Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)

Текст добавлен: 1 мая 2026, 07:00

Текст книги "Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)"

Автор книги: Tommy Glub

Жанры:

Эротика и секс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Назад к карточке книги

3 глава

Спустя три дня.

– Евгения… Когда вы можете приступить?

Несколько секунд я просто стою и смотрю на него.

Он что, серьезно? Тот самый человек, который минуту назад фактически назвал меня толстой – теперь спрашивает, когда я могу приступить?

Маша по-прежнему обнимает мои ноги, и я чувствую тепло ее маленьких ладошек сквозь ткань брюк. Она смотрит на отца снизу вверх с таким торжеством, будто только что выиграла войну.

В каком-то смысле – так и есть.

– Завтра, – говорю я, и мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую. – Я могу приступить завтра.

Ермаков чуть приподнимает бровь. Кажется, он ожидал, что я начну торговаться или возьму время на раздумья. Но чего тут думать? У меня нет работы уже полгода, сбережения тают, а мама все чаще намекает, что «может, вернешься в садик, Женечка, там хотя бы стабильность».

Нет уж. Только не обратно в садик.

– Хорошо, – Ермаков кивает и делает жест в сторону дивана. – Тогда обсудим условия. Присаживайтесь.

Я пытаюсь сделать шаг, но Маша не отпускает.

– Маша, – его голос становится строже, – отпусти Евгению. Нам нужно поговорить.

– Не-а, – она мотает головой, и ее хвостики смешно подпрыгивают. – Вдруг ты ее прогонишь и передумаешь.

– Я не передумаю.

– Точно-точно?

– Точно.

Маша с подозрением щурится на отца, но все-таки разжимает руки. Правда, отходит недалеко – плюхается на диван рядом со мной, так близко, что иногда я чувствую ее ручку.

Ермаков опускается в кресло напротив. Андрей Викторович бесшумно появляется рядом с планшетом наготове – видимо, собирается что-то записывать.

– Итак, – Ермаков откидывается на спинку кресла и складывает руки, – проживание. Я не требую, чтобы вы жили здесь постоянно.

Я моргаю. В объявлении это не уточнялось, и я, честно говоря, готовилась к худшему.

– Однако, – продолжает он, – вы должны понимать, что Маша требует много внимания. Очень много.

– Неправда! – возмущенно пищит Маша рядом со мной. – Я вообще не требую! Я очень хорошая и не доставлю тебе проблем…

Ермаков бросает на дочь взгляд, в котором мешаются раздражение и что-то похожее на нежность.

– Маша, помолчи.

– Но па-а-ап...

– Маша.

Она надувает щеки, но замолкает. Я чувствую, как она сердито сопит мне в плечо.

– Ваш рабочий день, – Ермаков снова переводит взгляд на меня, – будет зависеть от моего расписания и Машиных занятий. Школа, кружки, репетиторы. Если вы освобождаетесь после девяти вечера, я организую машину до вашего дома. Это будет либо Андрей, либо мой водитель.

Машину. До дома. Он говорит об этом так буднично, будто речь идет о вызове такси, а не о личном водителе.

– Хорошо, – киваю я, стараясь не выдать своего удивления.

– Бывают ситуации, – продолжает он, – когда мне приходится задерживаться. Деловые ужины, мероприятия, командировки. В таких случаях – или если предстоит какой-то праздник – вам придется оставаться дольше. Для этого есть гостевая спальня.

Гостевая спальня. В квартире, которая занимает целый этаж. Разумеется, у них есть гостевая спальня. Наверное, даже не одна.

– Это не проблема, – говорю я.

Маша рядом со мной тихонько хихикает и шепчет:

– Там кровать огромная. И телевизор на стене. И ванна с пузырьками.

Ермаков бросает на нее предупреждающий взгляд, но ничего не говорит.

– У вас будут выходные, но скорее всего, плавающие. Либо если вам нужно, говорите, мы договоримся. Я не люблю лишних людей рядом с дочерью и у себя дома, потому няня у нас всегда одна. Что касается обязанностей, – он чуть подается вперед, – у нас есть повар и приходящие уборщицы. Так что готовить и убирать – не ваша основная задача.

