Текст книги "Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)"
Автор книги: Tommy Glub
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)
14 глава
Просыпаюсь медленно.
Открываю глаза. Моргаю – раз, другой. Кресло все еще обнимает меня со всех сторон, мягкое, уютное. Шея затекла – неудобно спать, свернувшись калачиком. Но почему-то это неважно.
Комната залита утренним светом. Ночник выключен. Луны и звезды на потолке больше не вращаются – просто белые силуэты на голубом пластике.
Маша спит. Щека вжата в подушку, губы приоткрыты, дыхание – ровное, спокойное. Румянец на щеках – здоровый, не лихорадочный. Волосы разметались по наволочке темным пятном.
И Влад.
Он сидит на неудобном, жестком стуле. Голова откинута назад, упирается в стену. Руки сложены на груди. Лицо – расслабленное, непривычно мягкое. Без морщинки между бровями, без напряжения в челюсти.
Он красивый.
Мысль приходит сама – незваная, неуместная. Я отталкиваю ее. Прячу. Запираю на ключ где-то глубоко, где она не сможет навредить.
Встаю осторожно. Плед сползает с плеч – я подхватываю его, складываю. Пальцы задерживаются на ткани чуть дольше, чем нужно. Мягкая. Теплая. Пахнет им.
Хватит…
Выхожу из детской на цыпочках. Коридор – тихий, пустой. Паркет холодит босые ноги. Где мои кроссовки? Кажется, у входа. Ладно… Неважно. Потом.
Кухня встречает меня солнцем. Окна выходят на восток – свет бьет прямо в глаза, яркий, слепящий. Щурюсь. На часах – семь двенадцать. Рано. Даже для меня – рано.
Но сон ушел. Полностью, без остатка. Тело легкое, отдохнувшее. Странно – четыре часа в кресле, а чувствую себя лучше, чем после полноценной ночи дома.
Открываю холодильник. Яйца, молоко, сыр. Масло. В шкафу нахожу муку, сахар, разрыхлитель. Руки начинают двигаться сами – привычно, автоматически. Мама всегда говорила: хочешь успокоиться – готовь. Руки заняты, голова пустеет.
Мне нужна пустая голова. Очень нужна.
Потому что если я начну думать – о ночи, о пледе, о том, как он сказал «просто Влад» – я не справлюсь. Не смогу смотреть ему в глаза. Не смогу вести себя нормально.
Взбиваю яйца. Добавляю молоко. Муку просеиваю – медленно, аккуратно, глядя, как белое облачко оседает в миске. Щепотка соли. Ложка сахара.
Сковорода. Масло. Шипение – тихое, уютное.
Первый блин – комом. Всегда комом. Я улыбаюсь, соскребая его лопаткой. Выбрасываю. Второй – лучше. Третий – идеальный.
Стопка растет. Золотистые, румяные, с кружевными краями. Бабушкин рецепт. Единственное, что я умею готовить по-настоящему хорошо.
В холодильнике нахожу малиновый джем. Достаю. Мед – в шкафу, рядом с сахаром. Сметана.
Чайник. Кофе? Да, наверное. Он пьет кофе. Черный? С молоком? Не знаю. Варю просто – крепкий, в турке, которую нахожу в углу шкафа. Запах разливается по кухне и я невольно улыбаюсь.
Стол. Тарелки. Приборы. Салфетки – нахожу в ящике, бумажные, белые.
Смотрю на результат. Стол накрыт. Блины дымятся. Кофе ждет. Солнце заливает все золотом.
Красиво. По-домашнему.
Опасно.
Шлеп. Шлеп. Шлеп.
Оборачиваюсь. Маша стоит в дверях кухни – босая, в пижаме, волосы торчат во все стороны. Глаза сонные, но уже не мутные. Не больные.
– Женя?
– Доброе утро, солнышко.
Она трет глаза кулачками. Зевает – широко, по-детски, не прикрывая рот.
– А что это?
– Блинчики. Хочешь?
Она кивает. Делает шаг вперед.
И я вижу ее ноги. Босые. На холодном полу.
– Стой! – вырывается громче, чем хотела. – Маша, ты босиком! Ты же болеешь, нельзя!
Она замирает. Смотрит на свои ноги. Потом на меня. Виновато хлопает ресницами.
– Я забыла…
– Сейчас. Подожди. Не двигайся.
