Текст книги "Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)"
Автор книги: Tommy Glub
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
10 глава
Маша просыпается в девять.
Я слышу сначала кашель – сухой, надрывный – потом тихий всхлип. Срываюсь с кресла, где просидела последние два часа, листая телефон.
– Женя? – голос хриплый, севший.
– Я здесь, солнышко. Здесь.
Она смотрит на меня мутными глазами. Щеки горят, губы потрескались.
– Пить хочу...
Подношу стакан с водой. Придерживаю ее голову, пока она делает маленькие глотки. Вода проливается на подбородок, стекает на пижаму.
– Не торопись. Маленькими глоточками.
Маша отодвигает стакан, откидывается на подушку. Глаза закрываются сами собой.
– Голова болит, – шепчет она. – И горло.
– Знаю, маленькая. Знаю.
Кладу ладонь ей на лоб. Горячий. Слишком горячий.
Смотрю на часы – до следующей дозы лекарства еще полтора часа.
– Давай я тебе компресс сделаю?
Маша кивает, не открывая глаз.
Иду на кухню, нахожу чистое полотенце, мочу в прохладной воде. Возвращаюсь, осторожно кладу ей на лоб.
Маша вздыхает – облегченно, тихо.
– Так лучше?
– Угу...
Сажусь на край кровати. Беру ее ладошку в свои руки. Такая маленькая. Такая горячая.
– Женя...
– Да?
– Не уходи, ладно?
Сердце сжимается.
– Не уйду. Я буду здесь.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Она засыпает, так и не выпустив мою руку.
День тянется медленно.
Каждые полчаса я меряю температуру. Тридцать восемь и четыре. Тридцать восемь и шесть. Снова тридцать восемь и четыре.
Скачет, не падает толком.
В одиннадцать даю лекарство. Маша морщится – сироп сладкий, но она все равно не любит.
– Противное, – жалуется.
– Зато поможет. Давай, еще ложечку.
Она послушно открывает рот.
В двенадцать варю куриный бульон. Нина Павловна в выходные не работает, но на кухне есть все необходимое. Курица, морковь, лук. Нахожу даже лапшу – мелкую, детскую, в форме звездочек.
Маша съедает полчашки. Для нее это даже много.
– Вкусно, – говорит она, и я глупо радуюсь.
После обеда – снова сон. Беспокойный, с бормотанием. Я сижу рядом, меняю компрессы, глажу ее по волосам.
И думаю о том, как странно устроена жизнь.
Месяц назад я не знала, что эта девочка существует. А сейчас сижу у ее кровати и чувствую что-то такое... материнское? Нет, не совсем. Но близко.
Что-то теплое и пугающее одновременно.
В три часа Маша просыпается и плачет.
Просто плачет – тихо, жалобно, как маленький котенок.
– Маша, что такое? Где болит?
– Н-нигде, – всхлипывает она. – Просто... просто плохо. И мамы нет. И папы нет. И...
Она не договаривает. Слезы катятся по щекам, и я не выдерживаю.
Сажусь на кровать, осторожно поднимаю ее, прижимаю к себе.
– Тише, солнышко. Тише. Я здесь.
Маша всхлипывает, утыкается мне в плечо.
– Ты заболеешь, – бормочет она сквозь слезы. – Нельзя... заразишься...
– Ничего страшного.
– Нет, Женя, правда... – она пытается отстраниться, но я не пускаю. – Я не хочу, чтобы ты заболела…
– А я не хочу, чтобы ты плакала.
Она замирает. Смотрит на меня снизу вверх – глаза мокрые, нос покраснел, губы дрожат.
– Правда?
– Правда.
И тогда она обнимает меня. Крепко-крепко, изо всех сил, какие есть в ее маленьком горячем теле.
Я обнимаю в ответ.
– Мама так делала, – шепчет Маша мне в плечо. – Когда я болела. Обнимала и не отпускала…
Горло перехватывает. Я не знаю, что сказать. Просто глажу ее по спине, покачиваю осторожно.
– Я скучаю по ней, – голос Маши почти не слышен. – Очень-очень.
– Знаю, маленькая.
– Ты похожа на нее. Немножко.
Я молчу. Не знаю, как на это ответить.
– Она тоже была добрая, – продолжает Маша. – И пахла вкусно. И никогда не кричала.
– Она тебя очень любила, – говорю тихо. – Это видно.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что ты тоже умеешь любить. Это от нее.
Маша затихает. Дышит ровнее.
