Текст книги "Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)"
Автор книги: Tommy Glub
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
28 глава
Влад
Дверь закрывается за ней – тихо, почти беззвучно – и я стою в прихожей как идиот, глядя на эту чертову дверь.
Ушла.
Разворачиваюсь, иду на кухню. Наливаю себе воды, хотя хочется чего-то покрепче. Нельзя. Маша еще не спит, и я обещал себе – никакого алкоголя…
Сажусь за стол. Стакан холодный в руках, а перед глазами – она.
Женя.
Господи, какая же она стала…
Пытаюсь мыслить объективно, отстраненно, как на деловых переговорах – оценить факты, отбросить эмоции. Но какая, к черту, объективность, когда при одном взгляде на нее у меня перехватывает дыхание?
Она похудела. Это факт. Щеки стали четче, скулы обозначились резче. Раньше в ней была такая мягкость, округлость – сейчас линии стали острее. Фигура изменилась тоже – подтянулась, видно, что занимается спортом. Раньше она не могла, я помню, что-то со здоровьем…
Волосы отросли, чуть ниже плеч. И цвет другой – или мне кажется? Нет, правда другой, чуть теплее, с медовым отливом на кончиках.
Одета по-другому. Не в те милые платья, в которых я привык ее видеть. Строгое пальто, темные джинсы, простой свитер – все сидит идеально, все подчеркивает фигуру, но при этом закрыто, собранно. Никакой небрежности, никакой случайности. Каждая деталь продумана.
Она выглядит увереннее. Держит спину прямо, смотрит в глаза, не отводит взгляд первой. Раньше она так не могла – смущалась, теребила рукав, прятала руки. Сейчас – нет. Сейчас она…
Красавица.
Господи, какая же красавица.
Откидываюсь на спинку стула, провожу ладонью по лицу. Это мои чувства говорят, не разум. Я понимаю это. Понимаю, что влюбленный мужчина – не объективный эксперт. Что мне она кажется самой красивой женщиной на земле просто потому, что я схожу по ней с ума уже три месяца.
Но даже если отбросить все это…
Она объективно прекрасна. И объективно – другая.
Только вот глаза…
Глаза меня мучают.
В них что-то не то. Что-то, чего я раньше не видел. Потерянность? Грусть? Надлом?
Она улыбается Маше – искренне, тепло. Но когда думает, что никто не видит, когда отвлекается на секунду – в глазах появляется это. Тень. Будто она смотрит куда-то внутрь себя и видит там что-то, чего не хочет видеть.
Она сказала, что у нее кто-то появился.
Тогда почему этот взгляд?
Если у нее новые отношения, если она счастлива с кем-то – почему эта тень? Почему эта потерянность? Счастливые женщины так не смотрят. Я видел достаточно женщин в своей жизни, чтобы знать разницу.
Может быть, она соврала?
Сердце пропускает удар от этой мысли. Пальцы сжимаются на стакане.
Нет. Одергиваю себя. Нет, хватит.
Зачем ей врать? Какой смысл? Она могла просто сказать – не хочу иметь с тобой ничего общего. Могла послать к черту – заслуженно, справедливо. Зачем придумывать какого-то мужчину?
Чтобы я отстал.
Чтобы провести черту.
Чтобы…
Чтобы защититься. От меня. От того, что я могу сделать снова.
Логично. Правильно. Умно.
Она всегда была умной.
– Папа!
Вздрагиваю. Маша стоит в дверях кухни – уже в пижаме, волосы влажные после душа, в руках – плюшевый медведь, которого Женя подарила.
– Ты что тут сидишь один? – она подходит, забирается ко мне на колени. – Грустный такой.
– Не грустный, – вру. – Просто думаю.
– О чем?
О ней. О Жене. О том, какой я идиот.
– О работе, – говорю вместо этого.
– Скучно, – Маша морщит нос. – Давай я лучше расскажу, как мы сегодня гуляли!
– Давай.
И она рассказывает. Без остановки, захлебываясь словами, перескакивая с темы на тему. Про кино, про дракончика, про попкорн, который они ели из одного ведра. Про кафе, про чизкейк, про мальчика за соседним столиком, который ковырял в носу и Маша показала ему язык.
– А Женя сказала, что так нельзя, – хихикает она. – Но сама тоже смеялась, я видела!
Слушаю. Киваю. Улыбаюсь.
А внутри – больно. Так больно, что трудно дышать.
