Текст книги "Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)"

Автор книги: Tommy Glub

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

– Маш, а папа знает про торт? И почему повар ушел раньше?

– Не-а! Это сюрприз! – она прижимает палец к губам и тут же облизывает его, потому что на пальце был крем. – Он с утра в кабинете сидит, к нему приходили какие-то дяди с подарками, а потом один дядя остался и они разговаривают. Долго уже. Андрей сказал, что это важный деловой разговор, и мы не должны мешать… А повар все сделал и папа его отпустил, а я взрослая и сама справилась с тортом! Ну, почти…

– В день рождения – деловой разговор?

Маша пожимает плечами с видом ребенка, давно привыкшего к тому, что папин мир работает по другим правилам.

– Он всегда работает. Даже когда не работает – все равно работает. Только когда со мной – не работает. И когда ты рядом – тоже.

Я замираю с мешком крема в руке.

– Что?

– Ну, когда ты приходишь, он телефон убирает. И ноутбук закрывает. Я заметила.

Она говорит это между делом, раскладывая голубику, и даже не подозревает, какой эффект ее слова оказывают на мое сердцебиение.

Он убирает телефон, когда я прихожу. Закрывает ноутбук. Человек, который работает всегда, – перестает работать, когда я рядом.

– Давай еще розочек, – говорю, чтобы занять рот чем-то, кроме глупой, расплывающейся улыбки. – Вот тут, по верхнему краю.

– И сердечко! Из ягод! Посередине! Рядом с надписью!

– Маша, там уже нет места...

– Тогда маленькое сердечко! Вот такусенькое! – она показывает пальцами размер горошины.

– Ладно.

Выкладываю из малинок крошечное сердечко рядом с восклицательным знаком. Маша одобряет.

И в этот момент я слышу, как где-то в глубине квартиры открывается дверь кабинета, и низкий голос – его голос – говорит кому-то:

– Спасибо, что заехал. Ценю.

Шаги по коридору. Два голоса – один его, второй незнакомый.

Сердце подпрыгивает к горлу.

Маша широко улыбается, хватает торт обеими руками – я едва успеваю подхватить подставку – и шепчет:

– Свечи! Быстро!

31 глава

Женя

– Свечи! – шепотом кричит Маша. – Где свечи?!

– В пакете, на подоконнике.

Она бросается к подоконнику, роется в пакете, достает свечи – тонкие, витые, золотистые. Я купила их вчера, вместе с запонками, в последний момент схватила у кассы, подумав, что на торте обязательно должны быть свечи, иначе какой это день рождения?

Маша втыкает свечи, одну за другой, старательно распределяя их по кругу, высунув от усердия кончик языка. Я поправляю две, которые вошли слишком глубоко и утонули в креме, и в последний момент добавляю еще одну – в самый центр, рядом с малиновым сердечком.

– Готово? – спрашиваю.

– Готово! – Маша оглядывает торт с видом полководца, осматривающего войска перед битвой. – Теперь зажигаем и несем!

– Подождем, пока он вернется.

Мы стоим на кухне и прислушиваемся. Входная дверь закрывается – щелчок замка, тихий и отчетливый в вечерней тишине квартиры. Шаги – его шаги, тяжелые, уверенные – по коридору. В сторону гостиной.

– Сейчас! – Маша подпрыгивает на месте. – Зажигай!

Я щелкаю зажигалкой – руки чуть подрагивают, и первая свеча загорается только с третьей попытки. Но дальше дело идет быстрее, огоньки вспыхивают один за другим, и через несколько секунд торт мерцает теплым золотистым светом, отбрасывая мягкие тени на стены кухни.

– Красиво, – выдыхает Маша, и глаза у нее становятся огромными, отражая маленькие пламена.

– Пойдем, – поднимаю подставку с тортом, несу перед собой осторожно.

Маша забегает вперед, распахивает дверь в гостиную.

