Текст книги "Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)"
Автор книги: Tommy Glub
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
– Я не хочу заканчивать этот вечер, – говорит, и голос ровный, но я слышу за этой ровностью усилие, которое ему нужно, чтобы держаться. – Если ты не против. Просто посидим. Поговорим. Я не буду… Я не стану делать ничего, что тебе не захочется. Мне просто…
Он замолкает, проводит ладонью по лицу, этот жест такой человеческий, такой беспомощный, и он ломает что-то внутри меня. Ту последнюю тонкую стенку, за которой я пряталась весь этот вечер.
– Мне просто не хочется, чтобы ты уходила, – заканчивает он тихо. – Не сегодня.
Я стою в проеме между гостиной и коридором и понимаю, что это тот самый момент, когда нужно выбирать. Уйти – это правильно, безопасно, разумно.
Но…
Я не хочу уходить. Не хочу вызывать такси, ехать через ночной город в нашу квартиру, и уходить от вопросов мамы, ложиться в холодную кровать и смотреть в потолок, вспоминая его голос, его руки, его взгляд, его «останься». Не хочу притворяться, что мне все равно. Не хочу играть в женщину, у которой кто-то есть, когда единственный человек, которого я хочу, стоит передо мной и просит меня не уходить.
– Просто посидим? – спрашиваю, и голос тише, чем я рассчитывала.
– Просто посидим, – повторяет он. И добавляет, чуть помедлив: – Обещаю.
Я знаю, что это обещание невозможно сдержать. Знаю, что он знает. Знаю, что мы оба это понимаем и все равно делаем вид, что верим…
– Хорошо, – говорю.
Он выдыхает, и по его лицу проходит что-то – облегчение, благодарность, страх, все вместе, все одновременно, – и он кивает, отступает, давая мне сесть обратно, и идет к дивану, и берет мой бокал, и подливает вина. Все его движения чуть более торопливые, чем обычно, чуть менее выверенные, будто он боится, что я передумаю, пока он наливает вина.
Я снимаю туфли. Сама не знаю, зачем, но снимаю – ставлю их аккуратно у дивана, и босые ноги на теплом паркете ощущаются как заземление, из мыслей в реальность.
Сажусь обратно на диван. На то же место, с того же края. Подбираю ноги под себя, кутаюсь в плед, который он протягивает мне молча, не спрашивая, нужен ли.
Он садится со своей стороны.
И мы начинаем разговаривать.
Не о нас. Не о том, что между нами, хотя, наверное, следовало бы и о нас…. О другом – о книгах, которые читали в детстве, о фильмах, которые пересматривали по десять раз, о местах, где хотели бы побывать. Он рассказывает, как в двадцать лет поехал автостопом в другой город, потому что поспорил с другом, и как заночевал на заправке, завернувшись в куртку, и ел холодные сосиски из вакуумной упаковки. Я рассказываю, как в пятнадцать лет мечтала стать художницей и расписала стену в своей комнате акварелью, а мама пришла с работы и чуть не упала в обморок.
Он смеется, и его смех заполняет комнату теплом, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь, глядя на него, и не отвожу взгляд, и мне не хочется отводить…
– Ты до сих пор рисуешь? – спрашивает.
– Иногда. Для себя. Ерунду всякую – цветы, закаты, Машу однажды нарисовала, когда она заснула на диване с книжкой.
– Покажешь?
– Может быть. Когда-нибудь.
– Когда-нибудь, – повторяет он, кивая.
Время перестает существовать. Я не смотрю на часы, не проверяю телефон, не думаю о завтрашнем дне, о садике, о маме, которая, наверное, уже легла спать и даже не заметит, что меня нет.
Так хорошо, что становится страшно, потому что к хорошему привыкаешь быстро, а теряешь его еще быстрее…
Он рассказывает про Катю – осторожно, как о человеке, который был важен и которого больше нет. Про то, как они познакомились в университете, как он сделал ей предложение на третьем курсе и все крутили пальцем у виска, потому что “какая свадьба в двадцать два года”. Про то, как родилась Маша и он впервые в жизни заплакал от счастья. Про то, как ему было больно и как до сих пор болит…
Я слушаю. Не комментирую, не утешаю, не говорю «мне жаль» – потому что ему не нужны мои слова. Ему нужно, чтобы кто-то услышал. Просто выслушал.