Они могли бы делать это каждый день. Могли бы быть семьей. Если бы я не…
– Пап, – Маша вдруг становится серьезной. – А Женя теперь будет всегда с нами?
– Она будет приходить каждый день, – отвечаю осторожно. – Забирать тебя из школы, гулять…
– Нет, я не про это, – она качает головой. – Я про… ну… насовсем. Я хочу… Чтобы она жила с нами.
Горло сжимается.
– Маша…
– Ты же ее любишь, – говорит она просто, будто это очевидно. – Я знаю. Ты сам сказал.
– Это сложнее, малыш. Гораздо сложнее.
– Почему?
Потому что я все испортил. Потому что она меня не простила. Потому что у нее кто-то есть – или нет, но она так сказала, а значит, не хочет меня. Потому что я – последний человек на земле, которому она может доверять.
– Взрослые… – начинаю и осекаюсь. Ненавижу эту фразу. – Я сделал ошибку, Маша. Большую ошибку. И теперь…
– Попроси прощения, – перебивает она.
– Уже просил.
– Еще раз попроси. Женя добрая. Она простит.
Если бы все было так просто.
– Пора спать, – говорю мягко. – Завтра в школу.
Она вздыхает, но не спорит. Я несу ее в комнату, укладываю, подтыкаю одеяло. Она хватает меня за руку.
– Пап.
– М?
– Ты правда ее любишь?
Смотрю на нее – на эти огромные синие глаза, на серьезное личико – и не могу соврать.
– Правда.
– Тогда не сдавайся, – шепчет она. – Женя говорила, что если чего-то очень хочешь – надо бороться. Даже если страшно.
Наклоняюсь, целую ее в лоб.
– Спи, малыш.
– Обещай, что не сдашься.
– Маша…
– Обещай!
– Обещаю, – говорю, потому что не могу иначе.
Она улыбается – сонно, счастливо – и закрывает глаза.
Выхожу из комнаты, прикрываю дверь. Стою в коридоре, прислонившись к стене.
Обещал.
Черт.
Душ горячий, почти обжигающий. Вода бьет по плечам, по спине, по затылку. Закрываю глаза – и вижу ее.
Женя.
Как она стояла сегодня на пороге. Как смотрела – холодно, отстраненно, держа дистанцию. Как ее губы произнесли: «Это моя работа». Как она развернулась и ушла, не оглянувшись…
А потом – та Женя. Три месяца назад. Та ночь.
Ее глаза – затуманенные, темные от желания. Ее руки на моей спине. Ее тихий стон, когда я…
Сжимаю кулаки. Упираюсь лбом в холодный кафель.
Хватит. Хватит себя мучить.
Она сказала – у нее кто-то есть. Сказала – между нами ничего не может быть. Сказала – достаточно ясно, достаточно твердо.
Я должен это принять.
Должен радоваться, что она вообще согласилась вернуться. Ради Маши. Не ради меня – ради Маши.
Это больше, чем я заслуживаю.
Это гораздо больше.
Выключаю воду. Стою, стекая, глядя на запотевшее зеркало.
Там, за слоем пара – мое отражение. Размытое, нечеткое. Я и сам себя не узнаю в последнее время.
Как я мог так поступить? Неужели тогда я так боялся?
Страх. Вот как. Тупой, животный страх. Страх потерять контроль. Страх впустить кого-то. Страх, что если она останется – я сломаюсь окончательно.
И вот – сломался все равно. Только теперь еще и без нее.
Обматываю полотенце вокруг бедер. Иду в спальню.
Кровать огромная, холодная. Ложусь, смотрю в потолок.
Она где-то там сейчас. В своей квартире. Может быть, с ним – с тем, кто у нее «появился».
Сжимаю зубы.
Нет. Не думать об этом. Не представлять.
Но мозг – сволочь. Подкидывает картинки. Ее улыбка – но не мне. Ее смех – но не со мной. Ее руки на чужом теле. Ее губы на чужих губах.
Переворачиваюсь на живот, утыкаюсь лицом в подушку.
Зачем ей врать?
Вопрос не отпускает. Крутится, как заезженная пластинка.
Тот взгляд. Эта потерянность. Эта тень в глазах.
Если она счастлива с кем-то – почему?
Если не счастлива – зачем говорить, что кто-то есть?
Она защищается?
От меня?
Потому что я сделал ей больно. Потому что она мне не доверяет. И правильно. Кто бы доверял?