Влад стоит у стола, спиной к нам, листая что-то в телефоне. Он успел переодеться – или, может быть, был так одет весь день: темно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, черные брюки, босые ноги на паркете. Волосы слегка растрепаны, и это так непохоже на обычного Влада, всегда вылизанного до последней пряди, что у меня на секунду перехватывает дыхание.

Он слышит нас, оборачивается – и мы с Машей начинаем петь.

– С днем рожде-е-ения тебя-а-а! С днем рожде-е-ения тебя-а-а!

Маша поет громко, восторженно, слегка мимо нот и абсолютно счастливо. Я подхватываю вторым голосом, стараясь не смотреть на Влада, потому что если я посмотрю – собьюсь, забуду слова, забуду, как дышать.

– С днем рожде-е-ения, па-а-апа! С днем рожде-е-ения тебя-а-а!

После все же смотрю на него.

И вижу, как он улыбается. По-настоящему. Не той вежливой, дежурной полуулыбкой, которую он носит как часть делового костюма, не той осторожной, сдержанной, которую я видела в последний месяц. Нет. Он улыбается во все тридцать два – широко, открыто, почти мальчишески, и эта улыбка преображает его лицо так сильно, что я на мгновение забываю о торте в руках, о свечах, о песне, обо всем.

Морщинки у глаз, которые обычно делают его старше, сейчас делают его живым. Ямочка на левой щеке – я никогда раньше не замечала ямочку. Зубы – ровные, белые. И глаза – эти серые, обычно холодные глаза – сейчас теплые, мягкие, наполненные чем-то, от чего внутри у меня разливается жар, как от глотка горячего глинтвейна.

Я ставлю торт на стол, и огоньки свечей подрагивают от движения, бросая на его лицо пляшущие тени.

– Загадай желание! – Маша хватает его за руку, тянет к торту. – Быстрее, пока свечи не догорели! И не говори вслух, а то не сбудется!

– Маша, я же не пятилетний…

– Папа! Загадывай! Это важно!

Он смотрит на торт – на кривоватые коржи, на подтеки глазури, на буквы, где «С днем рожде» написано одним почерком, а «ния, папа!» – другим, на малиновое сердечко и голубику, на лягушко-розочки по краям, – и я вижу, как дрогнул его кадык. Сглотнул.

Потом он поднимает глаза на меня.

И я не могу отвести взгляд, хотя знаю, что нужно.

Он смотрит странно. Так, будто хочет что-то сказать, но не может, потому что рядом Маша, потому что свечи догорают, потому что некоторые вещи невозможно произнести вслух. В его взгляде – вопрос, просьба, нежность, боль, все одновременно, все перемешано, и я читаю в его глазах то, что боюсь прочитать.

Секунда. Всего секунда – но она длится целую вечность.

Он замирает, глядя на меня, и мне кажется, что в этот момент он загадывает свое желание. Не закрывая глаз, не отводя взгляда. Глядя прямо на меня.

Потом наклоняется к торту и задувает свечи – одним длинным выдохом, разом, как будто боится, что если будет дуть медленно, желание передумает отправляться в космос.

Кухня погружается в полумрак – только свет из коридора и отблеск вечернего города за панорамным окном. Маша хлопает в ладоши и включает верхний свет.

– Ура-а-а! Папа, тебе нравится? Мы с Женей сами делали! И Женя розочки делала, и буквы тоже Женя дописала, потому что у меня крем кончился, но все остальное – я! Сама!

Влад обнимает ее, поднимает, прижимает к себе. Маша обхватывает его шею руками, болтает ногами в воздухе.

– Спасибо, малыш, – говорит тихо, в ее макушку. – Это лучший торт в моей жизни.

– Правда?!

– Правда.

Он опускает ее на пол и поворачивается ко мне. Мы стоим по разные стороны стола.

– Я даже не заметил, когда ты пришла, – говорит, и в голосе – удивление, настоящее, не наигранное. – Был в кабинете, и…

– Маша меня впустила. Мы хотели закончить торт до того, как ты выйдешь.

Он кивает. Смотрит на меня – медленно, внимательно, от лица вниз и обратно, и я чувствую этот взгляд так отчетливо, будто он проводит кончиками пальцев по моей коже.