– Я думал, что после Кати я больше не смогу, – говорит тихо. – Не захочу. Решил, что часть меня умерла вместе с ней и так тому и быть. Удобная мысль, кстати. Очень удобная. Позволяет не рисковать, не открываться, не подпускать никого. Жить в своем мире, где все под контролем.
Он поворачивает голову и смотрит на меня, и расстояние между нами – эта дурацкая подушка – кажется невыносимым.
– А потом контроль дал сбой, – говорит, и уголки его губ дрогнули. – Серьезный такой сбой. С карими глазами и привычкой спорить.
Я чувствую, как щеки заливает теплом, и прячу лицо в бокале, делая глоток.
– Я не спорю, – бормочу. – Почему-то только с тобой я позволяю… Себе больше… И вообще! Я аргументирую.
– Именно это я и имел в виду.
Мы смотрим друг на друга, в его глазах – то, что я видела тогда, когда он задувал свечи на торте. То, что я боюсь назвать вслух, потому что если назову – оно станет реальным, и тогда мне придется что-то с этим делать, а я не знаю, что….
– Уже поздно, – говорю, и сама слышу, как неубедительно это звучит. Третий раз за вечер.
– Да, – соглашается он. И не двигается.
Молчим. Свечи потрескивают. Снег за окном стал падать сильнее, и город за стеклом размывается, теряет четкость, превращается в акварельное пятно из огней и теней.
– Можешь расположиться в комнате, где ты всегда оставалась, – спрашивает он после паузы, и голос ровный, спокойный, и в нем нет ничего, кроме заботы. – Утром тебя Андрей отвезет.
Разумно. Логично. Безопасно.
И я знаю, что он говорит это искренне. И что одновременно он думает совсем о другом, и я думаю о том же, и мы оба делаем вид, что ничего не замечаем…
Вероятно, он боится меня обидеть…
Но… чего боюсь я?..
– Хорошо, – отвечаю. – Спасибо.
Он кивает, поднимается. Уходит и через минуту возвращается с полотенцем, футболкой, которая будет мне велика, и зубной щеткой в упаковке.
– Футболка чистая, – зачем-то уточняет, и мне кажется, что его уши чуть краснеют, хотя в полумраке сложно разобрать.
– Спасибо, – беру вещи, прижимаю к груди. Его футболка пахнет порошком и чем-то его, еле уловимым, и я вдыхаю этот запах и тут же ругаю себя за это.
Мы поднимаемся наверх.
– Спокойной ночи, – говорю.
– Спокойной ночи, Женя.
Он не уходит. Стоит, смотрит, в его глазах что-то происходит – борьба, решение, и словно у него сейчас внутри происходит настоящий спор внутри него. Потом поднимает руку – медленно, давая мне время отстраниться – и убирает прядь волос с моего лица. Пальцы едва касаются виска, скулы, мочки уха, и от этого прикосновения по всему телу проходит волна тепла, такая сильная, что я невольно закрываю глаза.
Когда открываю – он уже отступил.
– Спасибо, что осталась, – говорит тихо. И уходит.
Я закрываю дверь в комнату, прислоняюсь к ней спиной и несколько минут просто стою, прижимая его футболку к лицу, и дышу, и не могу остановиться, и не хочу останавливаться.
За стеной – тишина. Его шаги удалились вглубь квартиры, дверь его спальни закрылась, и теперь нас разделяют стены, коридор, все правила, которые мы установили, все границы, которые провели…
Переодеваюсь. Его футболка доходит мне до середины бедра, хлопок мягкий, невесомый на коже. Ложусь в кровать. Простыни прохладные, подушка пахнет лавандой.
Закрываю глаза.
И думаю о том, что он сейчас лежит в своей кровати, через две стены от меня, и думает обо мне. Я знаю это так же точно, как знаю, что утром взойдет солнце. Чувствую это кожей, затылком, кончиками пальцев, которые все еще помнят тепло его ладони…
Просто посидим, сказал он.
И сдержал свое обещание. Не прикоснулся, не попытался сблизиться, не перешел черту. Только прядь убрал с лица – и от этого единственного, целомудренного прикосновения я сейчас лежу в темноте и не могу уснуть, и сердце бьется так, что наверное слышно через стену…
Господи.
Я в такой беде…
34 глава
Не могу уснуть.
