Текст книги "Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)"
Автор книги: Tommy Glub
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)
Tommy Glub
Ищу няню. Интим не предлагать!
Пролог
Лифт бесшумно скользит вверх, и я нервно поправляю воротник блузки, рассматривая свое отражение в зеркальных стенах кабины. Двадцать третий этаж. Еще никогда в жизни я не поднималась так высоко – ни в прямом, ни в переносном смысле.
«Элитный жилой комплекс "Панорама"» – гласила табличка на входе. И это не преувеличение. Даже холл первого этажа выглядел как вестибюль пятизвездочного отеля: мрамор, живые растения в огромных кадках, консьерж в строгом костюме, который смерил меня оценивающим взглядом, прежде чем позвонить наверх.
Двери лифта расходятся, и я делаю глубокий вдох.
«Соберись, Женя. Это просто собеседование. Ты справишься».
Только вот мое сердце со мной категорически не согласно и колотится где-то в горле.
Квартира – если это можно назвать квартирой – занимает весь этаж. Двери уже открыты, и на пороге меня встречает мужчина лет тридцати в очках с тонкой оправой и с планшетом в руках. Аккуратная стрижка, безупречный серый костюм, вежливая улыбка.
– Евгения Соколова? – уточняет он и, дождавшись моего кивка, отступает в сторону. – Проходите, пожалуйста. Я Андрей Викторович, личный ассистент господина Ермакова.
Я переступаю порог и на мгновение забываю, как дышать.
Это не квартира. Это просто космос. Панорамные окна от пола до потолка, за которыми расстилается весь город – крошечный, игрушечный, нереальный. Гостиная размером с мою однушку, светлая мебель, какие-то дизайнерские штуки, в которых я ничего не понимаю, но которые явно стоят как моя годовая зарплата в садике.
Каждая штука.
И лестница. Широкая, с коваными перилами, уходящая на второй этаж.
Двухуровневая квартира. Разумеется.
– Присаживайтесь, – Андрей Викторович указывает на светлый диван, и я опускаюсь на краешек, боясь лишний раз пошевелиться. А вдруг испачкаю? – Чай? Кофе?
– Воду, если можно, – мой голос звучит чуть хрипло.
Он кивает кому-то невидимому – господи, тут еще и персонал есть – и садится напротив, пролистывая что-то в планшете.
– Итак, – его голос становится деловым, – Евгения Александровна, двадцать шесть лет, педагогическое образование. Работали в детском саду номер сто восемнадцать… – он поднимает глаза, – почти четыре года, верно? Что заставило уйти?
Я принимаю из рук появившейся женщины в форменном фартуке стакан с водой и делаю маленький глоток, собираясь с мыслями.
– Состояние здоровья, – отвечаю честно. Врать смысла нет, да и не умею я. – Проблемы со спиной, врачи рекомендовали снизить нагрузку. Двадцать пять детей в группе – это… – я замолкаю, не зная, как объяснить этот постоянный гул, бесконечный бег по кругу, дни, когда голова раскалывалась так, что хотелось выть.
– Понимаю, – Андрей Викторович кивает и, кажется, действительно понимает. – Поэтому решили попробовать себя няней?
– Да. Один ребенок – это совсем другое. Я могу полностью сосредоточиться на нем, дать максимум внимания, заботы… – я осекаюсь, понимая, что начинаю частить. Нервы.
Он листает что-то в планшете – наверное, мое резюме – и время от времени задает вопросы. Про методики раннего развития, про подход к капризам, про готовность к ненормированному графику. Я отвечаю, стараясь говорить спокойно и уверенно, хотя внутри все трясется.
Наконец он откладывает планшет и впервые улыбается по-настоящему.
– Что ж, Евгения Александровна, должен сказать, ваша кандидатура весьма интересна. Опыт работы с детьми, рекомендации от директора – все это говорит в вашу пользу.
Сердце подпрыгивает.
– Правда?
– Мы с вами свяжемся в ближайшие дни, – он поднимается, и я понимаю, что собеседование окончено. – Позвольте, я…
Он не успевает договорить.