– Ты великолепно выглядишь, – говорит просто, без нажима, без подтекста, как констатацию факта. Небо голубое, вода мокрая, ты великолепно выглядишь…

И от этой простоты мне становится труднее, чем от любого комплимента, произнесенного с придыханием. Потому что он не пытается произвести впечатление, не играет, не флиртует. Он просто говорит то, что видит…

– Правда! – Маша встает рядом и оценивающе осматривает меня с ног до головы, как маленький модный критик. – Красное платье, красивое! И волосы! Женя, ты волосы завила?

– Немножко, – улыбаюсь, чувствуя, как горят щеки.

– Тебе идет, – Маша поворачивается к Владу. – Правда, пап? Женя красивая?

– Я уже сказал, – он отводит взгляд, и я замечаю, как уголки его губ подрагивают, сдерживая улыбку, а может быть, и что-то еще.

– Ну скажи еще раз!

– Маша.

– Ладно-ладно. Идемте есть! Я голодная!

32 глава

Стол накрыт в гостиной – красиво, празднично, с тканевыми салфетками, свечами в низких подсвечниках и посудой с красивыми золотыми кантиками. Повар приготовил поистине шикарный праздничный ужин, прежде чем уехать: запеченная утка с апельсинами, салат с рукколой и пармезаном, теплый хлеб с розмарином, пюре из батата. Все выглядит как фотография из кулинарного журнала, и я ловлю себя на мысли, что чувствую себя здесь немного чужой.

Влад достает вино – красное, с этикеткой, которую я не могу прочитать, потому что она на итальянском, – и разливает по бокалам. Мне наливает немного, и ставит бокал ближе к моей руке, не рядом, а именно ближе, так, чтобы мне было удобно. Маленький жест, незаметный, но я замечаю. Замечаю все, что он делает, и ненавижу себя за это.

Маше достается виноградный сок в таком же бокале, и она поднимает его важно, по-взрослому.

– За папу! Чтобы ему было сто лет!

– Спасибо за пожелание, – Влад усмехается. – Хотя к ста годам я предпочел бы уже быть на покое.

– Ты будешь красивым и крутым даже в сто лет! – Маша фыркает и чокается с нами, расплескивая чуть сок на салфетку.

Мы пьем. Вино – мягкое, бархатное, с нотами чего-то ягодного и теплого. Оно согревает горло, и я делаю еще глоток, потому что мне нужно расслабиться, и я не хочу весь вечер чувствовать это напряжение.

Ужин получается… хорошим. По-настоящему хорошим, и это пугает меня больше, чем любая неловкость. Потому что неловкость – это понятно, это защита, это напоминание, что я здесь временно, что я просто няня на дне рождения работодателя. А вот когда хорошо – когда разговор течет легко, когда Маша рассказывает смешные истории из школы, а Влад комментирует с таким мягким юмором, что я не могу сдержать смех, когда мы спорим о фильмах, о книгах, о том, можно ли есть ананасы с пиццей, – когда вот так хорошо, мне хочется забыть обо всех стенах и границах и просто быть здесь… Всегда…

Маша пересказывает школьный спектакль, в котором она играла дерево, и Влад подтверждает, что был на спектакле, и что Маша была лучшим деревом, которое он когда-либо видел.

– Я не просто дерево! – возмущается Маша. – Я дуб! Дуб – это серьезно! Я стояла в самом центре!

– Прости. Лучший дуб, – поправляется он, и по его губам скользит та самая улыбка, от которой у меня теплеет в груди.

Я смотрю на них – на Машу, которая размахивает вилкой, рассказывая, как мальчик Дима, игравший ветер, случайно сдернул с нее бумажную крону, и на Влада, который слушает с выражением абсолютного внимания на лице, – и думаю, что вот оно. Вот то, от чего я страдала три месяца. Не от боли, не от обиды даже. Вот от этого ощущения, что я снована своем месте… Что мне здесь хорошо. Что этот стол, эти люди, этот Машин смех – это то, к чему я хочу возвращаться каждый вечер.