Ворочаюсь с боку на бок, сбиваю простыню, поправляю подушку, снова ворочаюсь. Лунный свет падает косой полосой через незашторенное окно, и снежинки за стеклом кружатся медленно, лениво, будто им некуда торопиться. А я лежу и смотрю на них, и слушаю тишину чужой квартиры, и эта тишина оглушает громче любого шума…
Его футболка на мне. Хлопок, растянутый по вороту, соскальзывает с одного плеча, и я машинально поправляю его и тут же понимаю, что это бессмысленно, потому что меня никто не видит, и можно не поправлять, и можно вообще снять, но я не снимаю, потому что в этой футболке я чувствую себя так, будто он рядом.
Это ужасно. Это глупо. Мне двадцать три года, я взрослая женщина, я сама установила правила, сама провела границы, сама придумала несуществующего мужчину, чтобы защититься, и вот я лежу в его гостевой комнате, в его футболке, и задыхаюсь от его запаха на ткани…
Сажусь на кровати. Откидываю одеяло. Босые ноги касаются прохладного пола, и это немного отрезвляет.
Воды. Мне нужно попить воды. Просто выйти на кухню, налить стакан воды, вернуться, лечь, закрыть глаза и уснуть.
Простой план. Выполнимый. Ничего сложного.
Открываю дверь осторожно, стараясь не скрипнуть лишний раз. Коридор залит лунным светом из большого окна, и паркет под ногами теплый. Иду по коридору мимо закрытых дверей – Машина комната, кабинет, ванная, и в самом конце, за поворотом – его спальня. Дверь прикрыта, но не закрыта до конца, и в щели нет света. Спит. Наверное, он спит.
Прохожу мимо, не замедляя шага, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле, хотя я всего лишь иду за водой, всего лишь за водой, ничего больше.
Кухня в лунном свете выглядит незнакомо – мягкие тени, серебристые блики на столешнице, темный силуэт кофемашины. Достаю стакан, открываю кран, наливаю воду. Пью медленно, глоток за глотком, и смотрю в окно, и снег все идет, и город внизу притих, усыпанный белым снегом.
– Тоже не спится?
Я не вздрагиваю. Не роняю стакан. Не оборачиваюсь. Просто замираю с водой у губ и закрываю глаза на секунду, потому что его голос за спиной, хриплый от бессонницы, тихий в ночной тишине, делает с моим телом что-то, от чего слабеют колени.
Медленно ставлю стакан на столешницу. Оборачиваюсь.
Он стоит в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Темные домашние штаны, белая футболка, волосы растрепаны, будто он тоже лежал и ворочался, и не мог уснуть, и встал.
Босой, как и я.
– За водой вышла, – говорю, голос звучит надломлено в тишине ночной кухни. – После вина чуть сушит.
Он кивает. Не двигается. Смотрит на меня, в лунном свете его глаза кажутся темнее обычного, почти черными, и я не могу разобрать его выражение, но мне не нужно разбирать, потому что я чувствую его взгляд всем телом, каждым сантиметром открытой кожи – голыми ногами, плечом, выглядывающим из слишком большого ворота его футболки, шеей, ключицами…
– Я тебя разбудила? – спрашиваю. – Извини, я старалась тихо.
– Я не спал.
Вот как. Простые, ничего не значащие слова, и одновременно они значат все, потому что если он не спал, значит, лежал в своей кровати через две стены от меня и думал о том же, о чем думала я, и от этого знания у меня пересыхает во рту, хотя я только что пила воду…
– Кофе? – спрашивает, отлипая от дверного косяка и заходя на кухню. – Или чай? Или что-нибудь покрепче?
– В три часа ночи?
– Я решил, что в день рождения правила не действуют.
– Твой день рождения закончился три часа назад.
– Эх, я растерял все волшебство и мне теперь грешить и пить кофе в три ночи.
Я тихо выдыхаю через нос, и это почти смех, и он тоже почти улыбается, и между нами снова это – легкость, теплая и опасная, та самая, которая весь вечер заставляла меня забывать, почему я должна держать дистанцию.
– Чай, – говорю. – Если несложно.
Он включает чайник. Достает две кружки, пакетики, ставит все на стол. Я сажусь на высокий барный стул у кухонного островка, подбираю босые ноги на перекладину и кутаюсь в его футболку, натягивая подол на колени. Он замечает это движение, задерживает взгляд на моих руках, сжимающих ткань, на коленях, обтянутых хлопком, и тут же отворачивается, и я вижу, как дернулся кадык на его горле.