– Женя…
– М?
– Я тебя люблю.
Три слова. Детские, простые.
И у меня щиплет в глазах.
– Я тебя тоже, солнышко. Тоже.
Мы сидим так, обнявшись, пока она снова не засыпает. Я укладываю ее на подушку, укрываю одеялом, убираю влажные волосы с лица.
Смотрю на нее – на эти длинные ресницы, на припухшие губы, на маленькую родинку над бровью.
И понимаю, что влипла.
По-настоящему влипла.
Эта девочка – уже не просто ребенок, за которым я присматриваю. Она – что-то большее. Что-то, что заняло место в моем сердце. Незаметно. Исподволь. Навсегда.
Звонок от Ермакова – в половине седьмого.
– Евгения, – его голос напряженный, уставший. – Как малышка?
– Температура держится, но не растет. Покушала немного. Сейчас спит.
– Хорошо. Это... это хорошо.
Пауза. Я слышу голоса на заднем фоне, какой-то шум.
– Евгения, у меня... – он запинается. – Тут завал. Срочные переговоры, корейцы прилетели раньше, и... Я не знаю, когда смогу вырваться.
Слышу в его голосе то, чего он не говорит. Вину. Беспокойство. Разрывающееся надвое чувство – между работой и дочерью.
– Владислав Андреевич, – говорю спокойно, – не переживайте. Я останусь сколько нужно.
– Но это ваш выходной. Я не имею права...
– Имеете. Я сама предлагаю.
Тишина.
– Маша в надежных руках, – добавляю мягче. – Правда. Делайте что должны. Мы справимся.
Он молчит несколько секунд. Потом – выдох.
– Спасибо, – голос хриплый, тихий. – Я... постараюсь как можно быстрее.
– Не торопитесь. Главное – аккуратнее на дороге.
Зачем я это говорю? Не знаю. Вырвалось.
– Хорошо, – он хмыкает. Почти усмешка. – Хорошо, Евгения.
Сбрасываю звонок. Смотрю на погасший экран.
И только потом понимаю, что улыбаюсь.
11 глава
Вечер проходит спокойно.
В семь Маша просыпается, и температура – тридцать семь и восемь. Уже лучше. Она даже просит почитать, и я нахожу на полке книгу про Муми-троллей.
Читаю вслух. Маша слушает, закутавшись в одеяло, иногда комментирует.
– Муми-мама хорошая, – говорит она. – Добрая.
– Да. Как все мамы.
Маша молчит. Потом:
– Женя, а ты хочешь детей?
Вопрос застает врасплох. Я откладываю книгу.
– Когда-нибудь. Наверное.
– У тебя будут хорошие дети, – говорит Маша серьезно. – Потому что ты хорошая.
Я улыбаюсь. Наклоняюсь, целую ее в лоб.
– Спасибо, солнышко.
– Не за что.
В девять она засыпает окончательно. Температура – тридцать семь и пять.
Падает.
Я выдыхаю с облегчением. Выхожу из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Иду на кухню, делаю себе чай. Сажусь на диван в гостиной.
За окном – ночной город. Огни, машины, чья-то жизнь.
А я сижу здесь и чувствую странное... умиротворение?
Глаза закрываются сами собой. Думаю – посижу минутку. Только минутку...
Просыпаюсь от звука ключа в замке.
Дезориентация. Где я? Что?.. Ах да. Квартира Ермаковых. Диван в гостиной. Я... уснула?
Смотрю на часы. Полпервого ночи.
Шаги в прихожей.
Поднимаюсь, тру глаза. Наверное, выгляжу ужасно – помятая, сонная, волосы растрепались.
Ермаков появляется в дверях гостиной.
Он выглядит... разбитым. Галстук ослаблен, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, волосы взъерошены, будто он не раз запускал в них пальцы. Под глазами – темные круги, еще глубже, чем утром.
– Евгения, – он останавливается, смотрит на меня. – Вы спали?
– Немного, – голос хриплый со сна. Прочищаю горло. – Простите. Я не хотела...
– Ничего, – он качает головой. – Как Маша?
– Температура спала. Тридцать семь и пять. Спит спокойно.
Он закрывает глаза. Всего на секунду. Но я вижу, как расслабляются его плечи. Как разглаживается складка между бровей.
– Слава богу.
Идет на кухню. Я слышу, как открывается шкафчик, льется вода в чайник. Щелкает кнопка.
Иду следом.
Ермаков стоит у окна, смотрит в темноту. Руки в карманах брюк, спина напряженная.