У них есть повар. Конечно у них есть повар. Почему бы и нет.

– Однако, – его голос становится жестче, – я хочу, чтобы вы понимали: няня должна уметь все. Если повар заболеет – вы накормите Машу. Если уборщица не придет – вы справитесь. Если понадобится – постираете, погладите, почините порванную куклу. Вы должны быть готовы ко всему.

Я едва сдерживаю усмешку.

Он думает, это сложно? Он вообще представляет, что такое работать в детском саду? Двадцать пять детей, одна нянечка на больничном, вторая опаздывает, повариха ругается, что каша пригорела, а у Пашки и Виточки температура и надо срочно звонить родителям, потому что они плачут и этот плач подхватывают остальные… Вместе с возможными вирусами…

– Это не проблема, – повторяю спокойно.

Ермаков смотрит на меня долгим изучающим взглядом. Пытается понять, блефую я или нет. Видимо, решает, что нет, потому что едва заметно кивает.

– Хорошо. Андрей Викторович пришлет вам договор на почту сегодня вечером. Ознакомьтесь, подпишите, завтра привезете. – Он делает паузу. – Есть вопросы?

Вопросов у меня миллион. Какой у Маши распорядок дня? Есть ли аллергии? Что она любит, чего боится, с кем дружит? Как давно умерла ее мама и как семья справляется с потерей?

Но это все можно выяснить потом.

Сейчас меня волнует другое.

– Не вопрос, – говорю медленно. – Пожелание.

Брови Ермакова чуть приподнимаются.

– Пожелание?

– Да.

Маша рядом со мной притихла. Даже Андрей Викторович перестал печатать что-то в планшете и смотрит на меня с любопытством.

Я делаю глубокий вдох.

«Не лезь, – говорит голос в моей голове, подозрительно похожий на голос Валентины Сергеевны. – Не твое дело».

Но это теперь мое дело. Я буду заботиться об этом ребенке. И я не позволю, чтобы кто-то причинял ей боль.

– Я хочу, чтобы вы уволили Валентину Сергеевну. Если еще не уволили, конечно.

Пауза.

Ермаков смотрит на меня без выражения.

– Валентину Сергеевну, – повторяет он ровно. – Вы имеете в виду предыдущую няню?

– Да.

– Она уже не работает на меня. С того дня, когда потеряла Машу.

О. Ну... хорошо. Но этого недостаточно.

– Я имею в виду – без рекомендаций.

Теперь в его взгляде появляется что-то новое. Интерес? Раздражение? Сложно сказать.

– Почему?

Маша дергает меня за рукав и шепчет:

– Женя, не надо…

Но я качаю головой.

– Потому что няня, которая говорит о маме Маши так, как я слышала, не может заниматься детьми. Никакими детьми. Никогда.

4 глава

Слова повисают в воздухе.

Ермаков молчит. Его лицо по-прежнему непроницаемо, но я замечаю, как чуть дрогнула мышца на скуле. Как сузились глаза. Как пальцы, лежавшие на подлокотнике, медленно сжались в кулак.

Андрей Викторович застыл с планшетом в руках, явно не зная, записывать это или делать вид, что ничего не слышал.

Маша вжимается мне в бок и молчит. Кажется, даже дышать перестала.

Проходит пять секунд. Десять.

Наконец Ермаков переводит взгляд на дочь, и его голос звучит неожиданно мягко:

– Солнце, поднимись наверх. Собери все, что хотела взять с собой.

Маша вскидывает голову.

– Но пап...

– Через пятнадцать минут мы едем в кино, я не забыл, – он чуть улыбается, и эта улыбка меняет все его лицо. Он вдруг становится... человечнее. – Ты же хотела на тот новый мультик? Про дракона?

– Правда? – Машины глаза загораются. – Правда поедем?