Шаги на лестнице. Тяжелые, уверенные.
Я поднимаю глаза – и мир на секунду замирает.
Он спускается неторопливо, одной рукой скользя по перилам, и каждое его движение – как кадр из какого-то дорогого фильма. Высокий, широкоплечий, в рубашке с закатанными рукавами, открывающими загорелые предплечья. Темные волосы чуть растрепаны, будто он только что провел по ним пальцами, а линия челюсти такая резкая, что об нее, наверное, можно порезаться.
Но главное – глаза. Серые, холодные, оценивающие.
Он смотрит на меня так, будто видит насквозь, будто считывает каждую мою неуверенность, каждый недостаток, каждый лишний килограмм.
И их немало. Этих лишних килограммов. Я знаю.
Резко мне стало не по себе.
– Господин Ермаков, – Андрей Викторович чуть склоняет голову, – это Евгения Соколова, претендент на позицию няни. Я как раз...
– Я слышал.
Голос низкий, чуть хрипловатый. Он спускается до конца и останавливается, сложив руки на груди. Взгляд скользит по мне – оценивающий, цепкий, неприятно внимательный.
Я поднимаюсь с дивана, чувствуя себя до нелепости неуклюжей. Рядом с ним – особенно.
– Здравствуйте, – выдавливаю я, ненавидя себя за этот дрожащий голос.
Он сперва не отвечает. Просто смотрит.
– Боюсь, она нам не подойдет, – наконец произносит он, обращаясь к помощнику, а не ко мне, будто меня тут нет. – Нужен кто-то… другой. Маша носится по дому как угорелая, няня должна за ней успевать. Требуется мобильность и… определенная физическая форма.
Слова вежливые. Интонация – нет.
Я чувствую, как горят щеки. Как к горлу подкатывает ком. Как хочется провалиться сквозь этот чертов дизайнерский паркет.
Он не сказал «толстая». Он даже близко этого не сказал. Но мы знаем, что он имел в виду.
«Мобильность и определенная физическая форма».
Да, конечно. Как я могла подумать, что кто-то вроде него возьмет на работу кого-то вроде меня? Наверное, у него и няни должны выглядеть так, словно сошли с глянца.
– Я понимаю, – мой голос звучит на удивление ровно. Спасибо многолетней практике глотать слезы. – Благодарю за уделенное время.
Я уже делаю шаг к выходу, уже мысленно проклинаю себя за эту идею, за надежду, за новую блузку, которую купила специально к собеседованию – когда сверху раздается крик:
– СТООООЙ!
Топот ног по ступенькам. Маленький вихрь в розовой футболочке и тонких лосинках слетает по лестнице с такой скоростью, что у меня сердце уходит в пятки. Я читала, что ребенку девять лет, но девочка выглядит мельче.
– Маша! – рявкает Ермаков, но поздно.
Девочка пролетает мимо отца, врезается мне в ноги и обхватывает их руками с такой силой, будто я – спасательный круг, а она тонет.
– Папа, нет! – вопит она, задирая голову и сверкая на меня огромными серыми глазами – точная копия отцовских, только живых, горящих. – Это она! Это та тетя! Она меня спасла!
Я застываю.
Смотрю вниз.
И вдруг узнаю.
Пухлые щечки в веснушках. Растрепанные светлые хвостики.
Сбитые коленки.
Три дня назад. Торговый центр. Маленькая девочка потерялась, ревела у фонтана – и я просидела с ней сорок минут, пока охрана искала родителей. Рисовала ей смешных котиков на салфетках, рассказывала истории про фей, а когда она расплакалась снова – обняла и держала на руках, пока не пришла запыхавшаяся женщина, няня.
Та самая девочка.
– Она меня не бросила! – Маша поворачивается к отцу, в ее голосе звенит железная решимость. – Она хорошая! Она рисовала мне котиков! И не ругала, когда я плакала!
Ермаков смотрит на меня с совершенно новым выражением. Растерянным. Это, похоже, редкость – видеть его растерянным. Потому что даже его помощник, кажется, не дышал.