Чайник закипает с тихим щелчком. Он заливает кипяток, пар поднимается между нами, мягкий и белый, запах мяты наполняет кухню.
Мы сидим друг напротив друга, разделенные столешницей, пьем чай в три часа ночи, и молчим, и это молчание совсем не такое, как те, что были раньше – не неловкое, не напряженное. Как будто мы делаем это каждую ночь. Как будто это наша кухня, наш ритуал и наша совместная жизнь…
– Маша даже не шелохнулась, – говорит он, кивая куда-то в сторону. – Я заглянул. Спит, обнявшись с медведем.
– Она всегда так спит. Раскидается по всей кровати, одеяло на полу, подушка неизвестно где…
Он смотрит на меня, и в его взгляде я вижу удивление.
– Ты знаешь, как она спит…
– Конечно. Я укладывала ее… И даже ночевала когда она болела… Несколько месяцев…
Он опускает взгляд в кружку. Крутит ее в пальцах, и я вижу, как напряглись его руки – вены на тыльной стороне ладоней проступили четче, костяшки побелели.
– Женя, – говорит, не поднимая глаз. – Я должен тебе кое-что сказать.
Внутри все холодеет. Я не знаю, чего жду – признания, извинения, очередного «прости»… Но каждый вариант одинаково страшен, потому что каждый из них заставит меня что-то почувствовать, а я и так чувствую слишком много.
– Не нужно, – качаю головой. – Мы договорились – не портить вечер.
– Вечер закончился. Ты сама сказала.
– Влад…
– Тогда, три месяца назад, – он перебивает мягко, но твердо, и поднимает глаза, и я вижу в них то, от чего хочется зажмуриться. – Я выгнал тебя не потому что злился. Не потому что жалел о том, что между нами произошло. Не потому что ты сделала что-то не так.
Молчу. Пальцы сжимают горячую кружку, и жар обжигает ладони, но я не отпускаю, потому что мне нужно что-то чувствовать кроме его голоса.
– Я испугался, – говорит он, и это слово звучит так, будто ему больно его произносить. – Испугался того, что чувствую. Испугался, что подпускаю тебя слишком близко, и не смогу потом без тебя, и это... Это невыносимо. Потому что я уже терял. И не хотел снова.
Горло сжимается. Я отставляю кружку, потому что руки начинают дрожать, и это невозможно скрыть.
– Ты терял Катю, – говорю тихо. – Это другое. Я ведь не умирала, Влад. Ты сам меня попытался убрать из своей жизни…
– Знаю, – он кивает. Я слышу столько тяжести, что хочется протянуть руку и коснуться его, просто чтобы ему стало легче. – Знаю. Это было подло и жестоко, и тебе от этих слов не легче, и мне нет оправданий. Но я хочу, чтобы ты знала – не было ни дня, когда бы я не жалел.
– Что?
– Ни одного дня не прошло, когда бы я не жалел об этом.
Тишина. Чайник остывает с тихими щелчками. Снег за окном…
– Зачем ты мне это говоришь? – спрашиваю, у меня сиплый голос, потому я говорю почти шепотом. – Сейчас. В три часа ночи. Что ты хочешь, чтобы я с этим сделала?
Он долго молчит. Потом встает, обходит столешницу и останавливается рядом со мной. Не вплотную – в полушаге. Я сижу на высоком стуле, мои глаза оказываются почти на уровне его подбородка. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо, и от этого ракурса он кажется еще выше, еще ближе, еще невозможнее…
– Я хочу, чтобы ты знала правду, – говорит негромко. – Всю. До конца. Чтобы потом, когда ты примешь решение – остаться или уйти – ты принимала его, зная все…
– Какое решение, Влад? Я няня. Я работаю на тебя. Между нами ничего нет и не может быть, мы это обсуждали.
– Мы это не обсуждали. Мы никогда не обсуждали наши возможные отношения. У тебя правда кто-то есть?
Вопрос, который я ждала. Вопрос, от которого бегала. Он задает его тихо, без нажима, и в его голосе нет ревности, нет злости, есть только необходимость знать, и я понимаю, что вот сейчас, в эту секунду, решается что-то важное.
