Текст книги "Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)"
Автор книги: Tommy Glub
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
35 глава
Женя
Мы разговариваем несколько часов. Не о серьезном. Не о нас. О глупостях, о мелочах, о том, что казалось бы не имеет значения, но из чего на самом деле состоит жизнь. Он рассказывает, как в детстве мечтал стать летчиком и собирал модели самолетов, и они до сих пор лежат где-то на антресолях в старой квартире его родителей. Я рассказываю, как однажды покрасила волосы в фиолетовый перед выпускным и мама не разговаривала со мной три дня, а потом сказала, что ей даже нравится, но ей сложно в этом признаться.
Он смеется, и его плечо вздрагивает рядом с моим, и от этого по всему телу разливается тепло…
Иногда мы замолкаем, тишина между нами ощущается уютной. Он берет мою руку и переплетает наши пальцы, и мы сидим так, глядя, как темнота за окном медленно отступает, уступая место рассвету – бледному, с розовой полосой у горизонта.
– Женя, – говорит он в какой-то момент, когда небо становится из серого голубым, и первые лучи ложатся на паркет длинными прямоугольниками.
– М?
– Я хочу попробовать. С тобой… Я хочу быть с тобой, и я понимаю, что не заслуживаю этого, и что ты имеешь полное право послать меня, и что три месяца назад я сделал все, чтобы ты никогда не захотела меня видеть, но…
– Влад.
– Подожди. Дай договорить, потому что если я остановлюсь, то не смогу начать заново. Я хочу быть с тобой. Не тайно, не украдкой, не по ночам на кухне. Чтобы Маша знала, чтобы все знали. Я хочу чтобы ты жила с нами, и готовить тебе ужин, когда ты устанешь, и засыпать рядом с тобой, и просыпаться, и видеть тебя первым, и знать, что ты никуда не уйдешь, потому что ты сама решила остаться. Не потому что я плачу тебе зарплату, не потому что Маша к тебе привязалась, а потому что ты хочешь быть здесь. Со мной.
Он замолкает. Его пальцы сжимают мою руку крепче, и я чувствую, как напряжено все его тело, от плеча до кончиков пальцев, будто он готовится к удару.
Я смотрю на него в утреннем свете – на профиль, на тени под глазами, на линию челюсти, на губы, которые целовали меня несколько часов назад с такой нежностью, что я до сих пор чувствую их на своей коже. И думаю о том, что умный, правильный, разумный ответ – это «мне нужно подумать». Или «давай не торопиться». Или «я не готова».
А потом думаю о том, что три месяца разумности едва не убили нас обоих.
– Мне страшно, – говорю честно.
Он поворачивает голову и смотрит на меня, и в его глазах нет разочарования, потому что он ждал этих слов, потому что ему тоже страшно, и он это знает, и не пытается делать вид, что нет.
– Мне тоже, – отвечает тихо.
– Я боюсь, что ты снова... Что однажды утром ты проснешься и решишь, что все это была ошибка, и я снова окажусь на улице, только в этот раз будет еще хуже…
Он разворачивается ко мне всем телом, берет мое лицо в ладони и заставляет смотреть ему в глаза.
– Не сделаю, – говорит. – Женя, я не сделаю. Я знаю, что мои обещания сейчас стоят немного, потому что я уже показал, на что способен, когда пугаюсь. Но я могу только одно – каждый день доказывать, что в этот раз все иначе. Не словами. Делами. Каждый день. Столько, сколько тебе понадобится, чтобы поверить…
Я смотрю ему в глаза – серые в утреннем свете, усталые, покрасневшие от бессонницы и от чего-то еще – и вижу в них то, что он так долго прятал. Не желание, не страсть, не голод. Решимость. Непоколебимую решимость человека, который наконец перестал убегать.
– Хорошо, – говорю.
– Хорошо?
– Давай попробуем.
Несколько секунд он не двигается, не дышит, будто боится, что ослышался. Потом выдыхает и прижимается лбом к моему лбу, и его руки соскальзывают с моего лица на плечи, и он притягивает меня к себе и обнимает.
– Спасибо, – выдыхает в мои волосы.
– Пока не за что, – бормочу ему в плечо. – Мы еще даже не начали.
– Начали, – говорит. – Уже начали.