Бросаюсь мимо нее – в коридор, в детскую. Носки. Теплые. Шерстяные. Где-то были, я видела вчера, в комоде…
Врываюсь в комнату. Стул пустой – Влад уже проснулся? Когда? Выдвигаю ящик комода – первый, второй. Вот. Розовые, с котятами. Хватаю.
Разворачиваюсь.
Бегу к двери.
И врезаюсь.
В стену.
Нет. Не в стену. Стены не бывают теплыми. Стены не пахнут хвоей и кофе. У стен нет рук, которые подхватывают, ловят, удерживают.
Его руки – на моей талии. Большие. Горячие. Пальцы сжимаются – рефлекторно, крепко. Сквозь тонкую ткань футболки – его футболки, которую я так и не сняла – я чувствую каждый.
Мир замирает.
Звуки исчезают. Солнце из окна бьет ему в спину, превращая в силуэт – темный, большой. Я не вижу его лица. Только руки чувствую, они все еще на талии.
– Я... – голос не слушается. Сиплый, чужой. – Носки. Маша босиком.
Он не отвечает. Не двигается. Не отпускает.
Секунда. Две.
Я поднимаю глаза.
Ошибка.
Он смотрит на меня сверху вниз – близко, так близко, что я вижу крапинки в серых радужках. Вижу тень щетины на челюсти – темную, колючую. Вижу, как дергается мышца на скуле.
Его взгляд – тяжелый. Темный. Голодный?
Нет. Показалось. Должно быть – показалось.
Сердце срывается в галоп. Бешеный, безумный. Грохочет в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Он же слышит. Он не может не слышать.
– Влад…
Имя срывается само. Без отчества.
Что-то меняется в его лице. Что-то вспыхивает в глубине его глаз.
Его пальцы сжимаются сильнее. Притягивают ближе. На полдюйма, на вдох. Я чувствую его тепло – везде. Грудью, животом, бедрами.
Между нами – сантиметры. Может, меньше. Воздух – густой, раскаленный. Им невозможно дышать…
Он наклоняется.
Ниже.
Еще ниже.
Его дыхание – на моих губах. Горячее. Рваное. Он тоже – рваное?
– Папа? Женя?
Голос Маши – из кухни.
Мы отскакиваем друг от друга. Одновременно. Как подростки, застигнутые родителями. Его руки исчезают с моей талии – и там, где они были, остается холод. Пустота. Фантомное ощущение пальцев.
– Иду! – кричу. Голос – слишком высокий. Чужой какой-то. – Уже иду, солнышко!
Протискиваюсь мимо него в дверь. Не смотрю. Не могу смотреть. Щеки горят – алым, стыдным. Сердце все еще колотится, отказываясь успокаиваться.
Иду по коридору. Ноги ватные. В руке – носки. Розовые. С котятами. Пальцы сжимают их так, что костяшки белеют.
Что это было?
Что, черт возьми, это было?
Вхожу в кухню. Маша сидит за столом – забралась на стул сама, болтает ногами в воздухе. Босыми. Все еще босыми.
– Вот, – говорю. Голос почти нормальный. Почти. – Давай наденем.
Опускаюсь на корточки. Надеваю носки на маленькие ступни – холодные, бледные. Маша хихикает, ей щекотно.
– Женя, а почему ты красная?
Замираю.
– Я... мне жарко. У плиты стояла.
– А-а-а.
Она принимает объяснение. Легко. По-детски. Тянется к блинам.
Шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные. Он входит в кухню – и я смотрю в стол. В тарелку. В чашку. Куда угодно – только не на него.
– Доброе утро, – его голос. Хриплый спросонья. Или не спросонья?
– Доброе, – отвечаю. Стол очень интересный. Очень.
– Папа! Женя сделала блинчики!
– Вижу.
Он садится. Напротив меня. Я чувствую его взгляд – на макушке, на щеках, на руках, которые никак не найдут себе места.
– Спасибо, – говорит. Тихо. – За завтрак.
– Не за что.
Молчание. Маша болтает – о блинчиках, о котиках на носках, о том, что ей уже лучше и можно ли сегодня мультики. Я отвечаю – автоматически, невпопад. Голос работает отдельно от головы.
А в голове – только одно.
Его руки на талии.
Его дыхание на губах.
И то, как он наклонился.
Ниже.
Еще ниже.
И что было бы – если бы Маша не позвала?
