Текст книги "Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)"

Автор книги: Tommy Glub

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

7 глава

Влад

Город внизу живет своей жизнью.

Я стою у панорамного окна и смотрю, как по улицам ползут машины – отсюда, с тридцать пятого этажа, они кажутся игрушечными. Муравьи в металлических коробках. Каждый спешит куда-то. К кому-то. У каждого свои проблемы, свои радости, своя маленькая вселенная.

А я стою здесь и не чувствую ничего.

Пустота. Привычная, ноющая.

На столе – стопка документов, которые нужно подписать. Отчеты, которые нужно прочитать. Контракты, которые нужно согласовать. Империя не управляет собой сама, как любит говорить мой заместитель.

Но я все равно стою у окна и смотрю на закат.

Солнце садится за горизонт, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Красиво. Наверное. Раньше я умел это ценить. Раньше я вообще много чего умел.

Стук в дверь вырывает меня из оцепенения.

– Войдите.

Дверь открывается, и в кабинет входит Аня.

Она мой заместитель вот уже чуть больше десяти лет. Высокая, темноволосая, с этими своими темно-карими глазами и улыбкой, от которой когда-то – целую вечность назад – у меня перехватывало дыхание.

– Владислав Андреевич, – она кладет папку на стол, – документы по сделке с корейцами. Нужна ваша подпись.

– Оставь, посмотрю.

Она не уходит. Стоит у стола, сложив руки перед собой, и смотрит на меня. Я чувствую ее взгляд спиной.

– Что-то еще? – спрашиваю, не оборачиваясь.

– Ты сегодня весь день такой... – она запинается, подбирая слово. – Отстраненный.

Я хмыкаю. Она имеет права перейти на “ты” еще с тех пор, когда мне отказала и выбрала тех, кого любит. Аня была замужем за моим партнером, и потому ей прощалось многое. Несмотря на то, что ее мужья* могут ее обеспечить с ног до головы, она до сих пор работает со мной. Когда я ее повышал, мне было радостно, что рядом есть те люди, которым я могу доверять вопреки всему.

– Я всегда отстраненный.

– Нет, – Аня качает головой. Я вижу ее отражение в стекле. – Обычно ты сосредоточенный. А сегодня – грустный. Подавленный. Тебе бы отдохнуть, Владислав Андреевич. Когда ты последний раз брал отпуск?

Хороший вопрос. Я не помню. Два года назад? Три?

– Как у тебя дела? – спрашиваю, игнорируя ее вопрос. – Дома все в порядке?

Аня моргает, явно не ожидая смены темы.

– Да, спасибо. Малышка выздоравливает. Еще немного, и сопли окончательно пройдут.

– Хорошо. Можем выбраться как-то вместе с детьми.

– Конечно, – она улыбается. Мягко, тепло. – Я соскучилась по Машеньке.

Она уходит, а я остаюсь стоять у окна, и воспоминания накатывают сами собой.

Аня.

Десять лет назад она была не моим ассистентом, а моим наваждением. Мне двадцать пять, ей двадцать два. Она – только устроилась моим личным ассистентом, я – молодой и горячий, только-только получивший в управление первый крупный проект.

Я безумно ее хотел. Ревновал к каждому, кто смотрел в ее сторону дольше трех секунд.

Но когда я появился в ее жизни, она уже бесконечно любила…

А потом появилась Лера.

Лера – подруга Ани. Рыжик с кукольным лицом и острыми коготками, спрятанными под наманикюренными ногтями. Мы несколько месяцев хорошо провели время.

И я понял, что не любил Аню. Просто мне хотелось ее затащить в постель и утолить свой голод. И Лера с этим неплохо справилась. Мы остались приятелями и я безумно рад, что мы смогли не разругаться.

А потом встретил Катю.

Екатерина Дмитриевна Ермакова, в девичестве Соловьева. Моя жена. Мать моего ребенка. Единственная женщина, которая смогла собрать меня по кусочкам и влюбить до безумия.