Мы сидим так, обнявшись на полу, у окна, утреннее солнце ползет по паркету, добираясь до наших босых ног, и я чувствую его губы на моем виске, его дыхание в моих волосах, тепло его тела вдоль всего моего тела, и мне хорошо.
А потом он говорит то, о чем мы оба думаем:
– Маша.
Одно слово. Холодок проходит по моему позвоночнику.
– Да, – отстраняюсь, смотрю на него. – Маша…
Мы оба знаем. Маша очень хорошо ко мне относится. Маша просила как подарок на день рождения возможность со мной общаться. Маша засыпает лучше, если я рядом…
Но одно дело, когда ребенок фантазирует о том, как было бы здорово, если бы папа и Женя были вместе. И совсем другое, когда это перестает быть фантазией и становится реальностью, в которой нужно жить каждый день. Когда чужая женщина действительно занимает место рядом с ее папой, место, которое когда-то принадлежало маме. Когда абстрактное «было бы здорово» превращается в конкретные завтраки, и прикосновения, и закрытые двери спальни, и перестроенный быт…
Дети чувствуют иначе, чем говорят. Маша может хотеть этого в теории и не выдержать на практике.
– Я не знаю, как ей сказать, – Влад проводит ладонью по лицу. – Я никогда не приводил домой женщин после Кати. Она не знает, как это… Для нее Женя – это Женя, няня, подруга, близкий человек… Но Женя – папина девушка...
– Звучит странно, – говорю тихо.
– Звучит страшно, – поправляет он. – Если она не примет... Женя, если она не примет – это будет катастрофа. Для нее, для тебя, и… для нас.
– Может, не стоит торопиться, – предлагаю. – Не говорить сразу. Пожить так некоторое время, дать ей привыкнуть к тому, что мы больше времени проводим вместе, а потом…
– Ты права, – кивает.
Мы смотрим друг на друга, и в его глазах я читаю то же, что чувствую сама – облегчение от принятого решения и тревогу от всего, что за ним стоит. Он наклоняется и целует меня, коротко, мягко, в уголок губ.
– Нам нужно привести себя в порядок, – говорю, потому что солнце уже высоко и Маша может проснуться в любую минуту. – Если она увидит нас вот так, на полу…
– Будет допрос с пристрастием, – он усмехается и встает, протягивая мне руку.
Я хватаюсь за нее, и он поднимает меня одним движением, и по инерции я оказываюсь слишком близко, прижавшись к его груди, и его рука автоматически ложится мне на поясницу, и мы замираем так на секунду, и я чувствую, как его большой палец рисует маленький круг на моей спине поверх футболки, и от этого жеста хочется закрыть глаза и никуда не двигаться.
– Иди, – шепчет. – Пока я еще помню, что мы решили не торопиться…
Улыбаюсь и отступаю, и его пальцы соскальзывают с моей спины, и мне мгновенно становится холодно там, где только что было его прикосновение.
Иду в гостевую, переодеваюсь, потом умываюсь, пытаюсь привести в порядок волосы. Из зеркала на меня смотрит женщина с припухшими от поцелуев губами, красными от бессонницы глазами и выражением лица, которое невозможно скрыть никаким макияжем. Я выгляжу счастливой. И это видно за километр.
Нужно взять себя в руки. Хотя бы попытаться.
Волосы собираю в хвост, потому что о вчерашних локонах не может быть и речи. Щиплю себя за щеки вместо румян и выхожу из комнаты.
На кухне уже пахнет кофе и чем-то сладким. Влад стоит у плиты, и на нем свежая футболка и те же домашние штаны, волосы влажные от душа, который он, видимо, принял за те десять минут, что я приводила себя в порядок. На сковороде шипят блинчики.
– Ты готовишь? – спрашиваю, и он оборачивается, и его теплый взгляд заставляет сердце на секунду замереть.
– Я умею ровно три блюда. Блинчики – одно из них.
– А два других?
– Яичница и бутерброды. Но бутерброды – спорная кандидатура.
Сажусь за стол, обхватываю ладонями кружку кофе, которую он ставит передо мной, и смотрю, как он переворачивает блинчик, и мне кажется, что это самое обычное утро нашей общей жизни.
Потому что вот-вот проснется Маша, и нам придется надеть маски, и снова стать «Владом Андреевичем» и «Женей-няней», и делать вид, что ничего не изменилось. И я не знаю, смогу ли.