15 глава
Влад
Она отступает.
Шаг назад. Еще один. Доски пола скрипят под ее босыми ногами – тихо, жалобно. Розовые носки в руке – смятые, зажатые в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Смотрит на меня – глаза огромные, темные, испуганные. Как у оленя в свете фар. Как у человека, застигнутого врасплох чем-то, к чему не был готов.
Испуганные.
Из-за меня.
Что-то внутри сжимается. Больно. Остро.
– Я… Носки. Маша босиком.
Голос – сорванный, хриплый. Не ее голос. Она поднимает руку, показывает носки – розовые, нелепые, с дурацкими котятами. Как доказательство. Как оправдание.
Как будто нужно оправдываться.
Как будто это она сделала что-то не то.
Хочу сказать что-то. Остановить. Объяснить. Слова стоят в горле и не могут прорваться. Язык – как наждак.
Но она уже разворачивается. Уже бежит по коридору – быстро, почти спотыкаясь. Волосы разлетаются за спиной – каштановые пряди в полоске солнечного света из окна. Моя футболка – та, что я дал ей вчера – задирается на бедре. Мелькает полоска кожи. Светлая. Нежная.
Отвожу взгляд. Заставляю себя отвести.
Стою в дверном проеме. Смотрю ей вслед. Пальцы впиваются в косяк.
Руки все еще помнят. Изгиб талии под пальцами – тонкий, теплый, идеально ложащийся в ладони. Мне кажется, или она сейчас не такая, какой была в первый день? Ткань футболки – мягкая, нагретая ее телом. Ее тепло – сквозь хлопок – на моих пальцах. Как она замерла под моим прикосновением, причем вся. Как перестала дышать. Как подняла глаза – медленно, неуверенно, будто боясь того, что увидит. Как посмотрела…
Как произнесла мое имя.
Влад…
Не Владислав Андреевич. Не «вы». Просто – Влад. Тихо. Почти шепотом. На выдохе. Губы приоткрылись и я смотрел на них. На эти губы. На тень над верхней. На едва заметную трещинку на нижней. И думал...
О чем я думал?
О том, какие они на вкус?
Провожу ладонью по лицу. Грубо. Почти зло. Щетина царапает пальцы – острая, колкая. Не брился со вчера. Не спал нормально – четыре часа на стуле, шея до сих пор ноет тупой, нудной болью. Спина – как деревянная. В голове – туман.
Может, дело в этом. Усталость. Недосып. Помутнение рассудка.
Это объясняет.
Должно объяснять.
Но ни черта не объясняет.
Снизу – голоса. Ее голос – мягкий, теплый, обволакивающий. Машин – звонкий, капризный. Смех – ее смех – слышится приятно даже сюда.
Что-то внутри откликается. Тянется на этот звук. Как растение к свету.
Подхожу к лестнице. Не спускаюсь – просто стою наверху, в тени. Слушаю.
– Щекотно!
– Потерпи. Второй остался.
– А почему у тебя руки трясутся?
Пауза. Короткая. Бьющая под дых.
Я затаиваю дыхание. Сердце – громко, слишком громко в тишине.
– Замерзла. Холодно было.
Из-за меня.
Ее руки дрожали – из-за меня.
Опускаю голову. Упираюсь лбом в дверной косяк.
Что я делаю?
Что я, черт возьми, делаю?
Она – Машина няня. Ей двадцать шесть. Двадцать шесть лет – взрослая женщина, не девочка. Она работает на меня. На меня. С моей дочкой. Это – граница. Красная линия. Железобетонная стена.
Но все же стою здесь. В тени. Как вор. Слушаю ее голос. Ловлю каждую ноту. И думаю о том, как она смотрела на меня – снизу вверх, с этой смесью страха и чего-то еще. О том, как ее губы приоткрылись – влажные, теплые. О том, как я наклонился – ближе, еще ближе – чувствуя ее дыхание на своих губах, запах ее волос, тепло ее кожи – и если бы Маша не позвала…
Если бы Маша не позвала…
Что бы я сделал?
Знаю, что бы сделал.
Закрываю глаза. Крепко. До красных пятен под веками. В темноте – ее лицо. Близко. Слишком близко. Каждая деталь – выжжена на сетчатке. Веснушки на переносице – россыпь, созвездие, я никогда раньше не замечал. Ресницы – длинные, темные, отбрасывающие тени на скулы. Дрожат. Как крылья бабочки. Зрачки – расширенные, почти съевшие медовую радужку.