Я не искал ее. Она просто появилась – на каком-то благотворительном вечере, в простом черном платье, с бокалом шампанского в руке. Смеялась над шуткой подруги, запрокинув голову, и я... остановился.

Просто остановился посреди зала и смотрел.

Она была не самой красивой женщиной в комнате. Не самой яркой. Но в ней было что-то – какой-то свет, какая-то внутренняя сила, – от чего я не мог отвести глаз.

Мы проговорили до утра. Потом я повез ее завтракать. Потом – гулять по набережной. Потом…

Потом я понял, что пропал.

С Катей все было по-другому. Не было этой лихорадочной страсти, мальчишеского “хочу”. Было что-то глубже. Спокойнее. Надежнее.

Было безумие, и желание присвоить ее себе. Забрать себе ее. Никому не отдать. Изучить каждый сантиметр ее кожи, узнать ее и никому не отдавать.

Она смотрела на меня – и видела… меня. Не деньги, не статус, не перспективы. Меня. Со всеми моими демонами и сломанного, после жесткой диктатуры отца и холодной матери.

И принимала.

Мы поженились через полгода. Еще через год родилась Маша. И я думал – вот оно. Вот то, ради чего стоит жить. Семья. Дом. Женщина, которая ждет тебя вечером и улыбается, когда ты открываешь дверь.

А потом Катя заболела.

Рак. Четвертая стадия. Врачи сказали – полгода, максимум год. Она прожила восемь месяцев…

Я помню последний день. Помню, как держал ее за руку – такую тонкую, почти прозрачную. Как она смотрела на меня и шептала: «Позаботься о Маше. Пообещай».

Я пообещал.

А потом она закрыла глаза.

Два года. Два года прошло, а я до сих пор иногда просыпаюсь ночью и тянусь к ее половине кровати. И каждый раз – пустота. Холодные простыни. Тишина.

Я отворачиваюсь от окна и сажусь за стол. Папка с документами лежит передо мной, но буквы расплываются перед глазами.

Аня права. Я устал. Вымотался до предела. Держусь на кофе и силе воли.

Но отдыхать я не умею. Разучился. Потому что отдых – это время наедине с собой. А наедине с собой слишком громко звучит тишина.

Беру ручку, начинаю подписывать документы.

Катя.

Я любил ее так, как не думал, что способен любить. После истории с Аней и Лерой, после всего того дерьма с родителями, что они мне устроили – я был уверен, что сломан навсегда. Что не могу никому доверять. Никого подпускать близко.

А она взяла и доказала, что я ошибался.

И забрала эту способность с собой.

Я никогда не полюблю так снова. Это не пессимизм и не драма. Это просто факт. Такая любовь случается раз в жизни – если очень повезет. Мне повезло. И мне же не повезло, потому что она закончилась слишком рано.

Телефон вибрирует. Сообщение от Андрея: «Маша поужинала, няня еще не уехала. Все в порядке».

Няня. Евгения.

Я откидываюсь на спинку кресла и вспоминаю вчерашний день. Ее упрямый взгляд. Отказ от денег. «Я помогала не из-за денег».

Странная девушка. Не вписывается ни в одну категорию, к которым я привык.

Маша ее обожает, почему-то. Но это главное.

Все остальное – неважно.

Возвращаюсь к документам. Подписываю, не глядя. Империя не управляет собой сама.

А за окном окончательно темнеет, и город внизу зажигает миллионы огней. Каждый огонек – чья-то жизнь. Чей-то дом. Кто-то сейчас ужинает с семьей, кто-то укладывает детей, кто-то целует любимого человека.

А я сижу здесь.

Один.

Телефон снова вибрирует. На этот раз звонок. Номер Кристины. Я смотрю на экран и не беру трубку. Кристина – последний человек, с которым я хочу разговаривать сегодня.