– Маша, отпусти…
– Не отпущу! – она еще крепче вцепляется в мои ноги, и я чувствую, как ее маленькие пальчики впиваются в ткань брюк. – Хочу эту няню! Не хочу других! Другие злые! А она добрая! Она пахнет печеньками!
Я издаю нервный смешок. Это, наверное, мой шампунь – с ванилью и овсянкой.
Ермаков переводит взгляд с дочери на меня. С меня – на дочь. Его челюсть напряжена так, что я вижу как ходят желваки.
– Маша…
– Папочка, – ее голос мгновенно превращается из возмущенного в медовый, – ну пожа-а-а-а-алуйста. Ты же обещал, что следующую няню я выберу сама. Обещал?
Я вижу, как он закрывает глаза. Как тяжело выдыхает.
Я вижу – и не верю.
– Евгения... – он наконец смотрит прямо на меня. – Когда вы можете приступить?
1 глава
За три дня назад.
Торговый центр «Галактика» в субботу – это отдельный вид безумия. Толпы людей, гул голосов, бесконечное мелькание витрин и запах корицы из кофейни на первом этаже. Я обычно стараюсь избегать таких мест, но сегодня – особый случай.
Собеседование через три дня. Собеседование, которое может изменить мою жизнь.
Когда я увидела это объявление на сайте агентства, сердце пропустило удар.
«Требуется няня для девочки 9 лет. Проживание не требуется. Оплата – по результатам собеседования».
И цифра. Такая цифра, что я перечитала три раза, решив, что где-то лишний ноль.
Оказалось – не лишний.
Конечно, я понимаю, что шансов у меня немного. Такие семьи наверняка нанимают нянь со знанием трех языков, дипломами Сорбонны и модельной внешностью. Но попытаться-то можно?
«Можно, Женя. Нужно. Ты справишься».
Мой внутренний голос оптимист. Жаль, что он не видит мое отражение в витринах.
Я останавливаюсь у магазина женской одежды и критически осматриваю манекены. Все как одна – тонкие, изящные, с идеальными пропорциями. На них даже мешок из-под картошки смотрелся бы как от кутюр.
Ладно. Хватит ныть. Мне нужна блузка. Простая, строгая, которая скажет: «Я профессионал, мне можно доверить вашего ребенка». А не: «Я последние полгода сидела на больничном и ела пирожные от стресса».
Хотя второе тоже правда.
Захожу внутрь и начинаю методично перебирать вешалки. Белая – слишком скучно. Красная – слишком ярко. О, эта симпатичная, с бантиком… нет, не мой размер. Разумеется.
– Вам помочь? – продавщица материализуется рядом с профессиональной улыбкой.
– Я ищу что-нибудь для собеседования, – говорю я. – Строгое, но не слишком. И желательно в моем размере.
Ее взгляд скользит по мне – быстро, привычно, оценивающе. Я знаю этот взгляд. Я ловлю его каждый день, в каждом магазине одежды.
– У нас есть новая коллекция. Посмотрите вот здесь, – она указывает на дальний угол. Там, где вешалки с пометкой «большие размеры».
Ну да. Конечно.
Я киваю и иду туда, уговаривая себя не обижаться. Она просто делает свою работу. Она просто хочет помочь. Она не виновата, что в нашем обществе женщина сорок восьмого размера автоматически переходит в категорию «большие».
Через пятнадцать минут я все-таки нахожу ее. Идеальную блузку. Светло-голубая, приталенная, с аккуратным воротничком. Не слишком строгая, не слишком легкомысленная. И – о чудо – в моем размере.
– Берете? – продавщица уже протягивает мне пакет.
– Беру.
Так, один пункт выполнен. Теперь можно немного расслабиться и посмотреть что-нибудь для себя. Новый год меньше, чем через месяц, а у меня до сих пор нет платья. Не то чтобы мне было куда в нем идти – скорее всего, буду снова смотреть «Иронию судьбы» с мамой и ее оливье. Но вдруг?
Вдруг случится чудо, и меня позовут на какую-нибудь вечеринку?