– Правда. Но сначала мне нужно поговорить с Евгенией. Наедине.

Маша смотрит на меня, потом на отца, потом снова на меня. В ее взгляде мелькает беспокойство.

– Ты ее не прогонишь?

– Не прогоню.

– Точно-точно?

– Маша.

Она вздыхает – тяжело, по-взрослому – и сползает с дивана.

– Ладно. Но если ты ее обидишь, я с тобой разговаривать не буду. Целый день. Нет, целую неделю!

И убегает вверх по лестнице, сверкая пятками.

Я смотрю ей вслед и чувствую странное тепло в груди. Кино. Он везет ее в кино. Не отправляет с водителем, не поручает помощнику – сам. Значит, не такой уж он холодный и отстраненный, каким показался вначале.

В любом случае – хорошо. Ребенку нужен отец. Особенно когда мамы больше нет.

– Андрей, – Ермаков даже не поворачивает головы, – оставь нас. Если у малышки будет тяжелая сумка, возьми ее.

Помощник кивает и бесшумно исчезает куда-то в глубину квартиры. Мы остаемся одни.

Ермаков подается вперед, упираясь локтями в колени, и смотрит на меня в упор.

– Что именно она сказала?

Его голос изменился. Исчезла та снисходительная холодность, с которой он разговаривал со мной раньше. Теперь в нем слышится что-то другое. Напряжение? Тревога?

Я выдерживаю его взгляд.

– Я не знаю всех деталей, не слышала сама это. Только то, что Маша рассказала мне, когда я нашла ее у фонтана.

– И что она рассказала?

Я делаю глубокий вдох. Мне не хочется повторять эти слова. Но он должен знать.

– Маша убежала от няни, потому что та сказала ей… – я запинаюсь, подбирая формулировку. – Что раз ее мама умерла, ей нужно быть поспокойнее. Повежливее. Потому что ее теперь некому жалеть.

Пауза.

Я вижу, как меняется его лицо. Как что-то мелькает в серых глазах – что-то темное, болезненное. На долю секунды маска трескается, и за ней оказывается живой человек. Человек, который потерял кого-то очень важного.

А потом маска возвращается на место.

Но руки – руки все еще сжаты в кулаки.

– Понятно, – произносит он наконец. Голос ровный, но я слышу, каких усилий ему это стоит. – Спасибо, что рассказали.

– Вам не за что меня благодарить.

– Есть за что, – он откидывается назад в кресле и проводит ладонью по лицу. Жест усталый, почти беззащитный. – Вы просидели с моей дочерью сорок минут. Успокоили ее. Не прошли мимо.

Он лезет во внутренний карман пиджака, и я вдруг понимаю, что он собирается сделать.

– Сколько я вам должен?

Ну разумеется.

Я качаю головой.

– Ничего.

Он замирает с бумажником в руке.

– Простите?

– Вы мне ничего не должны, – повторяю спокойно. – Я помогала не из-за денег.

– Тогда почему?

Я пожимаю плечами.

– Потому что увидела потерявшегося ребенка. Маленькую испуганную девочку, которая сидела одна и плакала. Мимо шли десятки людей, и никто не остановился.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Так, будто видит впервые.

Наверное, так и есть. Сперва он увидел неуклюжую девицу, которая не вписывается в его картину мира, где даже няни должны выглядеть с обложки. А сейчас…

Видимо, наконец, заметил во мне что-то еще.

– Знаете, – произносит он медленно, – вы только что вдребезги разбили мое первоначальное впечатление.

Я приподнимаю бровь.

– Это хорошо или плохо?

– Хорошо, – он чуть кривит губы в подобии улыбки. – Первоначальное впечатление было ошибочным. Я судил по… – он делает неопределенный жест, – по внешним признакам. А нужно было обратить внимание на профессионализм…

Это что, извинение? От Ермакова? От человека, который десять минут назад смотрел на меня как на пустое место?

Я молчу, не зная, что ответить.