Или вообще когда-либо.

Звонок сбрасывается. Через минуту – снова. И снова.

Я выключаю телефон и убираю в ящик стола.

Завтра. Все завтра.

Работа. Единственное, что еще имеет смысл.

Кроме Маши.

Маша – тоже мой смысл. Моя причина вставать по утрам. Единственное, что осталось от Кати…

И я сделаю все, чтобы она была счастлива.

Даже если сам уже не помню, что это такое – счастье.

8 глава

Женя

– Я к своему Владуське. А вот ты кто такая и почему Маша тут, я не поняла?!

Маша вжимается в мой бок. Я чувствую, как она дрожит – мелко, едва заметно. И внутри меня что-то переключается.

– Меня зовут Евгения, – говорю ровно. – Я няня Маши. А вы, простите, кто?

Женщина фыркает.

– Я – Кристина. Будущая хозяйка этой квартиры. – Она окидывает взглядом гостиную с таким видом, будто уже мысленно переставляет мебель. – Так что привыкай, дорогуша.

Будущая хозяйка. Ага. Конечно.

Я смотрю на нее – на этот задранный подбородок, на презрительный изгиб губ – и почему-то совсем не верю.

– Владислав Андреевич сейчас на работе, – говорю спокойно. – Если хотите, можете подождать. Или оставить сообщение.

– Я подожду.

Она проходит в гостиную так, будто это ее дом. Плюхается на белоснежный диван, закидывает ногу на ногу. Каблуки – красные, в тон платью – вызывающе блестят в свете ламп.

Маша тянет меня за руку.

– Женя, – шепчет она, – пойдем на кухню. Пожалуйста.

– Пойдем, солнышко.

Мы уходим на кухню. Я усаживаю Машу за стол, ставлю перед ней стакан молока, но она не пьет. Сидит, сгорбившись, и ковыряет пальцем скатерть.

– Маша, – я присаживаюсь рядом, – кто это?

Она молчит. Потом поднимает на меня глаза – и в них столько всего, что у меня сжимается сердце.

– Она плохая, – шепчет Маша. – Она… она была моей няней. До тебя. Давно.

Вот как.

– И что случилось?

Маша опускает взгляд.

– Она меня не любила. Притворялась, когда папа был рядом. А когда уходил... – она замолкает, кусая губу.

Я не давлю. Просто кладу руку на ее ладошку и жду.

– Она говорила, что я мешаю, – голос Маши становится совсем тихим. – Что без меня папа был бы счастливее. Что я... что я напоминаю ему о маме, и поэтому ему больно.

Внутри меня поднимается волна – горячая, злая. Я стискиваю зубы, чтобы не сказать лишнего.

– Это неправда, – говорю твердо. – Слышишь меня? Это неправда. Ты – самое лучшее, что есть у папы.

Маша смотрит на меня с такой надеждой, что я готова выйти в гостиную и сказать этой Кристине все, что о ней думаю.

Но не при ребенке.

– Давай поужинаем? – предлагаю. – Нина Павловна оставила что-то вкусное.

Маша качает головой.

– Не хочу. Можно я просто посижу с тобой?

– Конечно.

Мы сидим на кухне. Минуты тянутся медленно, вязко. Из гостиной доносятся звуки – Кристина чем-то шуршит, что-то роняет, громко вздыхает.

Я поглядываю на часы. Полвосьмого. Восемь. Половина девятого.

Мне давно пора уходить. Андрей написал, что я свободна. Но я не могу. Не могу оставить Машу наедине с этой женщиной.

Что-то в Кристине меня настораживает. Не только высокомерие и хамство – этого добра я навидалась. Что-то другое. Какой-то нездоровый блеск в глазах, когда она смотрела на Машу. Не равнодушие. Не раздражение.

Неприязнь. Настоящая, глубокая неприязнь к ребенку.