Но эта мысль – что она могла соврать, что «кто-то» может быть выдумкой, щитом – она не дает покоя.
Надежда. Проклятая, мучительная надежда.
Я не заслуживаю надежды.
Но не могу от нее избавиться.
Маша сказала – не сдавайся.
Даже если страшно.
Страшно – это мало сказать. Я в ужасе. В абсолютном, парализующем ужасе. Потому что если я попробую снова, если попытаюсь – и она скажет «нет»…
Я этого не переживу.
Но если не попробую…
Тоже не переживу.
Закрываю глаза.
Женя…
Ее лицо – последнее, что я вижу перед тем, как провалиться в тяжелый, беспокойный сон.
И первое, о чем думаю, когда просыпаюсь.
29 глава
Целый месяц я живу на два мира – свой и их. Утром – садик, днем – Маша. Вечером – пустая квартира, потому что мама зачастую проводит время у подруг.
И все это время я играю роль.
У меня кто-то есть. Я делаю вид при Владе, что у меня очень много дел. Что меня ждут, потому я так спешу. Не потому что я бегу от него, а потому что меня ждут.
Никого у меня нет. Но он не должен об этом знать.
Я играю аккуратно – не нагло, тонко. Иногда прихожу чуть более ухоженной, чем нужно. Новая помада. Серьги, которых раньше не носила. Вечерние духи – томные, с нотами жасмина.
Замечает ли он? О, еще как. Я вижу, как его ноздри чуть раздуваются, когда я прохожу мимо. Как пальцы сжимаются на дверном косяке. Как он отводит взгляд – резко, зло, будто обжегся.
Мне не должно быть от этого приятно. Но мне приятно. Стыдно, больно и приятно одновременно…
С Машей же все прекрасно.
Она снова смеется, снова ест с аппетитом, снова болтает без умолку. У нас есть маршруты, «наше» кафе с лампами-облаками, ритуалы. Утренние сообщения – «доброе утро» ровно в семь пятнадцать. Вечерние звонки перед сном…
– Женя, а ты знала, что у осьминога три сердца?!
– Знала.
– А ты знала, что я тебя люблю?
– Вот это – самое лучшее, что я знаю.
Она хихикает, и я слышу, как Влад где-то на фоне говорит: «Маша, отбой». И его голос – даже приглушенный – заставляет что-то сжиматься внутри.
А потом был мамин день рождения.
Я купила ей букет – огромный, нелепо-прекрасный. Розовые пионы, белые ранункулюсы. Сфотографировала в маминой хрустальной вазе, выложила в историю. Без подписи. Просто красивый кадр.
Даже не подумала ни о чем.
А на следующий день он меня не встретил. Не вышел в гостиную, когда Маша навела там кипиш спустя минуту как вошла в квартиру. И когда все же появился в конце коридора – смотрел мимо меня. Бросил короткое «добрый вечер» и ушел.
Неужели, он решил, что цветы – от моего несуществующего мужчины?
И он погас…
Всю неделю после – держался на расстоянии. Физически, буквально. Уходил вглубь квартиры до того, как я переступала порог.
А я…
А я поняла, что его взгляд был мне нужен. Это обжигающее, мучительное внимание – я к нему привыкла. Я на нем держалась. Без него – ломка. Мне без него тоже плохо… Хотя он ничего мне не обещал, но я глупо влюбилась в своего начальника и… Пропала…
В пятницу все как обычно – она целует меня, убегает, я растегиваю пальто и иду за ней.
Шаги.
– Женя.
Оборачиваюсь. Влад стоит в коридоре. Ближе, чем все эти дни. В руках – белый конверт.
– Подожди секунду.
Подходит. Протягивает. Наши пальцы соприкасаются – его рука горячая, почти обжигающая. Внутри меня случается маленький апокалипсис…
– Спасибо, – беру конверт.
Открываю машинально, чтобы занять руки. Считаю.
И замираю.
– Влад. Тут больше. Почти в полтора раза…
– Знаю.
– Мы договорились на прежнюю сумму.
– Маша, – он говорит тихо. – Ты видишь, какая она сейчас. Месяц назад она не ела. Не смеялась. А сейчас она живая. Я готов платить и больше, только бы она оставалась такой.
Он не торгуется. Не пытается купить меня. Просто благодарен – отчаянно, по-настоящему – и не знает, как это выразить, кроме как деньгами.
– Хорошо, – киваю. – Спасибо.