Это и есть самое страшное.

Разве это возможно…

Второй бокал вина я пью медленнее, растягивая каждый глоток, чтобы не потерять голову. Влад подливает себе, не спрашивая, и я замечаю, что он тоже пьет немного – следит за собой, контролирует.

После утки Маша торжественно вносит торт – уже без свечей, просто так, для красоты, – и мы режем его на кривые куски, потому что орудует ножом Маша и мы ей только помогаем.

– Вкусно! – заявляет Маша, набивая полный рот. – Правда, пап?

– Очень, – Влад пробует, и я вижу, что он не притворяется. Торт действительно получился неплохим, несмотря на все приключения с ним.

– Женя, правда вкусно?

– Правда. Особенно буквы. «С днем рожде» – самая вкусная часть.

Влад фыркает в салфетку, и на секунду наши глаза встречаются. В его взгляде столько тепла, столько благодарности, что мне приходится отвести глаза первой, потому что иначе я сделаю что-то глупое. Потянусь к нему, возьму за руку, скажу то, что не имею права говорить.

Маша доедает второй кусок торта и тянется к телефону, который лежит рядом с тарелкой.

– О! Мне Лерка звонит! Пап, я пойду, вы тут сидите! – она подскакивает, прижимая телефон к уху. – Алло! Лер! Ты не поверишь, я торт испекла!

Она уже бежит из гостиной, забыв снять салфетку с колен – та волочится за ней по полу, пока не отцепляется и остается лежать посреди коридора.

– Да-да, сама! Ну, почти сама! Там розочки, и ягоды, и буквы, и сердечко! Лерка, ты должна это видеть, сейчас фотку скину!

Голос удаляется вверх по лестнице, потом хлопает дверь ее комнаты, и в гостиной становится тихо.

Очень тихо.

Свечи в подсвечниках потрескивают, отбрасывая мягкие теплые блики на стены, на остатки ужина, на его руки, сложенные на столе. За панорамным окном – ночной город, россыпь огней, далекие фары на проспекте.

Мы одни.

Я чувствую, как воздух между нами меняет плотность – тяжелеет, густеет, наполняется чем-то, чему я не хочу давать названия. Перевожу взгляд на свой бокал, на остатки вина, на пятно от соуса на скатерти – куда угодно, только не на него.

– Женя.

Его голос – негромкий, спокойный – заполняет тишину целиком.

– М?

– Я рад, что ты пришла.

– Маша очень старалась с тортом, и очень просила меня прийти… – говорю, потому что мне нужно перенаправить разговор, перевести на безопасную территорию, пока я еще могу.

– Я не про торт. И не про Машу.

Конечно, не про это. Я знаю.

Молчу. Верчу ножку бокала между пальцами.

И тогда он делает то, от чего весь мой выстроенный за эти месяцы самоконтроль трещит по швам.

Он протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей.

Его рука теплая, сухая, большая – мои пальцы полностью скрываются под его ладонью, и я чувствую, как бешено колотится пульс у меня на запястье, прямо под его пальцами, и он наверняка тоже чувствует, и от этого мне становится еще хуже. Или лучше. Грань между «хуже» и «лучше» давно стерлась.

Я поднимаю глаза.

Он смотрит на меня спокойно, без того голодного, больного выражения, которое я видела тогда, у двери. Сейчас в его взгляде – нежность какая-то. Принятие. Что-то похожее на смирение, но не холодное, а теплое, как его рука на моей.

– Спасибо, – говорит. – За сегодня.

– Это всего лишь вежливость… Я сама хотела прийти, если честно, – мой голос звучит хрипло.

– Хорошо, вежливость… – соглашается, и уголки его губ приподнимаются.

Я не убираю руку.

Я должна убрать руку. Должна мягко высвободить пальцы, улыбнуться вежливо, сказать что-нибудь нейтральное. Должна вспомнить, что у меня «кто-то есть», что между нами – профессиональные отношения, что он – работодатель, а я – няня, и точка.

Но не убираю.