Маша рисует. Я сижу рядом и делаю вид, что читаю что-то в телефоне, а сама прислушиваюсь к звукам из гостиной.

В девять пятнадцать хлопает входная дверь.

– Владуська!

Голос Кристины – приторный, медовый. Меня передергивает.

– Какого черта ты здесь делаешь?

А вот это – голос Ермакова. Холодный. Жесткий. Совсем не такой, каким он разговаривал со мной вчера.

– Ну как же, милый, я соскучилась...

– Кристина. – Его голос становится еще холоднее. – Я, кажется, ясно дал понять в прошлый раз.

– Влад, ну хватит уже! Сколько можно от меня бегать?

Маша вздрагивает. Я придвигаюсь ближе, обнимаю ее за плечи.

– Тихо, солнышко. Все хорошо.

Но голоса из гостиной становятся громче. Я слышу каждое слово – и Маша тоже.

– Мы даже не встречались! – голос Ермакова звенит от сдерживаемой ярости. – Ты это понимаешь? Ни разу. Ни одного свидания. Ни одного поцелуя. Ничего!

– Но я люблю тебя! Уже три года! Я ради тебя нянькой работала, с этой твоей...

– Не смей!

Два слова. Тихие. Но такие, от которых я сама бы замерла на месте.

– Не смей говорить о моей дочери в таком тоне. Ты отвратительно с ней обращалась, думала, я не узнаю? Думала, Маша не расскажет?

– Она врет! Дети всегда врут!

– Кристина. Уходи. Сейчас.

– Нет! Нет, я не уйду! Ты должен понять – мы созданы друг для друга! Я идеальная для тебя! Я красивая, умная, я из хорошей семьи...

– Ты больная, – обрывает Ермаков. – И если ты не уйдешь в течение минуты, я вызову охрану.

Тишина.

Потом – цоканье каблуков. Громкое, злое.

– Ты пожалеешь, Влад. Слышишь? Пожалеешь!

Хлопок двери.

Тишина.

Я выдыхаю. Не заметила, как задержала дыхание.

Маша рядом со мной – бледная, напряженная. Смотрит на дверь кухни широко распахнутыми глазами.

Шаги. Приближаются.

И в дверях появляется Ермаков.

Он выглядит... уставшим. Измотанным. Костюм идеальный, как всегда, но под глазами – тени, а на лбу – глубокая складка.

Его взгляд находит меня, и на секунду я вижу что-то похожее на смущение. На неловкость. На вину.

– Евгения, – говорит он тихо. – Простите. Вы не должны были это слышать.

Я качаю головой.

– Все в порядке.

– Нет, не в порядке. – Он трет переносицу, и этот жест – такой человеческий, такой усталый – делает его вдруг совсем другим. Не холодным миллионером, а просто мужчиной, у которого был очень длинный день. – Эта женщина... У нее проблемы с головой… Я должен был давно оградить от нее Машу.

– Папа?

Голос Маши – тонкий, дрожащий.

Ермаков оборачивается к ней, и я вижу, как меняется его лицо. Холод исчезает. Жесткость исчезает. Остается только... любовь. Чистая, безусловная любовь, от которой у меня щиплет в глазах.

– Иди сюда, солнышко.

Маша срывается с места и бросается к нему. Влетает в его объятия, обхватывает руками, прижимается изо всех сил.

Ермаков опускается на одно колено, обнимает ее, прижимает к себе. Целует в макушку. И просто держит – долго, крепко.

– Папа, – шепчет Маша в его плечо. – Папочка, я так боялась.

– Чего, маленькая?

– Что ты... что ты выберешь ее. Вместо меня. Что ты меня променяешь.

Ермаков отстраняется, берет ее лицо в ладони. Смотрит в глаза – серьезно, внимательно.

– Послушай меня, Маша. Послушай внимательно, – голос его тихий, но твердый. – Я никогда тебя не променяю. Ни на кого. Никогда. Ты – моя маленькая принцесса. Самое важное, что у меня есть. Слышишь?