– Доброе утро!
Маша появляется в дверях кухни – растрепанная, в пижаме с единорогами, со следами подушки на щеке и медведем подмышкой. Она трет глаза кулаком, зевает, ее взгляд скользит от Влада к плите, от плиты к столу, от стола ко мне.
Ко мне.
Она моргает. Убирает руку от глаз. Моргает снова.
– Женя?
– Доброе утро, солнце.
– Ты... ты здесь? Ты ночевала здесь?
– Было поздно, и снег пошел, папа предложил остаться, – говорю. Голос звучит нормально, ровно, и я горжусь собой, потому что внутри все совсем не ровно.
– Дороги были скользкие, – добавляет Влад, не оборачиваясь от плиты, и я благодарна ему за эту подстраховку, хотя в его голосе слышна та же натянутая нейтральность, что и в моем.
Маша стоит и смотрит на нас. Несколько секунд, которые тянутся мучительно долго. А потом ее лицо озаряется, и она бросается ко мне и обнимает, запрыгивая почти на колени.
– Класс! Значит, ты завтракаешь с нами?! Папа, ты блинчики делаешь?! С шоколадом?! Женя, ты любишь блинчики с шоколадом? Я люблю с шоколадом и со сгущенкой, но папа говорит, что сгущенка с шоколадом – это перебор, а я говорю, что это идеально!
Я обнимаю ее, утыкаясь носом в ее макушку, и запах детского шампуня, и ее теплое тельце на моих коленях, и ее бесконечная болтовня – все это обрушивается на меня с такой силой, что я снова чувствую, как щиплет глаза.
Завтракаем втроем. Блинчики у Влада получаются неровные, с кружевными краями и коричневыми пятнышками, далекие от совершенства, но Маша поглощает их с таким энтузиазмом, что через пятнадцать минут тарелка пуста. Я ем медленнее, потому что каждые несколько секунд ловлю на себе его взгляд – быстрый, почти неуловимый, который он тут же отводит, если Маша поворачивается в его сторону.
И я отвожу тоже. Мы играем в эту игру вдвоем – посмотреть, отвести, снова посмотреть, снова отвести, – и каждый раз, когда наши взгляды пересекаются, у меня внутри что-то сжимается и тут же расправляется, как пружина.
Маша, кажется, ничего не замечает. Она слишком занята блинчиками, рассказом о том, что ей приснился фиолетовый дракон из мультика, и планами на день.
– Пойдемте в парк! – заявляет она, облизывая шоколад с пальцев. – Там же аттракционы! И колесо обозрения! И эта штука, которая крутится!
– Карусель? – подсказывает Влад.
– Да, карусель! И горки! Пойдемте! Втроем! Женя, ты же не уедешь?
– Не уеду, – обещаю, и Маша вскидывает обе руки вверх в победном жесте, роняя медведя на пол.
Едем в парк.
Андрей за рулем, мы с Машей на заднем сиденье, Влад – впереди. Маша сидит рядом, болтает ногами, и перечисляет все аттракционы, на которых хочет покататься, загибая пальцы. Пальцев не хватает, она начинает загибать мои.
– А еще там тир! И сладкая вата! И попкорн! И…
– Маша, мы только позавтракали, – Влад оборачивается с переднего сиденья.
– Это было час назад!
– Сорок минут.
– Целых сорок минут! Я уже проголодалась!
Я ловлю в зеркале заднего вида взгляд Андрея – тот едва заметно улыбается, глядя на дорогу, и мне кажется, что он знает. Или догадывается. А может ему все равно, и эта улыбка – просто от Машиной непосредственности. Хочу верить во второе.
Парк залит солнцем и укутан снегом. Деревья стоят в инее, дорожки расчищены, и людей немного – суббота, утро, холодно. Маша вырывается вперед, бежит по аллее, ее красную куртку хорошо видно издалека.
Мы идем следом. Рядом. Плечо к плечу, но не ближе. На расстоянии, которое со стороны выглядит нормальным – двое взрослых, идущих за ребенком. Ничего особенного.
Но воздух между нами вибрирует. Его рука в перчатке рядом с моей, и каждый раз, когда наши пальцы почти соприкасаются, я чувствую это «почти» всем телом.