– Владислав Андреевич?
Он оборачивается.
– Чай есть горячий, – говорю. – Я заваривала недавно.
– Недавно – это четыре часа назад? – уголок губ дергается.
– Ну... чайник вскипел.
Он почти улыбается. Почти.
Достает чашку, наливает кипяток, бросает пакетик. Пьет – быстро, нервно. Почти обжигаясь.
Я смотрю на него и вижу то, чего раньше не замечала. Усталость. Не физическую – другую. Глубокую, старую. Такую, которая не лечится сном.
– Вы ели сегодня? – спрашиваю.
Он моргает.
– Что?
– Ели что-то? Ну, еда. Завтрак, обед, ужин?
Ермаков хмурится, будто пытается вспомнить.
– Кажется... кофе? И что-то на переговорах. Канапе, кажется.
– Это не еда, – говорю твердо. – Давайте я разогрею вам ужин. Нина Павловна оставила в холодильнике.
– Не нужно. Вы и так...
– Мне не сложно.
Я уже открываю холодильник. Нахожу контейнер – паста с курицей и овощами. Ставлю в микроволновку, нажимаю кнопки.
– Евгения.
Оборачиваюсь.
Ермаков смотрит на меня. Странно. Так, как смотрел тогда, в первый вечер, когда говорил «спасибо».
– Нам с Машей очень повезло.
Микроволновка гудит. За окном – ночь.
А я стою и не могу пошевелиться.
Сердце пропускает удар. Потом еще один. Потом начинает биться слишком быстро.
Волнение накатывает волной – внезапное, острое. Щеки теплеют.
– Я... – голос не слушается. – Я просто делаю свою работу.
– Нет, – он качает головой. Делает шаг ближе. – Нет, не просто. Вы сидели с ней весь день. В свой выходной. Обнимали ее. Читали ей книжки. Варили бульон.
Он знает про бульон?
– Андрей сказал, – поясняет Ермаков, будто прочитав мои мысли. – И про объятия – тоже. Ну и есть камера в детской, на телефон приходит...
– Вы следите? – вырывается у меня.
– Да, но не потому что вам не доверяю, – он замолкает. – Я... я видел, как вы ее успокаивали. Как держали, когда она плакала…
Микроволновка пищит. Я не двигаюсь.
– Давно никто так... – он не договаривает. Трет переносицу. – С тех пор, как Катя...
Имя повисает в воздухе.
– Мне показалось, – говорит он тихо, – что Маша снова... в безопасности. По-настоящему.
Я смотрю на него – на этого уставшего, сломанного, одинокого мужчину – и чувствую что-то странное.
Не жалость. Нет.
Что-то другое.
Теплое. Щемящее. Опасное.
– Она замечательная девочка, – говорю, и голос почти не дрожит. – С ней легко.
– Не всем, – он хмыкает. – Кристина так не считала.
– Кристина – дура.
Вырывается само. Я зажимаю рот рукой.
Ермаков смотрит на меня. Секунду. Две.
И смеется.
Не улыбается – смеется. Негромко, хрипло, почти удивленно, будто сам не ожидал.
– Пожалуй, – говорит он. – Пожалуй, вы правы.
Я стою, как дура, с ладонью у рта, и чувствую, как горят щеки.
– Простите, – бормочу. – Я не должна была...
– Не извиняйтесь. – Он качает головой, и в его глазах все еще пляшут искры смеха. – Это было... освежающе…
Микроволновка снова пищит. Напоминает о себе.
Я отворачиваюсь, достаю контейнер, ставлю на стол. Нахожу вилку, салфетку.
Все это время я чувствую его взгляд на своей спине.
– Ешьте, – говорю, не оборачиваясь. – Пока горячее.
– А вы?
– Я... мне пора домой.
– В час ночи?
Оборачиваюсь. Он смотрит на меня, приподняв бровь.
– Андрей отвезет, – говорю.
– Андрей спит. – Ермаков указывает на стул напротив. – Садитесь. Поужинаете со мной. А потом я сам вас отвезу.
– Но...
– Евгения, – он произносит мое имя так, что я замолкаю. – Садитесь. Пожалуйста.
Я сажусь.
И мы ужинаем вместе – в час ночи, на кухне, в тишине.
Он ест. Я пью чай. Иногда мы переглядываемся.
И молчим.
Но это молчание – не неловкое. Не тяжелое.
Спокойное.
Правильное.