Его большой палец чуть двигается – медленно, почти незаметно – поглаживает тыльную сторону моей ладони. Одно касание, легкое. И от этого микроскопического движения по моей руке, вверх к плечу, по шее до самого затылка прокатывается волна мурашек, такая сильная, что я невольно втягиваю воздух сквозь зубы.

Он замирает. Убирает палец. Но руку не отнимает.

Мы сидим так – ладонь к ладони, через стол, среди грязных тарелок и остатков торта, – и молчим, и это молчание говорит громче, чем все слова, которые мы боимся произнести.

И тут я вспоминаю.

– Подарок! – вскакиваю так резко, что его рука повисает в воздухе. – Я... подожди. Подожди секунду.

Он смотрит с удивлением, но я уже бегу в прихожую – стук каблуков по паркету, сердце колотится, и не потому что я бегу, а потому что его пальцы до сих пор чувствуются на моей коже.

Хватаю его из сумки и возвращаюсь в гостиную, стараясь идти медленнее, увереннее, но получается все равно суетливо, потому что я нервничаю, и ничего не могу с этим поделать.

– Вот, – протягиваю ему пакет и тут же отпускаю, словно он обжигает. – Это тебе. С днем рождения.

Влад берет пакет. Он маленький в его руках – ладони большие, пальцы длинные, – и рядом с теми коробками на столе у стены мой подарок выглядит именно так, как я боялась. Крошечным. Скромным.

Я стою перед ним и чувствую, как предательский жар ползет по шее к щекам, и мне хочется провалиться, исчезнуть, отмотать время назад и купить что-нибудь попроще – бутылку вина, книгу, шарф, – что-нибудь, что не обнажало бы так очевидно мои чувства.

Потому что запонки – это личное. Это слишком личное. Это вещь, которую он будет носить на себе, на своих запястьях, каждый день, и каждый раз, застегивая их, будет вспоминать, кто подарил, и…

Господи, зачем я это купила.

– Он, может быть, не такой… дорогой… Как ты привык… – начинаю и осекаюсь, потому что голос звучит извиняющимся, а я не хочу извиняться. Не хочу оправдываться. Я выбрала этот подарок с любовью, и если его не хватает – значит, не хватает и моих чувств, а это уже другая история.

Выдыхаю. Начинаю заново.

– Он, наверное, не такой дорогой и шикарный, как то, что тебе дарят обычно, – говорю ровнее, глядя ему в глаза. – Но я подумала, что это подходящий подарок. Для тебя.

Влад смотрит на меня – долго, внимательно, так, будто мои слова для него важнее того, что лежит в пакете. Потом опускает взгляд и развязывает ленту.

Он открывает коробочку.

Запонки лежат на атласной подложке – белое золото мерцает в свете свечей, гравировка-лабиринт отбрасывает тонкие тени.

Он молчит.

Молчит так долго, что я начинаю паниковать. Не понравилось. Безвкусица. Он привык к другому, к брендам, которые я не могу выговорить, к вещам, которые стоят как квартира, к подаркам от людей его круга, а я...

– Женя… – голос тихий. Севший.

Он поднимает голову, и я вижу его лицо, и паника умирает, потому что на этом лице – не разочарование. Не вежливая благодарность. Не снисходительная улыбка человека, получившего безделушку.

Что-то между потрясением и нежностью. Между болью и благодарностью. Между «я не заслуживаю» и «я никогда этого не забуду».

Он берет одну запонку из коробки. Поворачивает в пальцах. Проводит большим пальцем по гравировке – по лабиринту, по тем переплетенным линиям, которые я выбрала, потому что они напоминали мне о нас: запутанных, потерянных, ищущих выход друг к другу…

– Спасибо, – говорит, и это «спасибо» звучит совсем не так, как все «спасибо», которые я от него слышала. Оно звучит как «останься». Как «прости». Как «я не знаю, как сказать то, что хочу сказать, поэтому говорю спасибо и надеюсь, что ты слышишь остальное».

Я слышу.

Господи, я все вижу и слышу.