– Моя жена, – он вдруг говорит это слово, и я вижу, как оно дается ему с трудом, – умерла два года назад. Маша… тяжело это переживает. Мы оба тяжело переживаем. Но она – ребенок. Ей сложнее.

Я киваю.

– Я понимаю.

– Нет, – он качает головой. – Вряд ли вы понимаете. Но это и не нужно. Нужно только одно: чтобы рядом с моей дочерью был человек, который не будет использовать ее боль как инструмент. – Его взгляд становится острым. – Вы справитесь?

Это не вопрос. Это вызов.

Я выдерживаю его взгляд.

– Справлюсь.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Потом он кивает – коротко, решительно – и поднимается.

– Завтра в два часа дня буду вас ждать. Обычно работа няни начинается после школы Маши. Или с восьми утра в выходные. Андрей пришлет все ваши обязанности. И прочтите договор, если что-то не устроит, обсудим.

– Хорошо, – я тоже встаю.

Он фыркает.

– Да уж. – Он делает паузу и добавляет: – Валентина Сергеевна не получит рекомендаций. Вы правы. Человек, способный сказать такое ребенку, не должен работать с детьми.

Я чувствую, как что-то внутри меня расслабляется. Я даже не заметила, насколько была напряжена.

– Спасибо.

– Это вам спасибо, – он смотрит на меня, и в его взгляде мелькает что-то похожее на уважение. – До завтра, Евгения.

– До завтра.

Я иду к выходу, и у самой двери оборачиваюсь.

Он стоит посреди этой огромной гостиной – высокий, широкоплечий, в своей дорогой рубашке с закатанными рукавами. Хозяин мира, который может купить все и всех.

Но дочь свою он повезет в кино сам.

Может, он не так уж и плох.

Или я просто слишком быстро начинаю думать о людях хорошее.

Двери лифта закрываются за мной, и я наконец выдыхаю. Прислоняюсь спиной к зеркальной стене и закрываю глаза.

Я получила работу.

Я получила работу у самого невыносимого человека, которого встречала в жизни.

Я получила работу няней у девочки, которая потеряла маму и отчаянно нуждается в ком-то, кто будет просто рядом.

Надеюсь, что у меня все получится.

Очень надеюсь.

5 глава

Ключ привычно заедает в замке, и я дергаю дверь на себя, одновременно поворачивая его влево. Есть. Сколько раз говорила маме – надо вызвать мастера. Но она только отмахивается:

«Женечка, зачем деньги тратить, если и так работает?»

Так – это с танцами и заклинаниями. Но ладно.

– Мам, я дома!

– Я на кухне! – доносится в ответ. – Ужин почти готов!

Запах жареной картошки с луком обволакивает меня еще в прихожей, и желудок немедленно напоминает, что я сегодня почти ничего не ела. Стакан воды в пентхаусе не в счет.

Пентхаус. Точно. Я до сих пор не могу поверить, что это произошло.

Скидываю ботинки, вешаю куртку на единственный свободный крючок – остальные заняты маминым барахлом – и иду на кухню.

Наша кухня – это шесть квадратных метров, в которые каким-то чудом впихнули плиту, холодильник, стол на двоих и бесконечное количество баночек с вареньем. Мама стоит у плиты, помешивая картошечку в сковородке, и оборачивается ко мне с таким выражением лица, что я сразу понимаю – допрос неизбежен.

– Ну? – она вытирает руки о фартук с веселенькими ромашками. – Рассказывай!

– Дай хоть сесть.

– Садись-садись, – она машет рукой на стул. – И рассказывай. Взяли?

Я опускаюсь на стул и не могу сдержать улыбку.

– Взяли.

– Женечка! – мама всплескивает руками и чуть не роняет лопатку в сковородку. – Господи, какое счастье! Я же говорила! Говорила, что все получится!

Она бросается меня обнимать, и я утыкаюсь носом в ее плечо, пахнущее жареным луком и домом.

– Мам, картошка горит.