И от этого мне страшно больше всего.
12 глава
Он доедает в тишине. Только стук вилки о пластик контейнера, мерное гудение холодильника и где-то за окном – далекий шум редких ночных машин.
Я допиваю чай – уже остывший, чуть горчащий, но все равно. Руки нужно чем-то занять. Пальцы обхватывают чашку, хотя от нее давно не идет тепло.
– Евгения.
Поднимаю глаза. Свет над столом падает ему на лицо резко, очерчивая скулы, тень под глазами. Он выглядит уставшим. По-настоящему уставшим – не так, как в офисе, где усталость явно прячется за собранностью. Здесь, ночью, на собственной кухне, он позволяет ей проступить.
– Вас кто-то ждет дома?
Вопрос простой. Обычный. Такой задают из вежливости, из практичности.
Но почему-то от него становится жарко. Щеки. Шея. Как будто кто-то крутанул регулятор отопления.
– Нет, – говорю. Голос ровный. Почти ровный. – Живу с мамой.
Он кивает. Медленно. Отодвигает пустой контейнер.
Пауза. Секунда растягивается, становится вязкой.
– Тогда, может... останетесь до утра?
Сердце спотыкается. Пропускает удар. Потом – бьет слишком быстро, слишком громко, и я уверена: он слышит.
– Поздно уже, – продолжает Ермаков, и в его голосе – только практичность. Ничего больше. Никакого подтекста. – Час ночи. Даже на машине – сорок минут в один конец. А утром я все равно уеду рано, и Маше будет спокойнее, если вы...
– Да, – перебиваю, потому что он говорит слишком много. Потому что каждое его слово добавляет логики, разумности, и мне нужно, чтобы он замолчал. Чтобы я не думала о том, как это звучит. Как это ощущается. – Да, хорошо. Останусь.
Он смотрит на меня. Взгляд – нечитаемый. Темный в полумраке кухни.
Я смотрю на стол. На свои руки, все еще сжимающие пустую чашку.
– Гостевая спальня в конце коридора, – говорит он наконец. Голос ровный, деловой. – Там есть все. Полотенца, белье...
– Спасибо.
Пауза. Тишина снова сгущается между нами – не тяжелая, но ощутимая. Как будто воздух стал плотнее.
– Я... пойду проверю Машу, – поднимаюсь со стула. Слишком быстро. Ножки скрипят по полу. – Перед сном.
– Конечно.
Выхожу из кухни, чувствуя его взгляд спиной – между лопаток, там, где ткань футболки чуть влажная от напряжения. Иду по коридору. Ноги ватные, в голове – туман, белый и тягучий.
Останусь до утра.
В его квартире.
Это ничего не значит. Совершенно ничего. Просто практичное решение. Разумное. Взрослое.
Тогда почему у меня так колотится сердце? Почему ладони влажные, и я вытираю их о джинсы, и все равно – влажные?
Открываю дверь в детскую. Тихо, осторожно, придерживая ручку, чтобы не скрипнула. Ночник в углу бросает на стены бледно-голубые тени – луны и звезды вращаются по потолку медленно, гипнотически.
Подхожу к кровати. Маша спит, разметавшись по подушке, волосы прилипли ко лбу, одеяло сбилось в ноги. Дышит часто. Слишком часто. Маленькая грудь вздымается рывками, губы приоткрыты, на щеках – нездоровый румянец.
Кладу ладонь на лоб.
И холодею.
Горячая. Снова горячая. Жар бьет в руку, как от печки, как от раскаленного камня. Кожа сухая, почти шершавая.
Беру градусник с тумбочки. Пальцы чуть дрожат – от усталости? от страха? Осторожно ставлю под подмышку. Маша морщится во сне, что-то бормочет неразборчиво, но не просыпается.
Жду. Считаю секунды. Десять. Двадцать. Сердце стучит в горле.
Писк.
Тридцать девять и два.
– Черт, – вырывается шепотом.
Подскочила. За два часа – почти на два градуса. Это плохо. Это очень плохо.
Быстро иду к двери, заглядываю вниз. Свет на кухне еще горит.
– Владислав Андреевич!
Он появляется почти сразу – в три шага, бесшумно. Будто ждал чего-то. Будто стоял и слушал. Лицо напрягается мгновенно, когда видит мое выражение, – мышцы каменеют, взгляд становится острым.
– Что?
– Температура поднялась. Тридцать девять и два.