33 глава

Женя

Маша возвращается через пятнадцать минут – раскрасневшаяся, с телефоном в одной руке и недоеденным куском торта в другой, который она, оказывается, утащила с собой наверх.

– Лерка сказала, что торт выглядит профессионально! – заявляет она, плюхаясь обратно на стул. – Я ей фотку отправила, и она такая: «Вау!» А потом я ей отправила фотку, где крем потек сбоку, и она такая: «Ну ладно, почти профессионально».

– Это и правда лучший торт в мире, дорогая, – Влад откидывается на спинку стула, и я замечаю, что он расслабился. По-настоящему расслабился – плечи опущены, руки свободно лежат на подлокотниках, и нет этой вечной напряженной линии челюсти, которую я привыкла видеть. Вино, наверное, расслабило. Или вечер. Или то, что мы оба решили на время забыть обо всем, что стоит между нами, и просто побыть здесь.

– Пап, а можно я еще один кусок съем?

– Маша, ты только что доела второй.

– Но он маленький был!

– Он был огромный. Ты сама отрезала.

– Это потому что нож соскользнул! Я хотела маленький!

Влад смотрит на меня с выражением «ты видишь, с чем я живу каждый день?», и я не выдерживаю – улыбаюсь, прикрывая рот ладонью, потому что Маша не должна видеть, что мы заодно.

– Полкусочка же можно еще, думаю, – говорю.

– Женя! – Маша смотрит на меня с восторгом человека, обнаружившего союзника в стане врага. – Слышал, папа? Женя разрешила!

– Женя разрешила полкусочка. Я слышал.

Он отрезает ей тонкий ломтик, и Маша принимает его с видом победительницы, хотя ломтик раза в три меньше того, на что она рассчитывала. Но спорить не решается, потому что понимает, что и это – уступка.

Мы сидим втроем, и разговор снова течет легко, перетекая из одной темы в другую. Маша рассказывает, что хочет научиться кататься на коньках, и Влад говорит, что отведет ее на каток в следующие выходные, и Маша тут же поворачивается ко мне с немым вопросом в глазах.

– Если Женя захочет, – добавляет он, не глядя на меня, и голос его звучит ровно, нейтрально, но я слышу в этой нейтральности тщательную выверенность каждого слова. Он не давит. Не просит. Просто оставляет слово за мной.

– Посмотрим, – говорю, и Маша принимает это «посмотрим» как твердое «да», потому что уже начинает обсуждать, какого цвета коньки она хочет.

Ближе к девяти Маша начинает зевать – широко, отчаянно, зажимая рот ладошкой, а потом забывая зажимать вовсе. Глаза у нее слипаются, но она упрямо держится.

– Я не хочу спать, – бормочет она, когда Влад в третий раз предлагает идти наверх. – Еще рано. И Женя еще здесь. И вообще…

– Маша.

– Ну пап...

– Чисти зубы, надевай пижаму, и иди в кровать, – он загибает пальцы, и в его голосе появляется та мягкая непреклонность, которую Маша, видимо, знает хорошо, потому что сопротивление ее сдувается, как воздушный шарик.

– Ладно, – она сползает со стула. – Но пусть Женя меня уложит. Пожалуйста.

Влад смотрит на меня, и я киваю, потому что не могу отказать ей в этом. Не хочу отказывать.

Мы поднимаемся наверх – Маша держит меня за руку и бредет по ступенькам, цепляясь за перила другой рукой, и по дороге умудряется рассказать мне про одноклассника, который принес в школу хомяка в кармане, и хомяк сбежал посреди урока математики, и весь класс его ловил, а учительница стояла на стуле и визжала.

– Она хомяков боится? – спрашиваю, помогая ей стянуть свитер.

– Нет, она сказала, что боится наступить на него. Но мне кажется, она просто боится хомяков.

Маша чистит зубы, натягивает пижаму с единорогами, забирается под одеяло. Я сажусь на край кровати, и она тут же берет мою руку и прижимает к своей щеке, как делала раньше, до всего этого, и у меня перехватывает горло от того, как естественно это ощущается. Будто не было трех месяцев. Будто я никуда не уходила.