Я могу соврать. Снова. Сказать «да», и он отступит, и мы вернемся к нашим ролям – работодатель и няня, два взрослых человека, держащих дистанцию. Безопасно. Правильно.
Мертво.
Или я могу сказать правду.
Молчу слишком долго, и он понимает. Конечно, понимает. Он читает мое молчание, меня всю, как открытую книгу, и я вижу, как меняется его лицо – проходит тень, потом удивление, потом что-то яркое и горячее, что он немедленно пытается погасить, но не успевает.
– Нет, – говорю наконец – Никого нет. Я соврала.
Он не двигается. Стоит и смотрит, и я вижу, как поднимается и опускается его грудь – чаще, чем минуту назад, и жилка на виске бьется быстро, так быстро…
– Зачем?
– Ты знаешь, зачем.
Он знает. Я вижу, что знает. Потому что он сделал бы то же самое на моем месте – закрылся, выставил щит, спрятался за ложью, лишь бы не подставляться снова…
– Женя, – мое имя звучит так, будто он произносит его впервые. Будто пробует на вкус, будто боится, что оно рассыплется, если сказать громче…
– Мне нужно было защититься, – продолжаю, и голос начинает дрожать, и я ненавижу эту дрожь, но не могу ее остановить. – От тебя. Потому что в прошлый раз я не защитилась, и ты... Ты знаешь, что было… И мне было больно.
Он делает шаг ближе. Полшага. Расстояние между нами сокращается до ладони, и я чувствую тепло его тела, и запах его кожи – не парфюм, не средство для стирки, а именно его запах, теплый, живой, мучительно знакомый. Тот самый, который я вдыхала с ткани его футболки полчаса назад в темноте гостевой комнаты…
– Я знаю, – говорит тихо. – И у меня нет права просить тебя снова мне доверять.
– Нет, – соглашаюсь. – Нет права.
Он протягивает руку, и я думаю, что он коснется моего лица, как тогда, у двери гостевой, но он останавливается на полпути. Рука зависает в воздухе между нами, и я вижу, как его пальцы едва заметно подрагивают. Он ждет. Не моего разрешения – моего движения. Моего выбора.
И я делаю этот выбор.
Медленно, до дрожи медленно, я протягиваю руку и кончиками пальцев касаюсь его ладони.
Едва-едва.
Только теперь между нами нет стола, нет Маши, которая может ворваться в любой неудобный момент, нет свечей, вина и удобных оправданий…
Только мы.
Его пальцы смыкаются вокруг моих.
Он подносит мою руку к своему лицу, прижимает внутреннюю сторону запястья к своей щеке.
Горячая кожа. Легкая, колючая щетина под подушечками пальцев.
От этого простого ощущения воздух вышибает из легких, а внизу живота рождается тяжелая, сладкая судорога.
– Влад… – выдыхаю я, голос дрожит, как натянутая струна.
Он замирает, прижавшись щекой к моей ладони, закрывает глаза и просто дышит – неровно, горячо, обжигая мне кожу запястья.
Несколько бесконечных секунд проходит вот так.
Потом открывает глаза.
Смотрит сверху вниз – и в этом взгляде нет прежнего звериного голода.
Есть что-то огромное, тихое, почти пугающее своей глубиной. От этого взгляда хочется одновременно плакать и сойти с ума.
Он наклоняется.
Так медленно, что я успеваю разглядеть каждую мелочь: морщинку между бровями, тонкий шрам над бровью, которого раньше не замечала.
Успеваю почувствовать его дыхание на своих губах – теплое, с привкусом мяты и жар его желания…
Успеваю подумать, что надо оттолкнуть, сказать «нет», вспомнить про все границы и правила…
Не отталкиваю…
Его губы касаются моих почти невесомо.
Не поцелуй даже – дыхание к дыханию, кожа к коже.
Он замирает, давая мне последнюю секунду на побег.
Я не бегу.
Поддаюсь вперед – всего на миллиметр – и наши губы наконец находят друг друга.
Это не тот жадный, рваный поцелуй у двери. Это медленно тлеющий пожар…
Нежный до боли.
Такой нежный, что слезы подступают к глазам, а соски болезненно твердеют под тонкой тканью футболки. Он ловит мою нижнюю губу своими губами – мягко прихватывает, отпускает, снова прихватывает, играет с ней медленно, лениво, мучительно.
