокрое, красное, распухшее от слез, с размазанными по щекам дорожками. Это самое родное лицо на свете. – Прости! Я тогда так плохо себя вела! Я кричала на тебя! Я сказала, что ты предательница, а ты... ты заплакала... и я... я не хотела!

– Тише, маленькая, тише, – руки наконец слушаются, опускаются на ее плечи, и я глажу ее по волосам, по этим растрепанным светлым косичкам, которые она вероятно сама так неровно заплела.

– Я так скучала! – Она всхлипывает, шмыгает носом, машинально вытирает его рукавом платья. – Так сильно-сильно скучала! Каждый день думала про тебя! А потом придумала, что ты уехала куда-нибудь далеко-далеко и не можешь вернуться, потому что... потому что... – голос срывается, – потому что иначе бы ты вернулась, да? Ты бы вернулась ко мне?

– Никогда тебя не забывала, – я сама не понимаю, как еще держусь. – Слышишь? Никогда.

– А я твой рисунок храню! – вдруг выпаливает она, перескакивая, как это умеют только дети. – Тот, что с котятами! Он у меня под подушкой лежит, только папе не говори, ладно?

Вокруг нас – люди, целый мир, о котором я забыла. Мои дети смотрят с любопытством, ее одноклассники перешептываются. Татьяна Сергеевна, наша воспитательница, поднимает вопросительно бровь, а учительница школьной группы уже идет к нам – обеспокоенная, растерянная, явно не понимающая, что происходит.

Беру себя в руки, хотя это требует неимоверных усилий.

– Татьяна Сергеевна, – поворачиваюсь к воспитательнице, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – пожалуйста, ведите группу дальше, я догоню через несколько минут.

Она кивает – что-то понимает, чувствует, не задает вопросов – и уводит детей ко входу.

Машу учительнице – короткий жест: все в порядке, мы сейчас подойдем. Та колеблется, оглядывается на свою группу, но тоже кивает и отходит.

Остаемся одни посреди осеннего двора.

Беру Машу за руку – маленькую, холодную, она забыла надеть перчатки – и увожу в сторону, к боковой галерее, где тихо и безлюдно. Здесь на стенах висят старые портреты в тяжелых золоченых рамах – надменные дамы в пышных платьях, серьезные кавалеры с орденами на груди.

Присаживаюсь на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и она тут же хватает меня за обе руки, словно боится, что я исчезну.

– Ты не уйдешь? – спрашивает с тревогой. – Ты же не уйдешь прямо сейчас?

– Я здесь, – отвечаю, доставая из кармана платок, и вытираю ей щеки, как делала это сотни раз раньше. – Я не убегаю от тебя.

Она все еще всхлипывает, но уже реже, и я глажу ее по волосам, пока она не успокаивается достаточно, чтобы слушать.

– Жень, – она теребит край моего пиджака. – Ты такая красивая… Я не верю, что это ты ушла. Я хочу, чтобы ты вернулась… Я не могу ни с кем поладить, все няни какие-то… Папа не понимает, что надо вернуть тебя, а не искать мне новых. Я не хочу новую.

– Я не могу вернуться… Папа твой решил так, и я не могу идти против. Зайка, тебе надо подружиться с другой няней. Они же не хотят тебе сделать плохо.

– Но одна из них меня пыталась накормить изюмом! Что полезного в изюме?

– Ничего полезного, – смеюсь. – Он противный, согласна.

– Как и мой папа!

– Маша, мне нужно сказать тебе кое-что важное, – говорю тихо, но твердо. – Внимательно послушай меня, хорошо?

Она кивает, смотрит огромными мокрыми глазами, в которых еще блестят непролитые слезы.

– Никогда, слышишь меня, никогда не думай, что твой папа плохой человек.

Ее лицо меняется мгновенно – темнеет, губы сжимаются в упрямую линию.

– Но он... – начинает она, и голос становится звонким от обиды. – Но он виноват! Это он тебя прогнал! Если бы не он, ты бы осталась, и мы бы жили все вместе, и...

– Маша, – беру ее лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. – Посмотри на меня, пожалуйста.

Она замолкает на полуслове, губы дрожат, но она слушает.

– Твой папа – хороший, самый лучший папа на свете. Он любит тебя больше всего, больше себя самого, больше всего в этом мире. И все, что он делает – он делает ради тебя.

– Но он же... – она запинается, не находя слов. – Он все время грустный теперь. И злится на ерунду. И совсем не смеется, как раньше...

Сердце сжимается так, что становится трудно дышать.

– Он делает ошибки, – продолжаю мягко. – Все люди делают ошибки, маленькая. Я тоже их делаю, и ты тоже. Но это не делает нас плохими, это просто значит, что мы – люди.

Маша молчит, шмыгает носом, теребит подол платья.

– Он твой папа, единственный, и он защищает тебя, как умеет. Может быть, не всегда правильно, может быть, иногда совсем неуклюже, но – как умеет, как может, всем сердцем.

– Ты его защищаешь, – шепчет она удивленно, глядя на меня снизу вверх. – Почему? Он же тебя обидел...

Потому что люблю его… Потому что, несмотря ни на что, все еще люблю так, что больно дышать. Потому что не могу иначе...

Молчу, не в силах произнести ни слова.

– Женя, – она вдруг смотрит прямо, серьезно, почти по-взрослому, хотя глаза еще красные от слез, – а ты любишь моего папу? Ну, так по-настоящему любишь? Как в кино?