Он должен уйти. Обычно к этому моменту уже исчезает в кабинете.
Но не уходит.
– У меня скоро день рождения.
– Маша говорила…
– Хочу тебя пригласить на ужин. Никого больше не будет. Только мы с Машей. Она хочет сама испечь торт, и ей нужна…
– Помощь?
– Ты, – говорит просто. – Ей нужна ты.
Ей. Не мне. Ей.
Прячется за Машу, как за щит. Точно так же, как я прячусь за выдуманного мужчину. Два взрослых труса…
– Не думаю, что это хорошая идея, – говорю медленно. – Это выходит за рамки…
Он опускает плечи. Едва заметно – но я вижу. За этот месяц я научилась читать каждый его жест.
Он гаснет. Прямо на моих глазах. Лицо каменеет, челюсть сжимается, взгляд переметнулся в стену за моей спиной.
– Конечно, – ровно. Слишком ровно. – Извини, что предложил.
– Во сколько? – перебиваю.
Он осекается. Смотрит – недоверчиво, растерянно.
– Что?
– Во сколько ужин?
Пауза.
– В семь, – голос хрипит. – Если удобно.
– Хорошо. Удобно. Что тебе подарить?
Он моргает. И вдруг улыбается. Не дежурной улыбкой – настоящей. Маленькой, неровной, почти беспомощной.
– Ты только что сделала мне подарок.
Несколько секунд мне нужно, чтобы понять. Вот и все, что ему нужно. Чтобы я к нему пришла на день рождения…
И когда я понимаю – что-то внутри ломается и собирается заново.
– Влад, – говорю медленно. – Почему ты так себя ведешь?
– Как?
– Всю неделю прятался. Не смотрел на меня даже. А сейчас стоишь и говоришь, что мое согласие – это подарок. Зачем все это?
Он молчит. На виске дергается жилка.
Потом смотрит на меня. В упор.
– Потому что это правда. Ты рядом – это подарок. Для меня. Не только для Маши. Я это понял очень поздно.
Воздух между нами звенит. Я вздрагиваю.
– Мне пора, – почти шепотом.
Разворачиваюсь. Пальцы на дверной ручке – ледяные.
– Женя.
Останавливаюсь. Не оборачиваюсь.
Я чувствую, как он подходит, проводит пальцами по плечу. Он замирает на локте и обхватывает его разворачивает меня и прижимает к двери. И пока я пытаюсь хотя бы дышать, он поднимает мое лицо и смотрит в глаза.
– У тебя правда кто-то… Кто-то есть?
– Правда, – выдохнула. Это слово дается мне сложно.
– Ты меня ненавидишь?
– Нет, – это правда.
Смотрю ему в глаза,
Это… Правда… Я не ненавижу тебя… Я безумно влюблена в тебя. И ты ходишь на грани. Ты меня испытываешь и делаешь мне больно…
– Если… – он приближается сильнее, я начинаю сходить с ума от его близости, запаха и хрипоты. Я чувствую, как он всем телом меня вжимает в дверь. Его ладонь скользнула на талию. – Если я начну за тобой ухаживать, ты мне откажешь?
– Что? – я сперва думаю, что мне почудилось.
– Я намерен тебя отбить у него. Ты примешь мои ухаживания?
– Думаю, это лишнее… Купи что-то Машеньке, а я… А я… – меня начинает трясти, я чувствую на щеках слезы. – Пожалуйста, отпусти, мне нужно…
Он меня целует. Вдыхает мой запах так глубоко, что пару секунд его губы не двигаются, захватив мои в плен. Я в шоке смотрю на него и он так близко, что сердце сейчас разорвется. Он только что… Только что…
– Влад… Вл…
Он вгрызается в мои губы, он прижимает меня к себе за талию и другой рукой впивается пальцами в мои волосы. Он целует жадно и властно, и мои ноги не держат меня, я цепляюсь за его плечи…
Кто-то быстро бежит с лестницы.
– Жень, нашла! Я нашла! Представляешь, прямо на полке был…
Влад отлетает от меня так быстро, словно его кто-то толкнул. Я прижимаю пальцы к губам, цепляясь за тумбочку, чтобы не упасть.
– Что? – я пытаюсь прийти в себя, наклоняюсь к Маше и вижу у нее книгу со стихами, о которой мы сегодня говорили. – Точно… Слушай, тебе не обязательно учить все стихи, которые задали…
– Да-да… Я знаю, – ребенок осматривает нас. Влад, кажется, с удовольствием сейчас бы сравнялся со стеной. – Я вам помешала?