Вдруг я получу эту работу и смогу позволить себе что-то красивое?
Вдруг, вдруг, вдруг.
Я захожу в следующий магазин – тот, мимо которого обычно прохожу, не задерживаясь. Витрины сверкают пайетками и шелком, цены заставляют тихо плакать, а размерный ряд заканчивается на сорок четвертом. Но посмотреть-то можно?
Темно-зеленое бархатное, в пол, с открытой спиной – нет, мне не хватит на такое смелости. Красное коктейльное с блестками – на размер меньше, как всегда. Черное классическое – скучно, у меня такое уже есть.
Продавщица поглядывает на меня с плохо скрываемым сомнением, и я решаю ретироваться, пока не стало совсем неловко. Выхожу из магазина, сворачиваю к фонтану в центре атриума – нужно передохнуть и составить план дальнейших действий.
И тогда я слышу плач.
Не обычное детское хныканье из серии «хочу игрушку» или «мороженое упало». Нет. Это отчаянный, надрывный рев ребенка, который по-настоящему напуган.
Я оглядываюсь.
У фонтана, прямо на холодном мраморном бортике, сидит маленькая девочка. Светлые волосы собраны в два растрепанных хвостика, коленки сбиты, на одной – свежая ссадина. Девочка обхватила себя руками и плачет так, будто у нее разбилось сердце.
А вокруг – никого.
Люди проходят мимо, бросают беглые взгляды и идут дальше. Своих дел хватает. Суббота, шопинг, некогда.
Мое сердце сжимается.
Я подхожу ближе и опускаюсь на корточки рядом с ней, стараясь не напугать.
– Эй, – говорю тихо, – привет. Ты в порядке?
Глупый вопрос. Конечно не в порядке, иначе бы не ревела. Но надо же с чего-то начать.
Девочка поднимает голову – и я вижу огромные серые глаза, полные слез, и щеки в веснушках, мокрые и красные.
– Я… я потерялась, – всхлипывает она.
– Ничего страшного, – я сажусь рядом с ней на бортик, не обращая внимания на холодный мрамор. – Мы тебя найдем. То есть – найдем того, с кем ты пришла. Ты с мамой? С папой?
Девочка мотает головой.
– С няней. Но я… – она всхлипывает, – я убежала.
– Убежала? – я стараюсь говорить спокойно, без осуждения. – Почему?
Молчание. Еще один всхлип.
– Она плохая.
– Плохая? – я чуть склоняю голову набок. – Что она сделала?
Девочка шмыгает носом, вытирает щеку рукавом розовой футболки и смотрит на меня исподлобья, будто решая – можно ли доверять. Я терпеливо жду. Дети – они как испуганные зверьки: если давить, только сильнее закроются.
– Она сказала… – голос снова срывается на плач, – она сказала, что раз моя мама умерла, мне надо быть повежливее и никто не будет терпеть мои взбрыки. Что такое взбрыки? И быть поспокойнее. Потому что маме бы не понравилось, что я такая. Такая… – она не может подобрать слово и просто разводит руками, – непослушная.
У меня перехватывает дыхание.
Несколько секунд я не могу ничего сказать. Просто сижу и смотрю на эту девочку – маленькую, потерянную, с разбитыми коленками и разбитым сердцем.
Какая же… Как можно такое говорить ребенку? Как можно использовать память об умершей матери как инструмент манипуляции?
Глубокий вдох.
– Как тебя зовут? – спрашиваю мягко.
– Маша.
– А меня – Женя, – я улыбаюсь ей. – Знаешь что, Маша? Твоя няня сказала очень жестокую вещь. И неправильную.
Маша моргает.
– Неправильную?
– Абсолютно, – киваю уверенно. – Во-первых, ты не непослушная. Ты живая. Ты бегаешь, играешь, иногда шумишь – и это совершенно нормально. Так и должно быть в твоем возрасте.
– Правда? – в ее голосе недоверие.
– Правда-правда. Я знаю, о чем говорю. Я работала в детском саду, у меня было двадцать пять маленьких девочек и мальчиков, чуть меньше тебя. И поверь, если бы дети сидели тихо и не бегали – вот тогда бы я забеспокоилась.