От каждого такого движения по позвоночнику прокатывается горячая волна, пальцы ног поджимаются, а между бедер становится жарко и невыносимо.
Большой палец гладит скулу, будто я самая драгоценная вещь на свете.
Другая рука опускается на мое колено, скользит выше по бедру – сквозь хлопок футболки я чувствую жар его пальцев, и все тело отзывается сладкой дрожью.
Мои ладони сами находят его грудь.
Под ними – бешеный, неуправляемый стук сердца.
Этот человек, который одним взглядом заставляет дрожать партнеров, врагов и целые компании, сейчас дрожит под моими пальцами…
Он углубляет поцелуй – язык касается моих губ, мягко спрашивает разрешения.
Я приоткрываю рот, впуская его, и мир сужается до вкуса мяты, жара его дыхания и его запаха кожи…
Его пальцы зарываются в мои волосы – не тянут, а перебирают пряди, пропускают сквозь пальцы, ласкают кожу головы так интимно, что из горла вырывается тихий, почти жалобный звук.
Он отстраняется на сантиметр.
Глаза темные, расширенные, блестящие в лунном свете.
– Все нормально? – шепчет, в голосе – безумный страх сломать меня одним неверным движением…
Вместо ответа я тяну его за ворот футболки обратно к себе.
Он выдыхает мне прямо в губы – длинно, с дрожью облегчения – и целует снова, уже смелее, уже глубже, но все так же невыносимо нежно.
Время тает.
Мы целуемся, пока не начинает кружиться голова от нехватки воздуха.
Его рука скользит под футболку, ложится на голую поясницу. Мои пальцы зарываются в его волосы, сжимают, тянут чуть сильнее – и он тихо стонет мне в рот, от этого звука все внутри сжимается в сладкой истоме.
Он отрывается первым.
Прижимается лбом к моему лбу.
Дышим несколько секунд судорожно, разделяя один воздух на двоих.
Его руки дрожат на моей тали.
– Женя… – выдыхает мое имя.
– Тише, – шепчу я. – Не нужно… Ничего не нужно говорить…
Его большой палец рисует медленные, гипнотические круги на моей пояснице.
Я откидываю голову назад – и он тут же целует открывшуюся шею.
Долго. Влажно. Медленно.
Находит то место за ухом, от которого ноги подкашиваются, и я цепляюсь за его плечи, чтобы не упасть.
Он опускается ниже – целует ключицы, ложбинку между ними, край футболки.
А потом мягко, но уверенно тянет ткань вверх.
Я поднимаю руки – и футболка улетает куда-то в сторону. Его ладони ложатся на мою обнаженную спину.
Он притягивает меня к себе, и наши тела наконец соприкасаются – кожа к коже, до невозможного становится хорошо…
Я чувствую, как его твердое возбуждение упирается в низ моего живота и от этого ощущения у меня подгибаются колени.
Он подхватывает меня под бедра, легко поднимает и усаживает на столешницу. Холодный камень обжигает ягодицы – контраст с его горячим телом невыносимо сладкий. Я обхватываю его бедрами, притягиваю ближе.
Его руки скользят по моим бокам, по ребрам, обводят грудь – не сжимают, а словно запоминают каждый изгиб, каждую ложбинку…
Я не помню даже как он расправился с моими трусиками. Но помню миг, когда мы оба замерли от долгожданной близости… Когда мир рассыпался на части перед глазами, и в момент все стало неважным…
Он целует меня снова – глубоко, медленно, покачивая бедрами в том же неторопливом ритме. Я выгибаюсь ему навстречу, прижимаюсь грудью к его груди, шепчу его имя прямо в губы – и он отвечает низким, хриплым стоном, который я ощущаю всем телом…
Мы движемся вместе – медленно, плавно, будто танцуем под не слышимую музыку. Только нарастающее, почти невыносимое напряжение, только жар, только дрожь, только его дыхание у моей шеи и мои пальцы, впивающиеся в его спину.
И когда волна наконец накрывает нас обоих – она приходит не взрывом, а долгим, тягучим, сладким стоном, который рождается где-то глубоко внутри и растекается по всему телу невероятной лавой.
Мы замираем.
Лоб ко лбу.
Сердце в сердце…
Кажется, что весь мир только что родился заново – ровно в тот момент, когда он прошептал мое имя, а я ответила ему всем своим естеством…