– Ой! – она отскакивает к плите и принимается яростно мешать. – Ничего, ничего, не горит, просто... подрумянилась. Так, рассказывай все. С самого начала. Какая квартира? Какие люди? Какой ребенок?

Я откидываюсь на спинку стула и начинаю рассказывать. Про лифт, который поднимается на двадцать третий этаж. Про двухэтажную квартиру размером с этаж. Про помощника с планшетом и женщину в форменной одежде.

Мама слушает, не перебивая, только охает в особенно впечатляющих местах.

– Два этажа? В квартире?

– Два этажа. С лестницей. С коваными перилами.

– Господи боже.

Я перехожу к собеседованию, к вопросам про методики и готовность к ненормированному графику. Мама кивает, подкладывает мне картошку и требует продолжения.

– А девочка? Какая она?

Я улыбаюсь.

– Помнишь, я рассказывала? Три дня назад, в «Галактике». Ребенок, который потерялся у фонтана.

Мама замирает с вилкой на полпути ко рту.

– Та самая девочка?

– Та самая. Маша. Ей девять лет. Она меня узнала. Прибежала, вцепилась в ноги и заявила, что хочет именно меня. Что я хорошая и пахну печеньками.

– Печеньками?

– Тот шампунь, что ты мне подарила. С ванилью.

Мама смеется – тепло, по-домашнему.

– Надо же. Вот это совпадение. Или судьба?

– Мам, какая судьба. Просто повезло.

– Повезло, – она хмыкает и смотрит на меня хитрыми глазами. – А папа? Папа у девочки есть?

Я чувствую подвох, но все равно отвечаю:

– Есть. Ермаков. Владислав... – я запинаюсь, понимая, что так и не узнала его отчество. – В общем, есть.

– Молодой?

– Мам…

– Что «мам»? Я просто спрашиваю. Молодой, старый? Женатый?

– Он вдовец, говорю же, – говорю сухо. – Жена умерла два года назад.

– Ох, – мама прижимает руку к груди. – Бедный человек. Бедная девочка. Это же так тяжело – растить ребенка одному.

– Он не один. У него армия помощников, повар, уборщицы и водитель.

Но маму уже несет.

– Все равно, – она мечтательно смотрит куда-то поверх моей головы. – Мужчина один, с ребенком. Дочка к тебе привязалась. Будешь рядом каждый день, он увидит, какая ты замечательная, заботливая…

– Мам.

– Он же оценит, Женечка! Ты столько лет работала с детьми, ты такая терпеливая, добрая. Он не сможет не заметить. А там, глядишь, и…

– Мама!

Она осекается.

Я смотрю на нее и качаю головой.

– Я иду туда работать. Работать. Понимаешь? Не охотиться на богатого вдовца. Не «выходить в люди», что бы это ни значило. Просто работать няней.

– Но Женечка…

– Никаких «но». – Я втыкаю вилку в картошку с такой силой, что та жалобно скрипит о тарелку. – Он мой работодатель. Я его сотрудник. Точка.

Мама поджимает губы, но молчит. Знает, что в таком настроении спорить со мной бесполезно.

Несколько минут мы едим в тишине. Потом она все-таки не выдерживает:

– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

– Я буду счастлива, если найду нормальную работу с нормальной зарплатой. И я ее нашла. Разве этого мало?

Мама вздыхает.

– Мало. Тебе двадцать шесть, Женечка. Все твои подружки уже замужем, у Светки вон второй ребенок...

– Мам, – я поднимаю руку, – давай не будем. Пожалуйста. Не сегодня.

Она смотрит на меня – и в ее глазах такая любовь и такая тревога, что мне становится стыдно за резкий тон.

– Ладно, – говорит она тихо. – Не сегодня. Но ты подумай, Женечка. Просто подумай.

Я киваю, хотя думать тут не о чем.

После ужина я долго стою под душем, смывая с себя этот безумный день. Горячая вода бьет по плечам, пар заполняет крошечную ванную, и я наконец позволяю себе расслабиться.

Новая работа. Новая жизнь.

Ну, почти.