– Женя! – Маша машет нам от карусели. – Идите быстрее!
Ускоряю шаг, и его рука на секунду касается моей поясницы – легко, мимолетно, будто случайно, – и убирается, когда Маша оборачивается. Я невольно втягиваю воздух.
– Ты издеваешься? – бормочу, не поворачивая головы.
– Совершенно не представляю, о чем ты.
Но я слышу в его голосе улыбку.
Маша катается на каруселях трижды подряд, а мы стоим у ограждения и наблюдаем, и его плечо упирается в мое, и он не отодвигается, и я не отодвигаюсь, и это тайное, крошечное соприкосновение через два слоя зимней одежды заставляет мое сердце биться чаще.
– Она нас убьет, если узнает вот так, – говорит он, глядя, как Маша проносится мимо на белом коне с золотой гривой.
– Не узнает. Мы ведем себя идеально.
– Ты третий раз за минуту посмотрела на мои губы.
Отворачиваюсь, чувствуя, как вспыхивают щеки, и этот румянец невозможно списать на мороз, потому что мороз не бывает таким жарким.
– Неправда, – бормочу.
– Правда, – и его голос звучит так мягко, так тепло, что хочется развернуться и поцеловать его прямо здесь, у карусели, на глазах у случайных прохожих и Маши на белом коне.
Не целую, конечно.
Маша слезает с карусели и тащит нас к колесу обозрения. Влад покупает билеты, и мы садимся втроем в одну кабинку. Маша прижимается носом к стеклу, когда кабинка начинает подниматься.
– Смотрите! Вон наш дом! И школа! И... нет, это не школа, это что-то другое. Но там рядом школа!
Кабинка поднимается выше, город раскрывается внизу – белый, солнечный, с крошечными фигурками людей на тротуарах. Маша перебегает от одного окна к другому, а Влад сидит напротив меня, и здесь, в замкнутом пространстве кабинки, мы можем позволить себе чуть больше.
Он протягивает руку и касается моего колена. Просто кладет ладонь и оставляет ее там, пока Маша не смотрит. Тепло его руки проникает сквозь ткань колготок, и я накрываю его ладонь своей и переплетаю пальцы, и мы сидим так, пока кабинка медленно ползет к вершине, и мир внизу становится маленьким и незначительным.
Маша оборачивается, и мы разжимаем руки одновременно, синхронно, как заговорщики.
– Там парк! – показывает она в окно. – И озеро! И уточки! Можно мы их покормим?
– Они улетели на юг, Маш.
– Не все! Некоторые остаются! Я читала!
После колеса – горки. Маша скатывается вниз, визжа от восторга, а мы стоим внизу и ждем ее, и он наклоняется к моему уху.
– Ты замерзла?
– Нет.
– У тебя нос красный. Я бы согрел, но…
– Влад.
– Что?
– Перестань.
– Не могу, – говорит просто, и его дыхание обжигает мочку моего уха, и внутри у меня все переворачивается, и я делаю шаг в сторону как раз в тот момент, когда Маша подбегает к нам, волоча за собой ледянку.
– Еще раз! Нет, два раза! Нет, пять!
– Один, – Влад поднимает палец. – И потом обедать.
Она катается три раза, потому что торговаться Маша умеет лучше некоторых бизнесменов, и мы стоим рядом, и я чувствую, как его мизинец цепляется за мой…
Потом он убирает руку, потому что Маша бежит к нам, и я невольно делаю полшага вправо, создавая между нами приличное расстояние.
– Я голодная! – объявляет Маша, раскрасневшаяся, с мокрой челкой, вылезшей из-под шапки. – Очень-очень!
Идем в кафе у выхода из парка. Уютное, с деревянными столами и большими окнами, через которые видны заснеженные дорожки и детская площадка. Маша заказывает пасту и горячий шоколад, я – салат и чай, Влад – стейк и черный кофе.