– Нет, солнце… Я ухожу уже…
– Будь осторожна по пути домой, Женя! – Маша обнимает меня, потом снова косится на папу. – Что бы он тебе не сказал, не верь ему!
Кажется, если бы мог, Влад бы что-то ей ответил. Но на нем лица нет…
Она убегает, а я выравниваюсь и поправляю пальто.
– Прости… Я сорвался.
– Надеюсь, больше такого не повторится.
– Жень, я не шутил. Я не могу так больше. Я…
– Не нужно говорить то, о чем ты сильно пожалеешь, Влад. Я не поведусь второй раз. Мне хватило. Мне… Знаешь, я не говорила, но мне было чертовски больно.
– Жень…
– Хорошего вечера, Владислав Андреевич.
Выхожу. Закрываю дверь.
В лифте прижимаю конверт к груди, закрываю глаза.
Господи, что это сейчас было? Господи…
Я схожу с ума… Я хочу вернуться… Я хочу еще. Я хочу его. Люблю…
Ноги меня не держат. Я скольжу по стене лифта вниз и всхлипываю.
Господи…
30 глава
Суббота начинается с паники.
Нет, не так. Суббота начинается с того, что я просыпаюсь в шесть утра без будильника, лежу в темноте и смотрю в потолок, пока за окном медленно сереет небо. В голове крутится одна-единственная мысль, навязчивая и глупая: что подарить мужчине, у которого есть все?
Я перебираю варианты, пока завариваю кофе. Книга – банально. Алкоголь – я дарить не хочу. Одежда – смешно, учитывая, что один его пиджак стоит как моя месячная зарплата в садике. Что-то для дома – у него дизайнерская квартира, куда мне? Что-то личное – а вот тут я замираю с кружкой у губ, потому что «личное» подразумевает близость, которой между нами нет.
Не должно быть.
Хотя после того поцелуя…
Нет. Не думать. Не вспоминать, как его губы прижались к моим, как его пальцы впились в мои волосы, как все тело стало мягким и непослушным. Не вспоминать.
Но вспоминаю, конечно…
Потому я утром сразу еду в торговый центр.
Сперва парфюмерия. Я бродила между стеллажами битый час, открывала флаконы, подносила к носу тестеры, пока запахи не смешались в одну тяжелую сладковатую массу и голова не начала гудеть. Все не то. Слишком сладко, слишком резко, слишком обычно. Я даже не знаю, какой парфюм он носит – знаю только, как пахнет его кожа, когда он стоит слишком близко. Что-то древесное, теплое, с горчинкой. Что-то, от чего хочется закрыть глаза и уткнуться носом в его шею.
Господи, Женя, соберись…
Потом хожу по магазинам с мужской одеждой. Галстуки, шарфы… Я трогаю кашемир, шелк, итальянскую кожу – и все кажется каким-то… не то. Подарок-отписка. Подарок от секретаря, который не знает шефа лично и ориентируется на ценник. А я хочу – ну вот как объяснить? – я хочу, чтобы он развернул обертку и понял. Чтобы посмотрел на эту вещь и увидел, что я думала о нем. Именно о нем, а не о его кошельке, статусе и размере гардеробной.
На третьем этаже я забредаю в ювелирный магазин – скорее от отчаяния, чем от идеи – и останавливаюсь у витрины с мужскими аксессуарами.
Запонки.
Они лежат на черном бархате под мягким светом – квадратные, из белого золота, с тонкой гравировкой по краю. Не кричащие, не пошлые, без камней и вензелей. Строгие, лаконичные, с той самой выверенной элегантностью, которая так похожа на него самого. На то, каким он бывает, когда не прячется за холодной маской.
– Могу показать, подсказать? – продавщица уже рядом, улыбается профессиональной улыбкой.
– Да, пожалуйста.
Она достает коробочку, открывает. Я беру одну запонку, кручу в пальцах. Тяжелая, приятная на ощупь, идеально гладкая. Гравировка – геометрический узор, переплетение линий, которые при ближайшем рассмотрении складываются в подобие лабиринта.
Лабиринт. Символично до абсурда…
– Сколько стоят эти? – спрашиваю, уже зная, что куплю.
Она называет цену. Я на секунду забываю, как дышать.