– Женя, – бормочет она, и глаза уже закрываются, – ты сегодня самая красивая...

– Спи, солнце.

– И торт вкусный получился, правда?

– Очень вкусный. Самый лучший торт, который я когда-либо пробовала.

Она улыбается, не открывая глаз, и пальцы ее слабеют на моей руке, и через минуту дыхание выравнивается – глубокое, ровное, детское. Я сижу рядом и смотрю на нее, на разметавшиеся по подушке волосы, на длинные ресницы, на едва заметный след от шоколада за ухом, который мы пропустили при умывании, и чувствую такую острую, болезненную нежность, что глаза начинают щипать.

Моя девочка…

Осторожно высвобождаю руку, поправляю одеяло, убираю прядь со лба. Встаю, стараясь не скрипнуть кроватью, и выхожу из комнаты, тихо прикрыв дверь.

Около Машиной комнаты стоит Влад. Прислонился плечом к стене, скрестил руки на груди, и в полумраке коридора его лицо – мягкое, незащищенное, совсем не то, которое он показывает миру. Он слышал. Стоял здесь и слушал, как я укладываю его дочь, и на его лице сейчас то выражение, которое я не могу видеть без того, чтобы внутри у меня все не переворачивалось.

– Уснула? – тихо спрашивает.

– Через минуту. У нее шоколад за ухом, но я не стала будить, завтра отмоется.

Он коротко выдыхает через нос, почти смеется, и кивает.

Мы спускаемся вниз, между нами – полшага, не больше, и я чувствую тепло его тела рядом с моим плечом, и запах его кожи, и тот едва уловимый аромат вина, который остался на его дыхании, и все это вместе создает ощущение такой опасной, головокружительной близости, что я ускоряю шаг, чтобы оказаться внизу раньше него, чтобы вдохнуть, чтобы собраться.

В гостиной все еще горят свечи, и в их свете беспорядок на столе выглядит не как последствия ужина, а как что-то уютное, почти домашнее. Недопитое вино, крошки от торта, смятые салфетки, Машина забытая заколка рядом с вазой.

Влад начинает убирать со стола, и я помогаю – собираю тарелки, несу на кухню. Мы двигаемся слаженно, молча, обходя друг друга в дверном проеме, не сталкиваясь, но каждый раз оказываясь чуть ближе, чем нужно. Его рука тянется за бокалом одновременно с моей, и наши пальцы соприкасаются на стекле. Мы оба отдергиваем руки, и он говорит «прости», и я говорю «ничего», и это так глупо и так по-детски, что хочется рассмеяться и расплакаться одновременно.

Кухня – чистая, Маша удивительным образом навела порядок после кондитерского безумия, только на подоконнике осталась миска с остатками крема и три забытые ягоды голубики. Я складываю посуду в раковину, открываю воду, и Влад встает рядом – берет полотенце и начинает вытирать то, что я мою. Мы делаем это молча, в тишине, под мягкий шум воды, но это так интимно, так по-семейному, что у меня начинает ныть в груди…

– Маша очень счастлива, – говорю наконец, потому что тишина становится слишком красноречивой.

– Она по тебе скучала, – отвечает, принимая из моих рук тарелку. Наши пальцы снова соприкасаются и на этот раз никто не отдергивает руку. Секунда, две, а потом он забирает тарелку, и момент проходит, но…

– Я тоже по ней скучала. Очень.

Он молчит, вытирая тарелку медленными круговыми движениями. Потом говорит, не глядя на меня:

– Не только она скучала.

Я замираю с бокалом в руках, вода льется сквозь пальцы. Несколько секунд мне нужно, чтобы вспомнить, как дышать, чтобы выровнять пульс, чтобы заставить голос звучать спокойно.

– Влад…

– Я знаю, – он поднимает руку, останавливая меня. – Знаю, что не должен этого говорить. Но сегодня мой день рождения, еще минут десять он будет, и я, кажется, имею право быть честным хотя бы сегодня.