Мы сидим друг напротив друга – Влад и Маша по одну сторону, я – по другую, – и я ловлю себя на том, что веду себя подчеркнуто отстраненно. Смотрю в тарелку, в окно, на Машу, на официантку, на картину на стене – куда угодно, только не на него. Потому что если посмотрю – он увидит, и я увижу, и Маша увидит, как мы друг на друга смотрим, и все наши усилия по конспирации рухнут…
Влад, кажется, делает то же самое. Режет стейк с преувеличенной сосредоточенностью, отвечает на Машины вопросы односложно, и только когда она отвлекается на телефон, позволяет себе быстрый взгляд в мою сторону – обжигающий, мгновенный, от которого у меня подкашиваются колени даже сейчас, когда я сижу.
Маша откладывает телефон и берет кружку с горячим шоколадом обеими руками. Делает глоток, ставит кружку, и я вижу на ее верхней губе шоколадные усы, и тянусь через стол с салфеткой, чтобы вытереть.
– Я сама, – отмахивается она, но берет салфетку и вытирает кое-как, размазывая шоколад по щеке.
Я тянусь снова, и в этот момент Влад тоже тянется – дать ей другую салфетку – и наши руки сталкиваются над столом. Мы оба отдергиваем руки, и оба смотрим в разные стороны, это так неловко и так очевидно, что повисает пауза.
Маша вытирает щеку. Кладет салфетку. Смотрит на Влада. Потом на меня. Потом снова на Влада.
И вздыхает.
Так по-взрослому вздыхает, с таким терпеливым усталым выражением на лице, что у меня на секунду останавливается сердце.
– Ладно, – говорит она, складывая руки на столе. – Я все поняла.
Внутри у меня все обрывается. Смотрю на Влада, он смотрит на меня, и в его глазах – тот же ужас, который я чувствую.
– Что ты поняла, малыш? – спрашивает он, голос звучит нормально, может быть, чуть напряженнее обычного.
– Все, – повторяет Маша и берет вилку, накручивая пасту. – Я не маленькая, пап.
– Маша, о чем ты…
– О вас, – она поднимает глаза и переводит взгляд с него на меня и обратно. – Вы весь день друг от друга отскакиваете. Как мячики. Я подхожу, вы в разные стороны. Я отхожу, вы опять рядом. Думаете, я не вижу?
Молчу. Не потому что нечего сказать, а потому что не могу. Горло сжалось, и ладони вспотели, и мне хочется спрятаться под этот деревянный стол и остаться там навсегда.
– И утром, – продолжает Маша невозмутимо, накручивая пасту с видом человека, который ведет светскую беседу. – Женя была в твоей футболке, пап…
Влад откидывается на спинку стула и закрывает глаза на секунду. Его кадык дергается – сглатывает.
– Маша, – начинает он.
– Если вы боитесь моей реакции, – она перебивает его и кладет вилку, – то зря. Я люблю вас обоих, – говорит Маша. У нее серьезный тон, ровный, без детского кривляния и капризных ноток. Так говорят взрослые, когда произносят что-то важное и хотят, чтобы их услышали. – Я люблю тебя, папа. И я люблю Женю, пап. И мне будет очень хорошо, если между вами все будет хорошо.
Я чувствую, как по щеке скатывается слеза, и вытираю ее быстро, пока Маша не заметила, но Маша замечает все, конечно она замечает, и ее лицо на секунду смягчается.
– Только не плачь, Жень, – говорит она. – А то я тоже заплачу, а у меня тушь.
– У тебя нет туши, – хриплю.
– Ну вот когда будет, я буду готова не плакать, – и она ухмыляется, и этот проблеск обычной, привычной Маши разряжает напряжение, и я тихо выдыхаю, и Влад рядом с ней тоже выдыхает.
Маша берет свою кружку с шоколадом, делает большой глоток, ставит на стол и поворачивается ко мне.
– Женя, переезжай к нам.
Мир снова замирает. Я смотрю на нее, открываю рот, закрываю, снова открываю.
– Маша, это… Это не так просто. Мы только… Мне нужно время, и…
– Почему? – она искренне не понимает, и в этом непонимании – вся детская логика, прямая и неопровержимая. – У нас есть комната. Хотя, скорее всего, ты теперь будешь с папой спать. И ты все равно проводишь у нас все время. И так ты не будешь ездить через весь город, и мы будем завтракать вместе каждый день, и ужинать, и ты будешь укладывать меня спать, и…
– Маша, солнце, подожди, – пытаюсь найти слова, чтобы объяснить ей то, что сама с трудом понимаю. – Это серьезное решение, и взрослые обычно...