Маша хихикает сквозь слезы.
– Двадцать пять?
– Ага. Иногда мне казалось, что их сорок. Или сто. Особенно после тихого часа, когда они все просыпались одновременно.
Еще один смешок. Уже лучше.
– А во-вторых, – продолжаю я, – я уверена, что твоей маме ты нравилась именно такой. Живой, шумной, непослушной. Ты же ее дочка. Она любила тебя любой.
Нижняя губа Маши снова начинает дрожать.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что это мамы, – говорю просто. – Это их суперспособность. Любить нас такими, какие мы есть.
Маша молчит. Слезы все еще катятся по щекам, но плач прекратился. Она смотрит на меня так, будто пытается понять – правду я говорю или просто утешаю.
– Я скучаю по ней, – наконец шепчет она.
– Конечно скучаешь. Это нормально.
– Папа говорит, что не надо плакать. Что мама бы не хотела.
Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выругаться. Что за семейка? Похоже, тут все решили, что знают, чего бы хотела умершая женщина, и используют это как аргумент против живого ребенка.
– Знаешь, – говорю осторожно, – иногда взрослые говорят такое, потому что сами не знают, как справиться с грустью. Твой папа наверняка тоже скучает по маме. И ему тяжело видеть, что тебе больно.
Маша задумывается.
– Папа никогда не плачет.
– Это не значит, что ему не грустно. Просто взрослые иногда прячут свои чувства. Особенно мальчики. Их так учат с детства – «мужчины не плачут». Глупость, конечно, но…
– Глупость, – Маша неожиданно хмыкает. – Папа вообще иногда говорит глупости. Один раз сказал, что у слонов нет коленок.
– А у них есть?
– Конечно есть! Я проверяла. В интернете. Четыре штуки!
– Ого, – я делаю удивленные глаза. – Выходит, ты умнее своего папы?
– Выходит, что да!
2 глава
– Выходит, что да, – Маша расправляет плечи с таким достоинством, что я едва сдерживаю смех.
Я достаю из сумки пачку бумажных салфеток – всегда ношу с собой, привычка из садика – и протягиваю ей.
– На вот, вытри лицо. А то у тебя сопли вот тут… и тут… и еще немножко везде.
Маша фыркает, но берет салфетку и послушно вытирается.
– Ты смешная, – говорит она.
– Это комплимент?
– Да.
Я улыбаюсь и оглядываюсь по сторонам. Никого похожего на запыхавшуюся няню в поле зрения нет. Нужно, наверное, пойти к охране, но… Маша только-только успокоилась. Если сейчас начать ее куда-то тащить, все начнется заново.
– Послушай, – говорю, – нам надо найти твою няню. Она, наверное, волнуется.
– Ей все равно, – Маша насупливается. – Она злая.
– Может, она и злая, но ей влетит, если она тебя не найдет. И потом – ты же не хочешь весь день сидеть у фонтана?
Маша молчит, болтая ногами. Сбитые коленки – одна со свежей ссадиной, вторая с почти зажившей корочкой.
– Упала? – киваю на ранку.
– Ага. Бежала по лестнице. Тут такая красивая лестница есть, с огоньками, и я хотела посмотреть, но Валентина Сергеевна сказала нельзя, и я все равно побежала, и потом упала, и она стала кричать, и сказала про маму, и я…
Она осекается, и я понимаю, что сейчас снова будет плакать.
– Эй-эй-эй, – быстро достаю еще одну салфетку. – Давай лучше порисуем?
– Порисуем? – Маша моргает.
– Ага. Умеешь рисовать котиков?
– Не-а.
– Это легко. Смотри.
Я расправляю салфетку и достаю из сумки ручку. Всегда ношу с собой – опять же привычка. В садике вечно нужно было что-то записывать, подписывать, заполнять.
– Значит так. Рисуем кружок. Это голова, – провожу линию. – Теперь ушки. Два треугольничка сверху. Видишь?
Маша придвигается ближе, заглядывая мне через плечо.