Она тоже. Она тоже чувствовала.
Или мне показалось?
Или я вижу то, что хочу видеть?
– Ешь блинчики. Остынут.
Ее голос. Снизу. Нормальный. Спокойный. Ровный. Как будто ничего не было. Как будто последние пять минут – только мой бред. Моя галлюцинация.
Открываю глаза. Отталкиваюсь от косяка – резко, со злостью на себя. Иду в ванную – умыться, прийти в себя, вспомнить, кто я такой и кем должен быть.
Вода – холодная, почти ледяная. Бьет в лицо, обжигает кожу. Стекает по шее, за воротник, по позвоночнику. Мурашки – волной, от затылка до поясницы. Держусь за края раковины – пальцы белеют на фаянсе. Смотрю на свое отражение.
Кто ты такой?
Глаза – красные от недосыпа, с сеткой полопавшихся капилляров. Щетина – темная, неряшливая, двухдневная. Морщины у глаз… когда они появились?
Мне тридцать три года. Вдовец. Отец.
А чувствую себя – как мальчишка. Шестнадцатилетний пацан перед первым свиданием. Как идиот. Как кто-то, кто забыл все правила, которые сам себе придумал.
Катя.
Имя всплывает само. Привычно. Больно. Как нож между ребер – знакомый, притерпевшийся, но все еще острый.
Три года. Три года, как ее нет. Три года я просыпаюсь в пустой кровати – на своей стороне, никогда не перекатываясь на ее. Три года засыпаю один – в тишине, которая давит на уши. Три года смотрю на женщин и не чувствую – ничего. Пустота. Онемение. Как отмороженные пальцы – знаешь, что они есть, видишь их, но не ощущаешь.
Мертвая зона. Внутри. Там, где раньше умел чувствовать.
Были женщины. После. Не много. Две? Три? Не помню лиц. Не помню имен. Не хочу помнить. Тела в темноте, механика движений, попытка почувствовать хоть что-то. Хоть искру. Хоть тень тепла…
Я думал – все. Думал – умерло вместе с ней. Похоронено в той же земле, рядом с ней. Способность чувствовать. Хотеть. Не только тело – душу. Не только секс – все остальное. Все то, что делает человека живым.
Думал – так и буду жить дальше, существовать для своей малышки и больше ничего не чувствовать…
Смирился.
Почти смирился.
А сейчас…
Сейчас – она в моей голове. Стоит на моей кухне. В моей футболке – той, старой, вылинявшей, которая болтается на ее тонких плечах. Кажется, она похудела… То ли Маша ее загоняет, то ли это я по другому на нее смотрю. Готовит блины для моей дочери – переворачивает их на сковороде ловким, привычным движением. Смеется Машиным шуткам – запрокидывая голову, открывая длинную шею.
И я смотрю на нее. Как завороженный. Как одержимый. И что-то внутри шевелится. Ворочается. Просыпается.
Не желание. Не только желание. Хотя и оно тоже – горячее, тяжелое, забытое, бьющееся в паху тупой, ноющей болью. Но не только.
Что-то другое.
Что-то, чему я не знаю названия. Или боюсь дать название. Что-то теплое, тянущее. Как первый глоток воды после жажды. Как будто кто-то взял меня за руку – мягко, но настойчиво – и потянул. Туда, где свет. Туда, где – можно дышать. Туда, где я снова могу ожить.
Страшно.
Выключаю воду. Вытираю лицо полотенцем – жестким, махровым, царапающим кожу. Смотрю на себя – еще раз. Прямо в глаза.
Ты должен остановиться.
Она – работает на тебя. Маша не должна видеть меня с нянями. Не должна думать, что няня может уйти потому что что-то не так с ее папой… У нее не много взрослых, с кем она может болтать без умолку и баловаться, играться и смеяться так открыто.
Все правильно. Все логично. Это взрослое решение. Разумное. Единственно верное.
Но когда я выхожу из ванной и иду к лестнице – ноги несут сами. Помимо воли. Помимо разума. И когда я слышу ее голос снизу – низкий, мягкий, согревающий – сердце делает что-то странное. Сбивается с ритма. Спотыкается. Замирает на полударе и бьется – неровно, гулко, в горле, в ушах, везде.
Как подростковое.