Он поднимается, проходит мимо меня в комнату – близко, я чувствую тепло его тела, запах – что-то хвойное, свежее, и под ним – усталость, бессонница. Смотрит на градусник, который я все еще сжимаю в руке, так сильно, что пластик впивается в ладонь. Потом – на Машу.
Его лицо... Я впервые вижу в нем страх. Не панику – он слишком собран для паники. Но страх – настоящий, родительский, глубокий.
– Лекарство когда давали последний раз?
– В одиннадцать. Можно повторить.
– Давайте.
13 глава
Мы двигаемся синхронно. Без лишних слов, без заминок – как будто делали это сотню раз. Он поднимает Машу, усаживает на кровати, придерживает за спину. Большие руки – осторожные, бережные. Она кажется такой маленькой рядом с ним. Такой хрупкой.
Я наливаю сироп в мерную ложечку. Руки больше не дрожат. Некогда.
– Маша, солнышко, – говорю тихо. – Открой ротик. Нужно выпить лекарство.
Она открывает глаза – мутные, сонные, больные. Белки чуть покраснели. Смотрит на меня. На отца. Снова на меня. Губы дрожат.
– Женя?..
– Я здесь. И папа здесь. Давай, выпей. Быстренько.
Она послушно открывает рот. Глотает. Морщится – все лицо сморщивается, как у маленькой обиженной старушки.
– Горькое...
– Сладкое же, – улыбаюсь через силу. Губы почти не слушаются. – Малиновое.
– Все равно горькое, – бормочет она, и в ее голосе – слезы, усталость, детская обида на весь мир за то, что болеет.
И тянется ко мне. Не к отцу – ко мне.
Я сажусь рядом, и она утыкается мне в бок. Горячая макушка под подбородком, влажные от пота волосы щекочут шею. Маленькие пальцы вцепляются в мою футболку – крепко, отчаянно. Как будто я – якорь. Как будто я могу удержать.
Сердце сжимается. Больно. Сладко.
– Папа... – голос сонный, еле слышный, слова смазываются.
Ермаков наклоняется ближе. Его колено почти касается моего. Я чувствую тепло.
– Я здесь, малыш.
– Ты не уйдешь?
– Не уйду.
– И Женя?
Пауза. Крошечная. Я затаиваю дыхание.
– И Женя.
Она вздыхает – глубоко, всем телом. Расслабляется. Пальцы разжимаются, сползают по ткани.
Мы с Ермаковым переглядываемся поверх ее головы. В темноте, разбавленной только голубым светом ночника, я вижу лишь контур его лица. Блеск глаз. Тень, залегшую между бровей.
Что-то проходит между нами. Молча. Без слов. Понимание? Страх? Облегчение от того, что не один?
– Нужен компресс, – говорю одними губами, почти без звука. – Холодный. И питье.
Он кивает. Встает – осторожно, чтобы не качнулось кровать. Выходит.
Я осторожно укладываю Машу обратно на подушку. Она хнычет, тянется ко мне – руки вслепую ловят воздух.
– Тшш, маленькая. Я никуда. Никуда не денусь.
Глажу ее по голове. Мокрые пряди под пальцами. Горячая кожа.
Ермаков возвращается с полотенцем и стаканом воды. Передает мне. Наши пальцы соприкасаются – коротко, случайно.
Я отвожу взгляд. Слишком быстро.
Кладу компресс Маше на лоб. Она вздыхает – облегченно, тихо. Морщинка между бровями разглаживается.
– Так делала Катя, когда Маша болела, – говорит Ермаков. Тихо, почти себе. Голос – глуше, чем обычно. – Мокрое полотенце. Бульон. Сидела рядом часами.
Я молчу. Не знаю, что сказать. Слова кажутся неуместными, лишними. Это его боль. Я не имею права говорить об этом.
– Она бы вас одобрила, – добавляет он после паузы. – Женя.
Женя.
Не Евгения.
Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня – серьезно, устало, как-то... мягко? Без привычной стены. Без дистанции.
В груди становится тесно.
– Спасибо, – говорю. Голос – хриплый. – Это... много значит.
Он кивает. Еле заметно.
Мы сидим рядом – я на краю кровати, он на стуле, который придвинул ближе. Так близко, что я слышу его дыхание. Мерное. Ровное. Успокаивающее.
Меряем температуру каждые пятнадцать минут. Меняем компресс. Поим Машу водой, когда она просыпается – сонная, капризная, сразу засыпающая снова.
Тридцать девять. Тридцать восемь и семь. Тридцать восемь и пять.