Это моя зарплата в садике. Вся, целиком, до копейки. За один месяц работы…
Но он же заплатил мне за месяц работы уже. И я не оголодаю, в случае чего… так что…
– Заверните, пожалуйста.
Продавщица, видимо, что-то читает на моем лице, потому что спрашивает осторожно:
– Подарочная упаковка? У нас есть несколько вариантов – с лентой, в фирменной коробке, или…
– Самую красивую, – говорю, и голос почти не дрожит.
Выхожу из магазина с маленьким пакетом. Иду по торговому центру и чувствую себя одновременно счастливой и безумной. Мама бы сказала, что я сошла с ума. Мама бы сказала, что он мне никто, зачем такие траты. Мама бы сказала много чего, и поэтому маме знать не обязательно…
Но по дороге домой, сжимая пакет в руках, я вдруг думаю: а ведь это даже не про деньги. Мне не жалко. Ни капли, ни рубля. Мне жалко только, что я не могу подарить ему что-то по-настоящему ценное. Что-то, что он не сможет купить сам.
Себя, например.
Хах, а зачем ему я? Тот поцелуй и все его слова могут быть… Просто эмоциональным всплеском.
За семь часов до ужина, я уже стою перед открытым шкафом в одном белье и разглядываю свой гардероб так, будто собираюсь на Нобелевскую церемонию.
Черное платье – слишком строгое. Будто на похороны собралась, а не на праздник.
Зеленое – слишком короткое. Я покупала его в приступе смелости, и как только похудела до эмки, и надевала ровно один раз, на корпоратив в садике, где воспитательница Тамара Ивановна посмотрела на мои колени так, будто я явилась в купальнике…
Бежевое – скучное.
Бордовое... Я достаю его с дальней части вешалки, встряхиваю. Трикотаж, мягкий, струящийся. Не вызывающе, но и не монашески – глубокий вырез, длинные рукава, юбка чуть выше колена. Цвет – темный, глубокий, как хорошее вино.
Надеваю. Смотрю в зеркало.
Снимаю.
Надеваю зеленое. Кручусь перед зеркалом. Нет, действительно слишком короткое, я не смогу нормально сесть, не думая о подоле каждую секунду.
Снимаю.
Достаю синее, которое купила месяц назад и еще ни разу не носила. Сдержанное, с V-образным вырезом и поясом на талии, длина до середины икры. Надеваю. Стою перед зеркалом. Вроде бы неплохо, но... слишком официально.
Снимаю.
Снова бордовое. Снова зеркало. Поворот влево, поворот вправо. Волосы распустить или собрать? Распустить – мягче, женственнее. Собрать – строже, увереннее. Или полусобрать? Мягкие локоны у лица, остальное наверх?
Мама заглядывает в комнату, видит гору платьев на кровати и меня – растрепанную, в одном бордовом платье и одном чулке.
– Куда собираешься?
– На день рождения. К... знакомым.
– К знакомым, – повторяет она с той интонацией, которая означает «я все прекрасно понимаю, но промолчу, чтобы не лезть со своими советами». – В этом платье?
– А что не так с этим платьем?
– Ничего. Очень красиво. Вырез только глубоковат.
– Мам…
– Я просто говорю. Ты взрослая девочка, сама решай.
Она уходит. Я смотрю на вырез. Он нормальный. Совершенно нормальный. Ничего лишнего не видно. Ну, почти ничего…
Снимаю бордовое. Надеваю черное. Стою. Нет, похороны все-таки. Снимаю.
Бордовое все же лучше.
Волосы – распущенные, легкие волны. Макияж – чуть ярче обычного, но не боевая раскраска. Подчеркнутые глаза, ресницы, на губах – телесный блеск, потому что яркая помада на день рождения работодателя – это уже заявление, которое я делать не готова.
Духи выбираю тяжелее, чем мои повседневные. Одно нажатие на запястья, одно – на шею, за уши. Достаточно, чтобы ощущалось, когда он будет рядом. Если он будет рядом. Если подойдет достаточно близко…
Сережки – маленькие, серебряные капельки. Мамин подарок на выпускной. Они придают мне уверенности, хотя рационально я понимаю, что уверенность должна быть во мне всегда и не зависеть от того, как я выгляжу.
Туфли – на небольшом каблуке, черные, классические. Я и так ему по плечо, не нужно добавлять высоту. И каблуки – это красиво, но Маша наверняка потащит меня куда-нибудь бегать, и я не хочу ковылять, как цапля на льду.