Как – живое…
Она стоит у плиты спиной ко мне. Моя футболка висит на ней мешком, волосы собраны в небрежный хвост – растрепанный, как у девочки, которая только что проснулась. Открытая шея, тонкая и длинная, а под левым ухом – крошечная темная родинка.
– Папа! – Маша вскидывает голову, рот перемазан малиновым джемом, губы блестят. – Смотри, какие блинчики! Женя сделала! Вкусные-превкусные!
– Вижу.
Голос звучит ровно. Почти ровно – если не вслушиваться, если не знать, что произошло.
Она не оборачивается. Плечи поднимаются к ушам, линия позвоночника натягивается струной, пальцы сжимают лопатку – зачем ей лопатка, если блины уже горкой лежат на тарелке, золотистые, готовые?
Из-за меня.
Кажется, она чувствует мое присутствие каждой клеткой тела.
Сажусь за стол напротив ее места. Маша болтает про джем, про мед, про «хочу все сразу, пап, ну пожалуйста», а я отвечаю что-то – не помню что. Голос работает отдельно от сознания.
Наконец она садится – осторожно опускается на самый край стула, смотрит в тарелку. Берет блин за краешек, жует механически, не чувствуя вкуса. Скулы заострились, порозовели, ресницы опущены.
Я смотрю на нее и не могу не смотреть – на тонкие пальцы, держащие вилку так бережно, словно что-то хрупкое; на немного дрожащие ресницы; на нежный румянец, который ее выдает.
Красивая.
Когда я последний раз думал о женщине именно так – «красивая»? Не «привлекательная», не «интересная». Просто красивая, как факт…
Не помню.
Она поднимает глаза, и наши взгляды встречаются на одну секунду. В ее глазах – вопрос, тонкий страх, как пленка первого льда, и что-то еще: крошечная хрупкая надежда.
Нет. Показалось. Должно было показаться.
Отвожу взгляд первым – и это стоит усилия, физического, как оторвать руку от магнита. Нужно остановиться сейчас, пока не поздно, пока не наломал дров.
– Маша, доедай. Потом мультики, останешься на пару дней дома, чтобы никого не заразить…
Голос звучит тверже, чем нужно.
– Ура!
Топот босых ног, скольжение розовых носков по паркету, смех – и она убегает.
Мы одни.
Тишина наваливается тяжелой, давящей волной. Слышу свое дыхание и ее.
– Евгения, простите за то, что было наверху, – выкладываю кирпичик за кирпичиком, возвращая стену на место. – Это было неправильно.
Слово горчит на языке.
– Ничего не было. Вы просто поймали меня, чтобы я не упала.
Смотрю ей прямо в глаза. Она не отводит взгляд, упрямо вздергивает подбородок. Врет. Мы оба это знаем. Мы оба были там, оба чувствовали этот момент, вдыхали этот наэлектризованный, звенящий воздух между нами.
Но она дает мне выход – возможность сделать вид, что ничего не произошло.
– Да. Просто поймал.
– Мне нужно ехать. Работа.
Встаю слишком резко, стул скрипит по полу.
– Конечно.
На полпути к двери останавливаюсь сам не зная зачем:
– Вы можете остаться с Машей до вечера?
Зачем я спросил? Это ее работа, она и так должна остаться. Загвоздка только в том, что она ночь тут провела… Нужно будет ей заплатить за лишние часы. И за завтрак.
– Да, конечно.
Закрываю за собой дверь ванной, прислоняюсь затылком к дереву. Сердце колотится неровно, рвано, как после бега.
Что ты делаешь? Что, черт возьми, ты делаешь?
Но когда я думаю о ней – о ее медовых глазах с золотыми крапинками, о тонком бархатном голосе, о том, как она держит Машу, осторожно, как что-то драгоценное, как смеется, запрокидывая голову и морща нос, как хмурится, и между бровей появляется складочка, которую хочется разгладить пальцем, губами…
Что-то внутри становится теплее, светлее, живее…
И это пугает до чертиков, до мурашек по спине – потому что я разучился чувствовать, хотеть, надеяться. А если позволю себе надеяться хоть на секунду, а потом она уйдет, или я все испорчу, или мир снова рухнет, как три года назад…
Я не выдержу. Не во второй раз.
Включаю душ. Ледяную воду. Стою под ней, пока не немеет кожа, пока не стучат зубы, пока не возвращается контроль – холодный, жесткий, такой необходимый.