Падает. Медленно, но падает.
С каждым измерением что-то отпускает в груди. По чуть-чуть. По градусу.
Где-то между третьим и четвертым измерением Ермаков уходит за чаем. Я слушаю: вот щелкнул чайник, вот звякнули чашки, вот снова шаги.
Возвращается с двумя чашками. Пар поднимается в холодном воздухе детской.
– Держите.
Беру. Пальцы – ледяные – обхватывают горячий фарфор. Пью маленькими глотками. Горячий, сладкий – он добавил сахар, хотя я не просила. Откуда знает, что я пью с сахаром? Или просто угадал?
– Вам нужно поспать, – говорит он. – Вы же весь день на ногах.
– Вы тоже.
– Я привык.
– И я привыкну.
Он хмыкает. Почти усмешка – уголок рта дергается.
– Упрямая.
– Это не упрямство, – возражаю. – Это... – не нахожу слова. Оно вертится где-то на краю сознания, ускользает. – Не знаю. Не могу уйти, пока ей плохо.
Он смотрит на меня долго. Слишком долго. Взгляд – тяжелый, теплый. Я чувствую его кожей, затылком, позвоночником.
Потом отводит глаза. Первым.
– Тогда хотя бы пересядьте в кресло. Оно удобнее.
Кресло стоит в углу, большое, мягкое. Обитое чем-то бархатистым на ощупь – бордовым или темно-синим, в полумраке не разобрать. На спинке – плед, свернутый аккуратным валиком.
– Ладно.
Пересаживаюсь. Ноги подбираю под себя. Кресло принимает меня – мягко, почти ласково. Мышцы ноют от долгого сидения, и только сейчас я понимаю, как устала.
Ермаков остается на неудобном, жестком стуле.
Мы молчим, слушая дыхание Маши. Ровное. Спокойное. Наконец – спокойное.
В углу тикают часы. Ночник продолжает медленно вращаться. Луны и звезды скользят по стенам, по его лицу, по моим рукам.
В половине третьего проверяю ее температуру – тридцать восемь и один.
– Стабильно, – говорю. Голос – шепот. – Должна дальше падать.
– Хорошо, – он трет глаза. Устало. По-человечески. – Это хорошо.
– Вам тоже нужно отдохнуть.
– Я посижу еще.
– Владислав Андреевич...
– Влад.
Я замолкаю. Слово повисает в воздухе – весомое, важное.
– Просто Влад, – повторяет он. Тише.
Просто Влад…
– Ладно, – говорю вслух. Голос не совсем ровный. – Влад.
Он кивает. Еле заметно. В полумраке мне кажется – он почти улыбается.
Может, и важно. Может, это – граница. Та, что до сих пор была между нами. Та, что сейчас стала чуть тоньше.
Глаза закрываются сами собой. Веки – тяжелые, свинцовые. Кресло мягкое, теплое, обнимает со всех сторон. Где-то на границе сознания – мерное дыхание Маши, тихий шорох страниц (Влад взял книгу с полки? когда?), далекий гул ночного города за окном.
Думаю – посижу еще минутку. Послежу. Убедюсь, что все хорошо.
Только минутку...
Но проваливаюсь в сон.
Снится что-то расплывчатое. Свет сквозь шторы – золотистый, утренний. Запах кофе. Чей-то голос, тихий и низкий, который говорит «спи, еще рано».
А потом – прикосновение.
Легкое. Почти невесомое. На границе сна и яви.
Что-то мягкое опускается на плечи. Укрывает. Ткань – теплая, пушистая. Пахнет чем-то знакомым – хвоя? бергамот? – и чем-то незнакомым. Чем-то...
Теплым.
Мужским.
Сквозь сон я понимаю – это плед. Тот самый, со спинки кресла. Кто-то укрыл меня.
Кто-то стоит рядом. Секунду. Две. Три.
Я чувствую его присутствие – как тень, как тепло, как что-то большое и тихое. Чувствую взгляд – на своем лице, на волосах, на руках, свернувшихся под подбородком.
А потом – шаги. Тихие. Осторожные. Удаляющиеся.
Скрип двери.
Тишина.
Я улыбаюсь во сне – сама не зная чему. Губы растягиваются сами, помимо воли. Пальцы сжимают край пледа – мягкого, теплого, пахнущего им.
И проваливаюсь глубже.
В темноту. В покой. В странное, непривычное чувство – что все будет хорошо.
Что я – там, где должна быть.