– Слышу, – Маша всхлипывает.

– Никакая женщина в мире не заставит меня выбирать между ней и тобой. Потому что выбора нет. Ты – первая. Всегда.

Он подхватывает ее на руки – легко, привычно – и поднимается. Маша обнимает его за шею, кладет голову ему на плечо.

– Я люблю тебя, папа.

– Я тебя тоже, солнышко. Больше всего на свете.

Я стою у стены и чувствую, как что-то горячее катится по щеке.

Смахиваю быстро, пока никто не заметил.

Но Ермаков замечает. Бросает на меня короткий взгляд – и ничего не говорит. Просто кивает. Благодарно, почти незаметно.

– Пора спать, маленькая, – говорит он Маше. – Уже поздно.

– А Женя?

– Женя поедет домой. Ее тоже дома ждут.

Маша поднимает голову.

– Женя, ты придешь завтра?

– Приду, – обещаю. – Обязательно приду.

– Точно-точно?

– Точно-точно.

Она улыбается – сонно, счастливо – и снова утыкается в плечо отца.

Ермаков переводит взгляд на меня.

– Евгения. Спасибо. За то, что остались. За то, что не оставили ее одну с... – он не договаривает, но я понимаю. – Андрей отвезет вас домой.

– Спасибо, но я могу на метро...

– Андрей отвезет, – повторяет он, и это не предложение. – Уже поздно. И это меньшее, что я могу сделать после... – он снова не договаривает.

Я киваю.

– Хорошо.

Забираю сумку, куртку. Прохожу мимо них к выходу.

– Евгения.

Оборачиваюсь.

Ермаков смотрит на меня. И в его глазах – что-то, чего я не могу прочитать. Что-то глубокое, сложное.

– Спасибо, – говорит он просто.

И почему-то от этого простого «спасибо» мне становится теплее, чем от любых слов, которые я слышала за последние годы.

– Не за что, – отвечаю тихо. – До завтра.

Андрей ждет у подъезда. Всю дорогу мы молчим – он ведет машину, я смотрю в окно на ночной город.

И думаю о девочке, которая боялась, что отец выберет не ее.

О мужчине, который встал на колени, чтобы посмотреть дочери в глаза.

О любви, которая не нуждается в словах.

И о том, что, может быть, эта работа – именно то, что мне нужно.

9 глава

Месяц.

Всего месяц – и я знаю, что Маша любит какао с маленькими зефирками, но только с розовыми, потому что «белые невкусные». Что она терпеть не может манную кашу, но обожает овсяную с бананом. Что засыпает она только с ночником в форме луны и обязательно обнимая плюшевого кота.

Месяц – и я выучила расписание Нины Павловны, маршруты Андрея, привычки охранника на первом этаже, который всегда здоровается со мной по имени и желает чудесного дня.

Месяц – и эта работа стала чем-то большим, чем просто работа…

…– Три плюс пять?

– Восемь! – Маша подпрыгивает на стуле. – Легко!

– А семь плюс четыре?

Она хмурится, загибает пальцы под столом – думает, что я не вижу.

– Одиннадцать?

– Умница!

Маша расцветает. Буквально – щеки розовеют, глаза начинают блестеть, и она смотрит на меня так, будто я только что вручила ей медаль.

– А давай еще! Давай сложные!

Я смеюсь.

– Давай. Но сначала – перерыв. Сок, печенье, и потом продолжим.

Она не спорит. Раньше спорила – в первую неделю. Проверяла границы, смотрела, где можно надавить. А потом поняла, что я все же ей не враг. Что мне можно доверять.

И перестала.

Мы сидим на кухне, пьем яблочный сок, и Маша рассказывает про школу. Про мальчика Пашку, который дергает ее за косички. Про учительницу Марину Сергеевну, которая «строгая, но справедливая». Про подружку Настю, с которой они вместе рисуют на переменах.