Пока не становлюсь снова тем, кем должен быть.
16 глава
Женя
Просыпаюсь от того, что горло горит. Как будто глотала наждачную бумагу. Или битое стекло. Или и то, и другое сразу.
Сглатываю – больно. Морщусь. Пытаюсь еще раз – еще больнее.
Нет. Нет-нет-нет. Только не сейчас.
Смотрю на потолок своей комнаты. Знакомая трещина в углу, похожая на молнию.
Голова – тяжелая. Как чугунная. Веки – как будто песком засыпаны. Тело ломит. Легкий озноб пробегает по коже, хотя под одеялом тепло. Слишком тепло.
За окном – солнце. Яркое, наглое, бьет сквозь тонкие шторы золотыми полосами. Который час? Хватаю телефон. Семь. Через час на работе быть. Маша еще не ходит в школу, и я с ней провожу целые дни.
Сажусь – голова кружится. Чуть-чуть. Терпимо. Встаю – ноги держат. Нормально.
Справлюсь.
В тумбочке – аптечка параноика. Так мама называла. «Женечка, ты как старушка, вечно с таблетками». Ну и что? Зато сейчас у меня есть все необходимые лекарства. Достаю противовирусное. Жаропонижающее на всякий случай. Леденцы для горла – мятные, ядреные, такие, что слезы на глаза наворачиваются.
Глотаю таблетки. Запиваю водой из чашки на тумбочке. Вода несвежая, со вчера стоит. Плевать.
Держись, Евгения. Ты справишься. Ты всегда справляешься.
Автобус качает мерно, убаюкивающе. За окном проплывают дома, деревья, остановки. Привычный маршрут. Двадцать минут – и на месте.
Сижу у окна. Повезло – место свободное было. В час пик это почти чудо.
Голова уже не такая чугунная. Легче. Таблетки начинают работать. Горло еще саднит, но терпимо – леденец помогает. Мятный холодок расползается по небу, и дышать становится проще.
Озноб отступил. Тело все еще помнит ломоту, но уже глухо, фоном. Не так остро.
Ничего. Переживу. Не впервой.
Смотрю в окно. Солнце бликует на стеклах проезжающих машин. Город просыпается, торопится, живет.
И я вместе с ним.
Маша встречает меня внизу – уже одетая, уже причесанная, уже с бантом в волосах. Криво завязанным, косым, но – сама. Гордая. Сияющая.
– Женя! Я сама! Смотри!
– Вижу, – улыбаюсь, и горло царапает даже от этого. – Красавица.
– Я уже не болею! Совсем-совсем! Можем гулять?
Щупаю ее лоб – прохладный. Нормальный. Никакого жара. Смотрю в глаза – ясные, блестящие, полные энергии. Вчерашняя вялость – как рукой сняло.
Дети. Болеют быстро, выздоравливают еще быстрее.
В отличие от взрослых.
– Можем. После завтрака и уроков.
– У-у-у…
– Маша.
– Ладно-о-о…
После завтрак для малышки. Овсянка с ягодами – для нее. Чай с медом и лимоном – для меня. Много меда. Очень много. Горло благодарно обволакивается теплом.
Маша болтает про сны, про единорогов, про замок из облаков. Я слушаю – киваю – улыбаюсь – и думаю о том, как странно устроена жизнь.
Вчера я стояла наверху. В его руках. На расстоянии вдоха от его губ…
А сегодня – кормлю его дочь овсянкой и делаю вид, что все нормально.
Все нормально?
Все нормально.
– Женя, а почему у тебя глаза красные?
Вздрагиваю. Маша смотрит на меня – внимательно, серьезно. Слишком серьезно для семи лет.
– Не выспалась.
– А почему голос хриплый?
– Много разговаривала вчера.
– С кем?
– С тобой.
Она хмурится. Не верит. Умная девочка. Слишком умная.
– Ты заболела?
– Нет.
Вранье царапает горло хуже ангины.
– Точно?
– Точно.
Маша смотрит на меня еще секунду. Потом – вздыхает. По-взрослому. Тяжело.
– Ладно. Но если заболеешь – я буду за тобой ухаживать. Как ты за мной.
Что-то теплое разливается в груди. Не от чая. От нее. От этой маленькой, серьезной, заботливой девочки, которая знает о потерях больше, чем должна знать в свои семь лет.