Последний взгляд в зеркало. Последний вдох. Последняя мысль – зачем я все это делаю? Для кого? Для девятилетней девочки? Для мужчины, которому я сама сказала, что у меня кто-то есть?
Для себя.
Для себя, Женя. Потому что ты заслуживаешь чувствовать себя красивой, даже если это ничего не изменит.
Ладно. Хватит врать. Для него. Я наряжаюсь для него. И пусть весь мир подождет.
* * *
Такси останавливается у знакомой высотки, и мне нужна целая минута, чтобы выйти. Водитель терпеливо ждет, поглядывая в зеркало. Я сижу на заднем сиденье, сжимаю в одной руке подарочный пакет, в другой – телефон, и уговариваю себя, что все будет нормально.
Все просто. Подарить запонки, помочь с тортом, посидеть пару часов и уехать. Никаких поцелуев у двери, никаких горячих рук на талии, никаких «у тебя правда кто-то есть?»…
А если все же спросит?..
Выхожу из такси. Холодный воздух обжигает щеки, и это хорошо – румянец от мороза выглядит естественнее, чем румянец от смущения или волнения.
Поднимаюсь на лифте, и зеркальные стены отражают меня со всех сторон. Я выгляжу хорошо в этом бордовом платье, с подарочным пакетом, с легкой тревогой во взгляде. Выгляжу неплохо, если не присматриваться. Если присматриваться – видно, как пальцы слегка подрагивают, как грудь поднимается чуть чаще, чем нужно.
Звоню в дверь.
Топот. Быстрый, легкий – Машин. Дверь распахивается, и я вижу ее – и не могу сдержать смех.
– Женя!!!
Маша стоит передо мной в фартуке, который ей явно велик – он волочится по полу, завязки болтаются, а сам фартук – белый, наверное, когда-то белый – сейчас представляет собой произведение абстрактного искусства. Шоколадные разводы, белые мазки крема, брызги чего-то ягодного, россыпь муки на подоле.
Но лицо – лицо это шедевр. Крем – на щеках, на лбу, на кончике носа, даже каким-то образом на ухе. Шоколад – на подбородке и вокруг рта. Волосы – слипшиеся, с белой полоской крема в челке, будто она решила сделать мелирование, но выбрала для этого масляный крем вместо краски.
– С днем рождения нашего папу! – выпаливает она, хватая меня за руку и затягивая внутрь. – Проходи-проходи-проходи, тортик почти готов, только крем еще надо сверху намазать, и ягодки положить, и я хотела написать «С днем рождения, папа» шоколадными буквами, но у меня буква «р» никак не получается и вообще я перепутала и написала «С нем дождения», и пришлось слизывать… ой, снимать ложкой и заново, и теперь крема мало, и...
– Дыши, – смеюсь, наклоняясь к ней и вытирая пальцем крем с ее носа. – Давай по порядку. И тебе надо отмыться!
– По порядку скучно! Пойдем на кухню, я тебе покажу!
Она тянет меня по коридору, и я успеваю бросить взгляд в гостиную.
И замираю.
Гостиная, которую я помню просторной и минималистичной – несколько предметов мебели, ни одной лишней детали – сейчас выглядит иначе. На длинном столе вдоль стены – коробки. Подарочные коробки разных размеров, обернутые в дорогую бумагу: матовую черную с золотым тиснением, серебристую с атласными лентами, темно-синюю с гербовой печатью какого-то бренда.
Их много. Очень много. Я пытаюсь сосчитать и сбиваюсь на двенадцатой, потому что некоторые стоят друг на друге, а некоторые – такие большие, что занимают полстола. Рядом – пакеты из бутиков, которые я видела только на витринах и у блогеров. Рядом – длинный конверт, перевязанный золотой лентой, и, судя по логотипу, там что-то автомобильное. Рядом – маленькая бархатная коробочка от ювелирного дома, название которого я даже произнести правильно не смогу.
Я смотрю на это великолепие, потом опускаю взгляд на свой пакет. Маленький, аккуратный, с логотипом ювелирного магазина, который, конечно, вполне приличный, но рядом с этой коллекцией он выглядит...