Маша смотрит на Влада. Влад молчит. Я жду, что он скажет что-то разумное, что-то про «не будем торопиться», про «дадим Жене время», про все то правильное и осторожное, о чем мы говорили сегодня утром…
Он смотрит на меня.
И кивает. Медленно, серьезно, глядя мне прямо в глаза.
– Переезжай к нам, – говорит негромко. – Пожалуйста.
Эпилог
Женя
Четыре года спустя.
Какао здесь варят с корицей и щепоткой морской соли, и каждое утро я обещаю себе, что закажу что-нибудь другое – апельсиновый сок, например, или зеленый чай, – и каждое утро сижу на террасе с той же глиняной кружкой в руках, смотрю на море и думаю, что никакой сок в мире не сравнится с этим вкусом.
Море сегодня спокойное, бирюзовое у берега и густо-синее дальше, где горизонт размывается в утренней дымке. Солнце еще не злое, мягкое, ласковое, и свет ложится на воду длинными золотыми полосами, пальмы отбрасывают ажурные тени на белый песок, и все это настолько открыточно-прекрасно, что в первые дни я не могла поверить, что это настоящее. Что я здесь. Что все это – мое…
За спиной, в глубине виллы, слышится спор. Громкий, эмоциональный, с интонациями, которые я выучила наизусть за четыре года.
– Пап, ну пожа-а-алуйста!
– Нет.
– Но почему?!
– Потому что нет.
– Это не аргумент! Женя говорит, что «потому что нет» – это не аргумент! Женя, скажи ему!
Отпиваю какао и улыбаюсь, глядя на белый парусник, который медленно скользит вдоль горизонта. Вмешиваться не собираюсь. Во-первых, бесполезно. Во-вторых, слишком интересно наблюдать.
Маша влетает на террасу с таким выражением лица, с каким полководцы приходят к союзникам за подкреплением. Тринадцать лет, длинные ноги, загорелые плечи, волосы выгорели до пшеничного, и с каждым месяцем она все больше похожа на Катю на фотографиях – та же высокая скула, тот же упрямый подбородок. Только глаза – отцовские, серые, и сейчас эти глаза мечут молнии.
Я никогда и не думала ревновать. Потому что я делаю все, чтобы они были просто счастливы, и надеюсь, Катя с небес смотрит на нас, и защищает Машеньку как ангел-хранитель.
В руках у нее два купальника. В левой – ее обычный, цельный, темно-синий. В правой – раздельный, коралловый, с тонкими завязками, который мы купили вместе позавчера на рынке в городке. Мне мы купили такой же.
– Женя! – она встает передо мной, выставляя коралловый купальник как вещественное доказательство. – Он мне запрещает! Смотри, он же точно такого же цвета, как твой! Я хочу надеть его, чтобы быть с тобой в одном цвете! Я специально выбирала!
Влад появляется в дверях террасы, скрестив руки на груди, и на его лице – выражение, которое я называю «каменная стена». Обычно оно предназначается для деловых переговоров с несговорчивыми партнерами, но в последние пару лет все чаще достается и Маше.
– Мария, – он всегда переходит на полное имя, когда ситуация, по его мнению, требует родительского авторитета. – Мы это уже обсудили.
– Ты обсудил! Ты сам с собой обсудил, потому что мое мнение тебя не интересует!
– Твое мнение меня очень даже интересует. Но купальник – нет.
– Но у Жени такой же! Почти! И ей ты ничего не говоришь!
– Жене двадцать семь лет. И она моя жена.
– И что?! Тело есть тело! Я уже не маленькая! Мне тринадцать!
– Именно поэтому.
Маша поворачивается ко мне с немым криком о помощи, и я делаю еще один глоток какао, пряча улыбку за кружкой. Мне нравится это наблюдать. Мне нравится все в этом – Машин напор, Владова непреклонность, этот утренний спектакль, который разыгрывается на террасе с видом на Средиземное море, пока совсем недалеко плещется прибой и кричат чайки.
– К тому же, – Влад понижает голос, и в нем появляется тот оттенок, который означает, что сейчас прозвучит настоящая причина, – я видел, с кем ты вчера болтала у бассейна. Два часа, Маша. Два часа с какими-то... мальчиками.