Я слушаю. Киваю. Задаю вопросы.

И думаю о том, как же мало нужно ребенку. Просто внимание. Просто присутствие. Просто кто-то, кто слушает – по-настоящему слушает, а не кивает на автомате.

– Женя, – Маша вдруг замолкает посреди рассказа.

– Да, солнышко?

– А ты меня не бросишь?

Вопрос – как удар под дых. Я отставила стакан, смотрю на нее.

– С чего это такие мысли?

Маша опускает глаза, ковыряет пальцем край стола.

– Все уходят. Няни. Сначала хорошие, а потом… потом уходят…

Я протягиваю руку, накрываю ее ладошку своей.

– Маша, посмотри на меня.

Она поднимает взгляд. В ее глазах – страх. Детский, искренний страх потери.

– Я никуда не денусь, – говорю твердо. – Пока ты хочешь, чтобы я была рядом – я буду рядом. Договорились?

– Договорились, – она улыбается. Робко, неуверенно. Но улыбается.

И я понимаю, что дала обещание, которое не имею права нарушить.

Дни складываются в недели.

Мы делаем уроки – и Маша схватывает все на лету. Она действительно умная. Не просто сообразительная – по-настоящему умная. Читает бегло, считает в уме, задает вопросы, от которых иногда я сама теряюсь.

…– А почему небо голубое?

– А куда деваются звезды днем?

– А правда, что динозавры превратились в куриц?

Я не отмахиваюсь. Не говорю «потом» или «спроси у папы». Ищу ответы вместе с ней. Показываю картинки, объясняю простыми словами. И вижу, как загораются ее глаза.

Это чувство – наблюдать, как ребенок узнает что-то новое – ни с чем несравнимо.

В школе у нее появляются пятерки. Сначала одна. Потом еще. Потом учительница пишет в дневнике: «Маша очень старается, большой прогресс».

В пятницу вечером – ровно через месяц после моего первого дня – Ермаков приходит домой раньше обычного.

Я сижу с Машей в гостиной, мы собираем пазл. Огромный, на тысячу деталей – замок в горах. Маша искала все угловые элементы, пока я сортировала по цветам.

Хлопает дверь.

– Папа!

Маша срывается с места и бежит в прихожую. Я остаюсь сидеть на полу, среди разбросанных деталей пазла.

Голоса из прихожей – его низкий, ее звонкий. Смех. Что-то падает – кажется, зонтик.

Потом шаги, и они появляются в гостиной. Маша – на руках у отца, обнимает его за шею. Ермаков – в расстегнутом пальто, с растрепанными волосами, совсем не такой идеальный, как обычно.

И почему-то именно таким он нравится мне больше.

Стоп.

Нравится?

Я отгоняю мысль.

– Евгения, – он опускает Машу на пол, – можно вас на минуту?

Киваю, поднимаюсь. Отряхиваю свободные брюки.

Мы выходим в коридор. Ермаков достает из внутреннего кармана пиджака конверт.

– Это вам.

– Что это?

– Премия, – он протягивает конверт. – За месяц работы.

Я не беру.

– Владислав Андреевич, я...

– Возьмите, – он почти улыбается. Уголок губ дергается вверх – едва заметно. – Маша за этот месяц изменилась. Стала спокойнее. Увереннее. Оценки... – он качает головой. – Я разговаривал с учительницей. Она в восторге.

– Это заслуга Маши, не моя.

– Это заслуга вас обеих.

Он снова протягивает конверт. Настойчиво.

– И еще, – добавляет, когда я наконец беру. – Вы прошли испытательный срок. Официально. С понедельника – полная ставка, полный соцпакет, все как положено.

Я смотрю на конверт в своих руках. Потом на него.

– Спасибо, – говорю тихо. – Правда, спасибо. Мне очень... – я запинаюсь, подбирая слова. – Мне очень нравится работать с Машей.