Закутавшись в старый махровый халат, я падаю на кровать и смотрю в потолок. За стеной мама смотрит какой-то сериал – приглушенные голоса, музыка, иногда ее смех.

Хорошо, что у нас хотя бы отдельные комнаты. Когда папа ушел, мама хотела продать квартиру и переехать в однушку поменьше, но я уговорила ее остаться. Двушка в спальном районе – не бог весть что, но это наш дом. Наш маленький, уютный, тесный дом.

Интересно, сколько таких квартир поместилось бы в гостиной Ермакова?

Я фыркаю и переворачиваюсь на бок.

Мамины слова не идут из головы. «Он увидит, какая ты замечательная». «Он не сможет не заметить». «Глядишь, и...»

Ага. Конечно.

Я закрываю глаза и вижу его – высокого, широкоплечего, с этой резкой линией челюсти и холодными серыми глазами. Как он спускался по лестнице, скользя рукой по перилам. Как смотрел на меня – оценивающе, цепко, неприятно внимательно.

«Нужен кто-то другой. Мобильность и определенная физическая форма».

Я невольно смеюсь в подушку.

Мама, милая наивная мама. Ты правда думаешь, что такой мужчина как Владислав Ермаков может посмотреть на меня? На меня – с моим сорок восьмым размером, стоптанными ботинками и шампунем, который пахнет печеньками?

У него, наверное, модели в очереди стоят. Актрисы. Бизнес-леди с идеальными укладками и ногтями за пятнадцать тысяч.

А я... я буду нянчить его дочь. Рисовать с ней котиков. Водить в школу и на кружки. Это моя работа. Это то, что я умею. И это – единственное, что меня с ним связывает.

И знаете что? Меня это устраивает.

Я натягиваю одеяло до подбородка и закрываю глаза.

6 глава

Без пяти два я стою у стеклянных дверей жилого комплекса и пытаюсь убедить себя, что все будет хорошо.

Сегодня я оделась тщательнее. Обычные зауженные джинсы, белые кроссовки, простая белая футболка под курткой. Волосы собрала в аккуратный хвост. Даже немного подкрасилась – тушь и блеск для губ. Не для Ермакова, нет. Я прекрасно понимаю, что я его вряд ли заинтересую. Для себя. Чтобы чувствовать себя увереннее.

Охранник на входе сверяется со списком, кивает и пропускает меня внутрь. Значит, Владислав или Андрей уже внесли мои данные. Оперативно.

Лифт снова несет меня на двадцать третий этаж, и я ловлю свое отражение в зеркальной стене. Обычная девушка. Ничего особенного. Но сегодня – в глазах что-то новое.

Решимость, может быть?

Двери открываются, и я не успеваю сделать и шага, как на меня налетает маленький вихрь.

– Женя! Женя пришла!

Маша обхватывает меня руками и прижимается так крепко, будто мы не виделись год, а не сутки. Я невольно улыбаюсь и глажу ее по голове.

– Привет, солнышко.

– Я так ждала! Так ждала! – она задирает голову, и я вижу, что сегодня ее глаза сияют. Никаких слез, никакого страха. – Папа сказал, ты теперь будешь со мной каждый день! Правда?

– Почти каждый. Когда ты не в школе.

– Ура!

Она хватает меня за руку и тянет внутрь квартиры. Я бросаю взгляд по сторонам – в гостиной никого, тишина.

– А папа где?

– Уехал на работу, – Маша беспечно машет рукой. – Он всегда на работе. Но он сказал, что ты самый главный человек, пока его нет. После Андрея. Он меня сейчас привез и ушел за шоколадками! Но Андрей скучный, а ты – нет.

Я фыркаю.

– Спасибо за комплимент.

– Пожалуйста! – она сияет. – А пойдем гулять? Тут рядом площадка есть, очень классная! С горкой! И качели такие, знаешь, на которых можно вдвоем!

Я смотрю на ее счастливое лицо и понимаю, что не смогу отказать. Да и зачем? Погода хорошая, солнце светит. Почему бы и нет?