– Это Лео и Маттео! – Маша вспыхивает. – Они из Италии! Им четырнадцать! Они нормальные! Мы просто разговаривали!
– Два часа.
– Пап, мы разговаривали о дайвинге! О рыбах! Маттео знает все виды рыб Средиземного моря! И я вчера говорила, что хочу тоже попробовать, на рыб посмотреть.
– Потрясающе. Пусть рассказывает о рыбах, пока ты в этом и в накидке сверху, – он кивает на синий цельный купальник, – а не в этом!
Маша набирает воздуха для финального залпа, но я ловлю ее взгляд и качаю головой, едва заметно, и она выдыхает, потому что за четыре года научилась читать мои сигналы так же хорошо, как я научилась читать их обоих.
– Ладно, – бросает она и разворачивается с достоинством оскорбленной королевы. – Ладно.
Она исчезает в глубине виллы, и хлопает дверь ванной, и наступает тишина, нарушаемая только шумом прибоя и криком чаек.
Влад стоит в дверном проеме и смотрит ей вслед с выражением человека, который только что пережил битву и не до конца уверен, что все закончилось.
– Мне нужен глаз да глаз за вами обеими, – бормочет он, проводя ладонью по лицу. – За обеими. Ты в своем коралловом, она в таком же, и эти... Лео и Маттео, боже мой, она им уже до подбородка, а она…
– Им четырнадцать, Влад. Они разговаривали о рыбах. Это дети…
– Сегодня о рыбах. Завтра – о звездах. Послезавтра – «папа, познакомься, это мой парень, он знает все виды рыб Средиземного моря». Нет. Я еще не готов. Категорически.
Я смеюсь и ставлю кружку на столик, и какао качается, и отблеск солнца играет на его поверхности. Утро такое прекрасное, что даже его ворчание звучит как музыка.
Дверь ванной распахивается, и Маша появляется снова. На ней синий цельный купальник, но поверх него – легкое парео кораллового цвета, завязанное на бедре, с длинной бахромой. Волосы собраны в высокий хвост, на ногах – шлепанцы, через плечо – пляжная сумка. Она останавливается перед нами, поворачивается на пятке, показывая наряд.
– Так устроит?
Компромисс. Она в отцовском купальнике и одновременно в моем парео. Я поднимаю бровь – за четыре года она научилась у меня не только читать сигналы, но и договариваться.
Влад смотрит на нее несколько секунд, оценивая. Парео закрывает все, что он хотел закрыть, и одновременно делает ее немного старше, немного взрослее, чем ему хотелось бы.
– Солнцезащитный крем? – спрашивает вместо ответа.
– Пятидесятка! Намазала! Везде! Даже уши!
– Телефон?
– В сумке!
– Дальше буйков...
– Не заплывать, знаю, пап, мне тринадцать, а не пять, – она подбегает ко мне, наклоняется, обнимает, и от нее пахнет кокосовым кремом и нетерпением. – Женя, прикрой меня, – шепчет мне на ухо.
– Беги, – шепчу в ответ.
Она целует меня в щеку, потом улыбается и целует мой животик:
– Веди себя хорошо, братишка!
Бросает Владу «пока, пап, люблю!» и исчезает с террасы, ее шлепанцы шлепают по ступенькам, ведущим к пляжу, и коралловое парео развевается за ней, как маленький флаг.
Влад делает шаг следом, и я ловлю его за руку. Его пальцы сжимаются на моих инстинктивно, и он останавливается, и оборачивается, и в его глазах – остатки отцовской тревоги, которая, кажется, с каждым Машиным годом только растет.
– Не злись, – говорю тихо, притягивая его ближе. – Она растет. Ей нужно общаться, заводить друзей, разговаривать с мальчиками о рыбах и о чем угодно еще. Она умная, уверенная девочка, ты ее хорошо воспитал. Доверяй ей.
– Мне кажется, последние четыре года ее воспитываешь только ты… Но она хоть спорит и идет на компромиссы, а не закрывается… Я видел, что подростки могут закрыться от родителей и тогда все…
– Машенька понимает, что если ты так говоришь, значит, не просто так.
Он выдыхает, напряжение уходит с его плеч, и он обходит мое кресло и встает за моей спиной, его руки обнимают меня, ладони ложатся на мой живот – бережно, привычно, как ложились каждое утро последние пять месяцев, с тех пор как тест показал две полоски.