Я чувствую, как внутри что-то проседает. Мой подарок – целая зарплата, отданная без сомнений, выбранная с любовью – здесь, в этой комнате, среди всего этого изобилия, кажется маленьким и нелепым. Не потому что он плохой. Он прекрасный. Но масштаб... Масштаб другой. Масштаб его жизни – другой. И как бы я ни старалась, как бы ни выбирала, ни мучилась перед витринами, я всегда буду девочкой из другого мира, которая пытается дотянуться до его уровня и неизбежно промахивается.
Запонки из белого золота с гравировкой. Там, на столе, наверняка есть часы, которые стоят как моя квартира. И кто-то – партнер, друг, деловой знакомый – даже не задумывался о цене, просто позвонил ассистенту и сказал: «Подберите что-нибудь для Влада».
А я вчера стояла у витрины, считала цифры на ценнике…
– Женя, ну ты идешь?! – Маша дергает меня за руку.
– Иду, иду.
Прячу пакет в сумочку. Подарю потом. Или вообще не подарю – скажу, что забыла, что не успела выбрать, что…
Нет. Хватит. Я выбрала этот подарок с любовью. Он не про деньги. Он про то, что я думала о нем. Что представляла, как эти запонки будут смотреться на его манжетах. Что трогала их в магазине и думала о его руках…
Кухня выглядит так, будто здесь произошел кондитерский взрыв. Мука – на столешнице, на полу, на стульях. Миски с остатками теста и крема выстроились шеренгой у мойки. Пакет с ягодами – надорванный, из него выкатились несколько малинок и лежат на полу маленькими красными шариками. Кондитерские мешки – два использованных и один девственно чистый – разбросаны на столе. И посередине всего этого хаоса, на большой стеклянной подставке, стоит торт.
Он... прекрасен. По-своему, по-детски, неуклюже прекрасен. Два коржа – слегка кривоватых, но пропитанных кремом щедро, от души. Сверху – белая глазурь, нанесенная с энтузиазмом, но без особой ровности, с подтеками по бокам. И на самом верху, шоколадными буквами, написано «С днем рожде» – и дальше пустота, потому что, видимо, крем закончился на букве «е».
– Видишь? – Маша указывает на торт с гордостью художника, представляющего публике свой магнум опус. – Осталось только дописать «ния, папа» и ягодки сверху. И по краям тоже крем, повар сказал, как уходил, что нужно по краям, типа розочками, но у меня розочки получаются как… как…
– Как кляксы?
– Хуже! Как лягушки! Плоские такие и зеленые, потому что я случайно зеленый краситель туда капнула…
Я смеюсь – громко, свободно, так, как давно не смеялась. Снимаю пальто, закатываю рукава платья, мою руки.
– Так. Показывай, что у нас есть.
– Вот крем, вот мешок, вот насадка для розочек, – она выкладывает все передо мной, как хирургическая сестра перед операцией. – И вот ягоды, только малина немножко помялась, потому что я на нее села. Случайно.
– Ты села на малину?
– Она была на стуле! А я не посмотрела!
– Ладно, – я заглядываю в миску с кремом. Его осталось мало, Маша права. – Давай сначала допишем надпись. У тебя есть еще шоколад?
– В холодильнике! Вот этот, горький.
Я ломаю шоколад, растапливаю на водяной бане, а Маша убегает мыться, а уже переодетая Маша сидит на табуретке рядом и болтает ногами. Она рассказывает, как они с поваром начинали печь этот торт утром, как первый корж сгорел и пришлось делать заново.
Шоколад растаял. Я наполняю им кондитерский мешок, примериваюсь к торту.
– «Ния, папа»? – уточняю.
– Да! И восклицательный знак! И сердечко, если поместится!
Вывожу буквы осторожно, стараясь попасть в размер и стиль того, что уже написала Маша. Получается не идеально – мои буквы ровнее и мельче, чем ее, – но Маша одобрительно кивает.
– Отлично! Теперь ягодки!
Мы укладываем малину и голубику по краю торта – Маша кладет одну ягодку на торт, две – себе в рот. Я делаю вид, что не замечаю.
– А крем по бокам? – спрашиваю.
– Розочками! Обязательно розочками!
Беру кондитерский мешок с белым кремом, насадку-звездочку, и начинаю выдавливать розочки по нижнему краю торта. Получается... ну, получается лучше, чем «лягушки», но до профессиональной кондитерской мне далеко.
– Красиво, – Маша смотрит, затаив дыхание. – Ты умеешь все на свете.
– Далеко не все, солнце.
– Все-все. И готовить, и рисовать, и придумывать истории, и косички заплетать, и вот теперь – розочки делать.