– Договорились.
Уроки. Математика, английский Маше даются легче, чем остальные, что меня сперва удивляет. Но потом я вспоминаю ее вечно серьезного и умного отца и все становится на места.
Маша сопит над тетрадью. Язык высунут от усердия – кончик торчит в уголке рта. Брови сведены. Карандаш зажат в кулачке, она выводит примеры на умножения
– Учись считать в голове.
– Умножать в голове сложно!
– Хм, ты представляй как расписываешь пример… Вот так, – я быстро расписала ей пример и несколько вариантов умножения и деления.
Она замирает. Смотрит на меня – с сомнением. Потом – закрывает глаза. Шевелит губами. Считает.
– Будет двадцать четыре?
– Умница.
Улыбка – широкая, счастливая. Ямочки на щеках. Когда она улыбается, она очень похожа на свою маму. Очень.
Не удивительно, что даже занятой сутками папа, все равно находит на нее время. Потому что любит и ее, и ее маму.
Фотографий у них много. Везде на них они счастливы. Катя – молодая, красивая, смеющаяся. Маша – крошечная, на руках. Влад – рядом. Другой. Светлый. Живой. Без этой тени в глазах, без вертикальной складки между бровей, без седины на висках.
Три года назад.
Целая жизнь назад…
После мы идем гулять в парк за домом – огромный, тихий. Клены роняют пожелтые листья. Воздух пахнет прелой листвой и даже чуть морозцом.
Маша бежит впереди – собирает каштаны, гладкие, коричневые, блестящие. Карманы уже оттопыриваются.
– Женя, смотри! Этот как сердечко!
– Красивый.
– Это тебе. Подарок.
Беру каштан. Теплый от ее ладошки. Глажу пальцем – гладкий, идеально гладкий, и правда, в форме сердечка.
– Спасибо.
Горло сжимается. Не от боли или першения. От чего-то другого.
Таблетки все еще работают. Голова все еще тяжелая, тело – ватное, но температуры вроде нет. Или есть? Не могу понять. Руки чуть дрожат – от озноба или от слабости?
Не важно. Потерплю. Я всегда терплю.
– Женя, а у тебя есть муж?
Вопрос – из ниоткуда. Как удар под дых.
– Н-нет.
– А жених?
– Тоже нет.
– Почему?
Почему. Хороший вопрос. Потому что последний раз я влюблялась три года назад – в человека, который оказался женатым. Он был не против, но против была я… Потому с тех пор я не подпускала к себе никого. Потому что боялась. Потому что не верила. Потому что проще одной.
Потому что…
– Не встретила пока.
– А папа тоже не встретил…
Замираю. Маша идет рядом – спокойно, как ни в чем не бывало. Подбирает очередной каштан. Разглядывает.
– Папа грустный, – говорит она. – Всегда грустный. Даже когда улыбается – глаза грустные. Ты замечала?
Замечала.
Конечно, замечала.
– Ему тяжело, – говорю осторожно. – Он очень любил твою маму.
– Я знаю. Он ее фотографию в кабинете держит. Разговаривает с ней иногда.
Сердце сжимается.
– Это нормально, Маша. Это значит, что он помнит. И значит, что он любит и тебя, и твою маму. Это очень хорошо же.
– Я тоже помню. Немножко. Она пахла цветами, такими… Красивыми, маленькими… И пела мне песенки. Про зайчика.
Голос у нее ровный. Спокойный.
– Она бы тобой гордилась, – говорю. И голос все-таки дрожит. – Ты замечательная девочка.
Маша поднимает глаза. Смотрит на меня – долго, серьезно. Потом – улыбается. Тихо. Светло.
– Ты тоже замечательная, Женя.
Вечер подкрадывается незаметно. Мы читаем на диване – Маша под боком, теплая и уютная. Книжка про девочку Элли и Тотошку, волшебную страну за ураганом.
Мой голос садится все ниже, все хриплее. Горло саднит, несмотря на леденцы и чай. Таблетки отпускают – медленно, постепенно, и озноб возвращается, едва заметный, но настойчивый. Ничего, еще немного – доработать и домой. Горячий душ, теплая постель, литр чая…
Звук ключа в замке. Маша вскидывается:
– Папа!
Сердце дергается – глупо, по-детски, как у школьницы при виде старшеклассника. Прекрати, Евгения. Тебе не шестнадцать, ты взрослая женщина.