– Пойдем. Только оденься потеплее, ветер сегодня.

Маша убегает наверх, а я остаюсь стоять посреди гостиной. При дневном свете она кажется еще больше. Солнечные лучи падают через панорамные окна, и все это пространство – белое, бежевое, золотистое – выглядит почти уютно.

Почти.

Все-таки слишком много пустоты. Слишком много воздуха. Мне вспоминается наша с мамой кухня – шесть квадратных метров, забитых баночками с вареньем, – и я вдруг понимаю, что там мне было бы комфортнее.

Но это не мое дело. Мое дело – ребенок.

Площадка оказывается идеальной. Небольшая, огороженная, с мягким покрытием под качелями и горкой, которая действительно впечатляет – высокая, с тремя поворотами. Андрей передает мне Машу окончательно и уезжает по другим делам начальства.

Маша носится как заведенная. Горка, качели, снова горка, лесенка, турник. Я сижу на скамейке и наблюдаю за ней, щурясь от солнца.

– Женя, смотри! Смотри, как я могу!

Она повисает на турнике вниз головой, и мое сердце пропускает удар.

– Маша, осторожнее!

– Да я сто раз так делала! – она смеется и ловко спрыгивает на землю. – Ты чего такая пугливая?

– Я не пугливая. Я ответственная.

Маша подбегает ко мне, плюхается рядом на скамейку и прижимается к моему боку. Ее щеки раскраснелись, глаза блестят.

– Знаешь, – говорит она вдруг, – мы вчера с папой смотрели мультик про дракона.

– Понравился?

– Очень! Там дракон сначала злой был, а потом оказалось, что он просто одинокий. И ему нужен был друг. – Она помолчала. – Как мне.

Я чувствую, как что-то сжимается в груди.

– У тебя теперь есть друг, – говорю тихо.

Маша поднимает на меня глаза.

– Ты?

– Я.

Она улыбается – широко, открыто, – и снова вскакивает.

– Тогда пошли на качели! На те, где вдвоем надо!

И я иду. Потому что как тут откажешь?

Когда мы возвращаемся в квартиру, нас встречает умопомрачительный запах. Что-то мясное, с травами и чесноком. У меня немедленно начинает урчать в животе – громко, предательски.

Маша хихикает.

– Это Нина Павловна готовит! Она самая лучшая! Пошли, познакомлю!

Она тащит меня на кухню – огромную, с островом посередине и техникой, в которой я не разбираюсь. У плиты стоит женщина лет пятидесяти, невысокая, полноватая, с добрым круглым лицом и седеющими волосами, собранными в пучок.

– Нина Павловна! – Маша подбегает к ней. – Это Женя! Моя новая няня! Она хорошая!

Женщина оборачивается, и я вижу в ее глазах мгновенную оценку. Но не холодную, как у Ермакова. Теплую. Материнскую.

– Здравствуйте, – говорю я.

– Здравствуй, милая, – она вытирает руки о передник и протягивает мне ладонь. Рукопожатие у нее крепкое, уверенное. – Нина Павловна. Повар. Прихожу три раза в неделю, готовлю на несколько дней вперед.

– Евгения. Можно просто Женя.

Она оглядывает меня с ног до головы и вдруг улыбается.

– Хорошая девочка. Видно сразу. Не то что эта… – она не договаривает, но я понимаю, о ком речь. – Машенька в тебе души не чает, с утра только о тебе и щебетала.

Маша застенчиво прячется за мою спину.

– Нина Павловна…

– Что «Нина Павловна»? Правду говорю! – она подмигивает мне. – Садитесь кушать, я все приготовила. Курица с овощами, салат, и суп еще – Машенька любит.

– А вы с нами? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Нет, милая, мне бежать пора. Внуки ждут. Но ты, если что, звони. Машенька знает номер.

Она снимает передник, подхватывает сумку и вдруг останавливается рядом со мной.

– Женечка, – говорит тихо, так, чтобы Маша не слышала. – Хорошая девочка. Настрадалась.