Я накрываю его руки своими и откидываю голову ему на грудь, и мы стоим так на террасе, в утреннем солнце, и смотрим, как Маша бежит по белому песку к воде, и коралловое парео трепещет на ветру, и ее длинные ноги оставляют цепочку следов.
Удивительно, как все сложилось. Когда мы решили, что хотим ребенка, я была готова к долгим месяцам ожидания, к врачам, к анализам… Мои старые проблемы со здоровьем никуда не делись, и я честно предупредила Влада, что может не получиться быстро. Может не получиться вообще…
А получилось за два месяца.
Врач сказала, что иногда так бывает, когда женщина счастлива и расслаблена, когда тело чувствует себя в безопасности. Влад тогда посмотрел на меня с таким выражением, что я рассмеялась и заплакала одновременно, и он обнял меня прямо в кабинете врача, и врач деликатно отвернулась к окну.
Его ладони на моем животе – теплые, большие, закрывающие почти весь округлившийся живот, – двигаются медленно, гладят, и он наклоняет голову и целует меня за ухом, и его дыхание щекочет шею.
Маша добегает до кромки воды и оборачивается, машет нам. Из-за соседних лежаков поднимаются двое мальчишек – загорелых, худых, в ярких плавках – и подходят к ней, и она что-то им говорит, показывая на воду, и они все трое бегут в в воду, поднимая брызги.
– Боже, – Влад стонет мне в шею. – Я теперь и правда должен следить за вами обеими. Чтобы не украли.
Смеюсь, поворачиваю голову и смотрю на него снизу вверх.
– Я беременна на пятом месяце, Влад. Вряд ли я кому-то нужна.
Он отстраняется и смотрит на меня, и в его глазах – то, от чего у меня до сих пор перехватывает дыхание, хотя прошло четыре года, и я видела этот взгляд тысячи раз: утром за завтраком, вечером перед сном, в машине по дороге с работы в садике, через стол, через комнату, через любое расстояние…
– Нужна, – говорит тихо, и это не комплимент, не утешение, не дежурная фраза мужа, который привык говорить правильные слова. Это факт. Голый, простой, неоспоримый, как то, что небо – синее, а вода – мокрая.
Он разворачивает меня к себе, и его ладони обхватывают мое лицо, и он целует меня медленно, нежно, со вкусом кофе и солнца, и я цепляюсь за его футболку, и мой живот упирается в его тело.
Утро продолжается, и море плещется под солнышком, и все это – мое…
– Ей идет это парео, – бормочу ему в губы, когда он отстраняется.
– Не начинай.
– Коралловый – ее цвет.
– Женя.
– И Маттео, кажется, симпатичный мальчик. Воспитанный.
Он закатывает глаза, и я смеюсь, нарочно дразня его, и он не может сдержать улыбку.
Все это ощущается как ответ на вопрос, который я задавала себе четыре года назад. Стоя в лифте его дома, прижимая к груди конверт с зарплатой и думая, что влюбилась в человека, который никогда не будет моим…
Ошибалась.
Он мой. Они оба…
Моя семья.
Я допиваю какао, которое успело остыть, и корица оседает на языке горьковатой сладостью. Влад стоит рядом, прислонившись к перилам террасы, и смотрит на Машу, которая ныряет в волну и выныривает, отбрасывая мокрые волосы. На его лице – смесь гордости и ужаса, которая, подозреваю, теперь будет сопровождать его до конца жизни.
– Она счастлива, – говорю, вставая рядом с ним.
– Она так выросла… – отвечает он, в его голосе – удивление, будто он только сейчас это заметил.
– Это обычно происходит с детьми.
– Не так быстро. Не должно быть так быстро.
Кладу голову ему на плечо, и он обнимает меня одной рукой, и мы стоим на террасе и смотрим, как Маша плещется в море с новыми друзьями, и солнце поднимается выше, и день начинается
А где-то далеко, в другом городе, в другой жизни, осталась девочка, которая плакала в лифте, прижимая к груди конверт, и думала, что любовь – это то, что причиняет боль.
Она ошибалась.
Любовь – это какао с корицей на утренней террасе, и его ладони на моем животе, и Машин смех над волнами, и тихое «нужна» вместо тысячи слов.