Он кивает. Молча. Но в его глазах – что-то теплое. Что-то, чего раньше не было.

– До понедельника, Евгения.

– До понедельника.

Выходные тянутся медленно.

Я убираюсь в квартире, готовлю еду на пару дней, говорю с мамой. Мама спрашивает, как дела на работе. Говорю – хорошо. Она не верит, переспрашивает. Я смеюсь и повторяю – правда хорошо.

Впервые за долгое время – правда хорошо.

Вечером субботы смотрю кино, кутаюсь в плед. За окном – дождь, мелкий, нудный, осенний.

А в воскресенье утром меня будит звонок.

Шесть сорок три. На экране – «Ермаков В.А.»

Сердце екает. Он никогда не звонил так рано, еще и в выходной. Вообще редко звонил – обычно писал Андрей.

– Алло?

– Евгения, – его голос напряженный, – простите, что так рано.

– Что случилось? – сажусь на кровати, сон слетает мгновенно.

– У Маши температура тридцать восемь и семь. Врач уже был, выписал лечение, но...

Он замолкает.

Я слышу его дыхание в трубке. Слышу, как он подбирает слова.

– Мне нужно на работу. Важная встреча. Но я не могу оставить ее одну…

– Я буду через сорок минут, – говорю, уже вставая с кровати.

– Евгения, вы… извините…

– Через сорок минут, – повторяю тверже. – Максимум через час, если пробки.

Тишина.

Потом – выдох. Долгий, медленный.

– Спасибо.

Одно слово. Но сколько в нем всего…

– Не за что. До скорого.

Сбрасываю звонок. Бегу в ванную.

Душ – три минуты. Одеться – две. Волосы в хвост, лицо – без макияжа, некогда.

Хватаю сумку, ключи, телефон. На пороге вспоминаю – возвращаюсь, достаю из шкафа банку малинового варенья. Бабушкиного. Берегла для особого случая.

Кажется, случай настал.

Выбегаю из подъезда. Такси – уже вызвано, ждет у дома. Благослови бог приложения.

Город воскресным утром пустой. Мы летим по проспектам, почти не тормозя.

Двадцать восемь минут.

Я вваливаюсь в подъезд, киваю охраннику, влетаю в лифт.

Дверь открывает Ермаков – уже в костюме, но без галстука. Под глазами – темные круги, будто не спал всю ночь.

Наверное, так и есть.

– Ты быстро, – говорит он. Почти удивленно и резко перейдя на “ты”.

– Пробок не было.

Я прохожу внутрь. Квартира – непривычно тихая. Никакого телевизора, никакой музыки.

– Где она?

– В своей комнате. Спит. Дал лекарство полчаса назад.

Я киваю, направляюсь наверх. Но останавливаюсь, оборачиваюсь.

– Езжайте. Я справлюсь.

Ермаков стоит в прихожей и смотрит на меня. Странным взглядом. Долгим.

– Ты… Вы... – он не договаривает. Качает головой. – Спасибо. Правда.

– Езжайте, – повторяю мягче. – Она в надежных руках. Обещаю.

Он кивает. Берет портфель, ключи от машины.

У двери оборачивается.

– Я постараюсь вернуться как можно раньше.

– Не торопитесь. Делайте, что должны. Мы справимся.

Дверь закрывается.

Я стою в тишине квартиры, вдыхаю знакомый запах – чего-то дорогого, древесного, с нотками кофе.

А потом иду к Маше.

Она спит, разметавшись по подушке. Лоб влажный, щеки красные. Дышит тяжело, с присвистом.

Я сажусь на край кровати. Осторожно убираю волосы с ее лица.

– Ничего, солнышко, – шепчу. – Поправишься. Я рядом.

Маша вздыхает во сне и, не просыпаясь, находит мою руку.

Сжимает.

И не отпускает.