– Вижу.
– Теперь глазки. Два овала. И зрачки – точечки внутри. О, и усы обязательно. Три полоски с каждой стороны.
– А носик?
– Точно, носик! Вот, треугольник посередине. И ротик – две дуги, как сердечко, только наоборот.
Маша смотрит на салфетку, на которой красуется весьма условный, но узнаваемый котик.
– Ух ты, – говорит она. – А можешь анимешного?
– Могу. Хочешь грустного или веселого?
– А бывают грустные котики?
– Конечно. Вот смотри – если усы вниз и брови вот так... – я рисую, – то грустный. А если брови вверх и рот в улыбке – веселый!
– А злой?
– И злой бывает, – рисую еще одну рожицу, с оскаленными клычками. – Вот. Это котик, который не получил завтрак.
Маша хохочет.
– А можно я попробую?
Я протягиваю ей ручку и свежую салфетку.
– Давай. Начни с кружочка.
Несколько минут мы рисуем молча. Маша старательно выводит кривоватые круги, высунув язык от усердия. Первый котик получается похожим на инопланетянина, второй – на картошку с усами, третий – уже почти на котика.
– У меня не получается, – бормочет она, хмуря брови.
– Еще как получается! Смотри, вот этот отличный. Просто уши немного кривые, но это ничего. У моих первых котиков уши вообще были на затылке.
– Правда?
– Честное слово. Их все принимали за инопланетян.
Маша снова хихикает и берется за следующую салфетку.
– А ты умеешь рисовать собачек?
– Умею. И зайчиков. И медведей. И даже слонов – с коленками.
– С четырьмя?
– С четырьмя, разумеется!
Мы рисуем еще минут пятнадцать. Маша оттаивает с каждой минутой: смеется, болтает, рассказывает про свою кошку Пуфу, которая толстая и ленивая, и про хомяка Мишку, который умер год назад, и про школу, где у нее есть подруга Лиза, только Лиза иногда противная, потому что не делится печеньем.
Я слушаю, киваю, задаю вопросы. Это так знакомо – и так приятно. Я скучала по этому. По детской болтовне, по нелепым историям, по мгновенным переходам от смеха к слезам и обратно.
– А ты где работаешь? – вдруг спрашивает Маша.
– Нигде, – признаюсь честно. – Пока нигде. Я раньше работала в детском саду, но потом заболела и ушла. Теперь ищу новую работу.
– А какую?
– Может, стану чьей-нибудь няней.
Маша замирает с ручкой в руке.
– Няней?
– Ага.
– А хочешь стать моей няней? – ее глаза вдруг вспыхивают.
Я смеюсь.
– Ну, не знаю. У тебя уже есть няня.
– Она плохая! – Маша машет рукой. – Я хочу, чтобы ты! Ты хорошая! И пахнешь вкусно!
– Пахну? – я озадаченно принюхиваюсь к себе.
– Ага. Как печеньки. Или как тортик. Вкусненько!
А, это шампунь. Ваниль и овсянка. Я невольно улыбаюсь.
– Спасибо, но это не так работает. Нельзя просто прийти и сказать «я теперь ваша няня».
– Почему?
– Потому что надо сначала пройти собеседование. И твой папа должен согласиться.
– Папа согласится, – уверенно заявляет Маша. – Он обещал, что следующую няню я выберу сама, если мне не понравится эта.
– Да? – я приподнимаю брови.
– Да. Потому что все прошлые мне не нравились. Одна была злая, вторая вообще не разговаривала со мной, третья только и делала, что сидела в телефоне. А Валентина Сергеевна…
– Сказала про маму, – заканчиваю за нее.
Маша кивает, и ее лицо снова мрачнеет.
Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но тут слышу торопливые шаги и запыхавшийся голос:
– Мария! Слава богу!
К нам несется женщина лет сорока пяти – полноватая, с химической завивкой и красным от волнения лицом. На ней строгий серый костюм, и выражение, в котором смешались облегчение и ярость.
Маша съеживается.
– Это Валентина Сергеевна, – шепчет она мне.