Дверь открывается. Он входит – и в комнате становится теснее. Не физически, как-то иначе. Воздух сгущается, электризуется. Темное пальто, темный костюм, белая рубашка без галстука. Верхняя пуговица расстегнута, волосы чуть растрепаны ветром, однодневная щетина.
Красивый.
Маша бросается к нему, он подхватывает ее на руки. Прижимает к себе, утыкается носом в макушку, закрывает глаза на секунду, и я вижу, как разглаживаются морщины у его глаз, как уходит напряжение из плеч. Вот оно – то, ради чего он живет. Единственное, что держит его на плаву.
– Как день? – спрашивает он, и голос мягкий, теплый, совсем другой, чем тот, которым он разговаривает со мной.
– Отлично! Мы гуляли! И учились! И читали книжку! Женя мне каштан подарила!
– Может, ты ей?
– Ну да, я ей! Но она мне тоже!
Он смеется. Смех меняет его лицо, делает моложе, живее. На секунду я вижу того человека с фотографий – светлого, счастливого – и что-то внутри сжимается больно и тоскливо.
Он опускает Машу на пол, поднимает глаза и смотрит на меня. Прямо, в упор. Взгляд тяжелый, темный, нечитаемый.
– Евгения.
– Добрый вечер, Владислав Андреевич.
Голос слишком хриплый. Он хмурится:
– Вы в порядке?
– Да. Немного горло болит.
– Маша вас заразила? Если вы…
– Нет, все хорошо.
Вранье, очевидное и прозрачное. Он знает, я знаю, что он знает. Но он не спорит – просто смотрит секунду-другую и отводит взгляд.
– Маша, наверх. Умываться и готовиться ко сну.
– Но па-а-апа…
– Маша.
Она надувает губы, но подчиняется. Топает вверх по лестнице, бурча что-то про несправедливость и «другие дети до десяти не спят».
Мы остаемся одни. Я стою у дивана, он – в дверях. Между нами три метра пространства, журнальный столик с книжкой, и целая пропасть невысказанного.
– Евгения, у меня к вам просьба, – голос деловой, ровный. Работодатель говорит с работником. – В эту пятницу корпоративное мероприятие, юбилей компании. Я буду занят около суток…
Он замолкает, потирает переносицу.
– Мне нужна няня для Маши. На весь вечер, возможно, на ночь.
– Конечно, я могу остаться.
– Это не все.
Он смотрит на меня – и что-то в его взгляде меняется. Что-то неуловимое.
– Мне нужно, чтобы вы поехали со мной. С нами. С Машей. Праздник в загородном ресторане. Маша поедет со мной, и мне нужен человек, который будет с ней, пока я буду занят.
– Это рабочее мероприятие?
– Да. Партнеры, клиенты. Официальный прием в пятницу вечером, после переговоры в субботу.
– Мне нужно будет присутствовать на приеме?
Он молчит секунду.
– Да.
Голова кружится – то ли от болезни, то ли от его слов.
– Владислав Андреевич, я не… это не входит в мои обязанности. Я няня. Я не умею на приемах, у меня нет одежды для…
– Все расходы за мой счет, – голос ровный, бесстрастный, будто он говорит о погоде. – Наряд, обувь, прическа, что там еще нужно женщинам. Все покрою полностью.
Я смотрю на него и не могу подобрать слова. Официальный прием. Люди в смокингах и вечерних платьях. Шампанское в хрустальных бокалах. Светские разговоры ни о чем…
– Я не знаю…
– Евгения.
Он делает шаг вперед.
– Мне нужен кто-то, кому я могу доверить Машу в незнакомом месте, среди чужих людей. Кто-то, с кем ей будет спокойно.
Пауза.
– Вы единственный человек, которому я доверяю.
Слова – как удар под дых. Он доверяет мне. Мне.
– Я подумаю, – голос срывается. Сглатываю – больно, очень больно.
– Мне нужен ответ сейчас.
– Хорошо… Хорошо, конечно…
Он кивает, разворачивается к лестнице.
– Владислав Андреевич.
Останавливается, не оборачивается.
– Почему я?
Долгая, звенящая тишина. Он поворачивает голову – в профиль. Линия челюсти, острый кадык, напряженная шея.
– Потому что Маша вам тоже доверяет. Спокойной ночи, Евгения. Хорошей дороги.
И уходит.