Я киваю.

– Буду беречь.

Нина Павловна похлопывает меня по плечу и уходит. Мы с Машей остаемся одни.

Обед проходит на удивление весело. Маша болтает без умолку – рассказывает про школу, про учительницу математики, которая смешно морщит нос, когда сердится, про подружку, которая умеет свистеть двумя пальцами.

– А еще я сегодня получила пятерку по русскому! – она сияет. – За сочинение! Про лето!

– Молодец! – я искренне радуюсь. – Про что писала?

– Про то, как мы ездили на море. Давно, еще когда... – она осекается, и улыбка на мгновение гаснет. – Еще когда мама была.

Я молчу. Не знаю, что сказать.

Но Маша справляется сама. Встряхивает головой, отгоняя воспоминания, и продолжает:

– Там было здорово! Море теплое, песок белый. Папа учил меня плавать. Он хороший учитель, только строгий очень.

– Это важно – быть строгим, когда учишь плавать, – говорю мягко. – Чтобы было безопасно.

– Да, наверное, – она ковыряет вилкой курицу. – Женя, а ты умеешь плавать?

– Умею.

– А меня научишь? В бассейне? У нас в доме есть бассейн, на минус первом этаже!

Я давлюсь супом.

– В доме есть бассейн?

– Ага! И спортзал! И сауна!

Конечно. Бассейн в доме. Почему бы и нет? Что еще – вертолетная площадка на крыше?

Хотя... лучше не спрашивать.

После обеда мы играем. Сначала в настольную игру – Маша притаскивает откуда-то коробку с «Монополией», и я честно пытаюсь поддаваться, но она обыгрывает меня в пух и прах безо всякой помощи.

– Ты жульничаешь! – смеюсь я, когда она в третий раз скупает мои улицы.

– Не-а, – Маша хитро щурится. – Я просто умная.

Потом мы рисуем. Маша – любимых котиков, которых у нее нет, но которых она очень хочет.

Странное чувство. Легкость. Я не чувствовала такого давно. С детьми всегда проще – они не притворяются, не играют в игры, не ждут от тебя чего-то особенного. Они просто есть. И принимают тебя такой, какая ты есть.

За окном начинает темнеть. Я поглядываю на часы – почти семь. Интересно, когда вернется Ермаков? И нужно ли мне его дожидаться?

Вообще, да, нужно.

Андрей заглядывает в гостиную, сообщает, что Владислав задерживается на работе и просил передать, что я могу ехать домой, когда Маша поужинает.

Хорошо. Значит, еще час или около того.

Мы как раз собираемся идти разогревать ужин, когда входная дверь распахивается.

Не открывается – именно распахивается. С грохотом, будто ее пнули ногой.

И в квартиру влетает женщина.

Высокая. Стройная. Идеальная. Волосы – медовый блонд, уложенные волосок к волоску. Лицо – как с обложки, с этими острыми скулами, и губами, накачанными ровно настолько, чтобы выглядеть «естественно». Платье – красное, облегающее, явно дизайнерское. Каблуки – сантиметров двенадцать, не меньше.

Она окидывает гостиную взглядом королевы, снизошедшей до черни, и ее глаза останавливаются на мне.

На одну секунду.

На две.

И она хмыкает.

Противно так хмыкает. С этим характерным звуком, который означает «я-лучше-тебя-и-мы-обе-это-знаем».

– Ну надо же, – тянет она, – у Владуськи совсем выбора не осталось? Уже теток каких-то берет?

Маша рядом со мной напрягается. Я чувствую, как ее пальцы впиваются в мою руку.

Я молчу.

Смотрю на эту женщину – на ее презрительно изогнутые губы, на ее оценивающий взгляд, на бриллианты в ушах, – и молчу.

Потому что я знаю таких. Встречала. Не раз.

Им не нужен ответ. Им нужна реакция. Смущение, оправдания, покрасневшие щеки.

А я не собираюсь давать ей ни того, ни другого.