Я поднимаюсь с бортика фонтана.
– Мария! – женщина подлетает к нам и хватает Машу за руку. – Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Я тебя полчаса ищу! Обегала весь центр! У меня чуть сердце не остановилось!
– Я… – Маша начинает.
– Молчи! Вечно ты со своими выходками! Что скажет отец, когда узнает? Он и так…
– Простите, – я вклиниваюсь в ее монолог. – Она в порядке. Просто испугалась.
Валентина Сергеевна переводит на меня взгляд – и в нем вспыхивает раздражение.
– А вы кто?
– Я случайно проходила мимо. Увидела, что девочка плачет одна, решила посидеть с ней.
– Очень мило, – ее тон говорит об обратном. – Ну все, Мария, пошли. Нам еще...
– Подождите, – я делаю шаг к ней. – Можно вас на секунду?
Валентина Сергеевна хмурится, но отпускает Машину руку.
– Что такое?
Я отвожу ее в сторону, подальше от детских ушей, и говорю тихо, но твердо:
– Я понимаю, что вы переволновались. Но то, что вы сказали Маше – про маму, про то, что она была бы недовольна... – я качаю головой. – Это жестоко. И неправильно. Она ребенок. Она переживает потерю. Ей нужна поддержка, а не манипуляции.
Валентина Сергеевна выпрямляется, ее глаза сужаются.
– Простите?
– Дети в ее возрасте должны бегать, шуметь, иногда нарушать правила. Это нормальное развитие. Вместо того чтобы давить на нее памятью о матери, попробуйте…
– А ну-ка остановитесь, – ее голос становится ледяным. – Вы кто вообще такая? Какое вам дело до чужого ребенка?
– Я просто думаю, что...
– А вы не думайте. Не ваше это дело – думать. Тем более о чужом ребенке. – Она смеряет меня презрительным взглядом – и я вижу, как он скользит по моей фигуре, по пакету из магазина одежды, по стоптанным ботинкам. – Я работаю в этой семье уже три месяца. Я прошла проверку службы безопасности. Меня наняли профессионалы. А вы – случайная прохожая.
– Случайная прохожая, которая просидела с вашей подопечной сорок минут, пока вы ее искали, – не выдерживаю я.
– Ах вот как? – она поджимает губы. – Что ж, спасибо за помощь. Можете идти.
Она разворачивается, снова хватает Машу за руку и тащит ее прочь. Маша оглядывается на меня через плечо, и в ее глазах – такая тоска, что у меня сжимается сердце.
– Пока, – одними губами говорит девочка.
Я поднимаю руку в прощальном жесте.
– Пока, Маша.
Они скрываются в толпе.
Я стою у фонтана еще несколько минут, сжимая в руках пакет с блузкой и глядя им вслед.
Внутри странное чувство – смесь злости и беспомощности. Я же права. Я знаю, что права. Нельзя так обращаться с детьми, нельзя использовать смерть родителя как кнут.
Но Валентина Сергеевна тоже права.
Не мое это дело.
Вздыхаю и собираю салфетки с котиками. Одну – ту, на которой у Маши наконец получился почти ровный кот – засовываю в карман. Не знаю зачем. На память, наверное.
А потом иду дальше по торговому центру, уже не глядя на витрины с платьями.
Настроение, как говорит моя мама, «на нулях».
Ладно. Хватит о грустном. Через три дня у меня собеседование. Надо готовиться. Повторить методики развития, освежить в памяти возрастную психологию, придумать, что надеть к этой блузке.
Блузка, кстати, красивая.
И она мне идет.
Наверное.
Я вылавливаю свое отражение в очередной витрине и критически осматриваю. Так, стоп. Не начинай опять. Ты – нормальная. Ты – профессионал. У тебя есть опыт, рекомендации, терпение.
«И лишние килограммы», – услужливо подсказывает внутренний критик.
«Заткнись», – отвечаю я ему и решительно направляюсь к выходу.
Дома меня ждут чай, сериал и подготовка к собеседованию.
И может быть – совсем может быть – чуточка маминых пирожных.
Я их заслужила.