Ставлю бокал на сушилку. Выключаю воду. Вытираю руки полотенцем, которое он мне протягивает, и наши пальцы снова соприкасаются. Эта кухня, эти случайные прикосновения, это молчание между словами – все это куда опаснее любого поцелуя.

– Давай не будем портить вечер, – говорю мягко. – Он хороший. Правда хороший. Давай оставим его таким.

Он смотрит на меня – долго, внимательно – и кивает.

– Хорошо.

Мы возвращаемся в гостиную. Стол убран, свечи догорают, и Влад зажигает новые – молча, не спрашивая, хочу ли я остаться, просто зажигает свечи, будто вечер продолжается, будто это решено.

– Вина? – спрашивает.

– Немного.

Он наливает мне и себе, и мы садимся – не за стол, а на диван у окна, тот самый широкий серый диван, на котором я когда-то сидела с Машей и читала ей вслух. Я сажусь с одного края, он – с другого. Между нами – расстояние в одну диванную подушку, целая пропасть, целая вселенная, и одновременно – это расстояние ничто.

За панорамным окном город мерцает тысячами огней. Снег начинает падать – мелкий, легкий, кружащийся в свете фонарей, и это так красиво, что я на секунду забываю обо всем и просто смотрю. Уже скоро будет теплеть и это, возможно, последний снег…

– Красиво, – говорю вслух.

– Да, – отвечает он, но когда я поворачиваюсь, он смотрит не в окно.

Отвожу взгляд. Делаю глоток вина.

– Расскажи что-нибудь, – прошу, потому что мне нужен его голос, мне нужно, чтобы он говорил, чтобы тишина не заполнялась тем, чем она пытается заполниться.

– Что рассказать?

– Что угодно. Про работу. Про любой свой день. Про то, что ты думаешь, когда смотришь на этот город…

Он усмехается, отпивает из бокала и откидывается на спинку дивана, закидывая руку на подлокотник. В свете свечей его профиль – четкий, резкий, с этой новой сединой на висках и морщинкой между бровей, – выглядит мягче, теплее. Живее.

– Когда я смотрю на этот город, – говорит медленно, – я думаю о том, что большую часть жизни я строил что-то. Компании, связи, сделки. Строил и думал, что это важно. Что в этом смысл. Что однажды я построю достаточно и остановлюсь, и вот тогда начну жить по-настоящему.

Он замолкает. Крутит бокал в пальцах.

– А потом умерла Катя. И все, что я построил, оказалось бессмысленным. Ни одна сделка не могла вернуть Маше мать. Ни один контракт не мог заставить ее перестать плакать по ночам. И ничего не заглушало боль внутри меня… Я понял это, но ничего не менял. Продолжал строить. Потому что не знал, что еще делать.

Я слушаю, не перебивая. Он редко говорит о себе так – открыто и естественно, откровенно. Может быть, виновато вино. Может быть, он устал. Может быть, день рождения делает людей уязвимее, напоминая о времени, которое уходит.

– А потом появилась ты.

Сердце пропускает удар.

– Влад…

– Я не в этом смысле, – он качает головой и улыбается – невесело, одним уголком рта. – Я про то, что ты пришла и за несколько недель сделала для Маши то, что я не мог сделать за годы. Ты просто была рядом. Не пыталась подкупить, не пыталась впечатлить, не играла роль. Была собой. И этого оказалось достаточно.

Я молчу, потому что не знаю, что на это ответить. Потому что если открою рот – голос меня выдаст, и он услышит все, что я прячу, все, что давлю в себе каждый день, каждый раз, когда вижу его, каждый раз, когда наши пальцы случайно соприкасаются.

– Это заставило меня задуматься, – продолжает он тихо. – О том, что, может быть, дело не в том, что ты строишь. А в том, с кем ты рядом, пока строишь. Или и вовсе нужно… иногда немного притормозить и находиться рядом с дочерью. Просто рядом.

Тишина. Снег за окном. Свечи…

– Ты сегодня философ, – говорю наконец, и голос звучит хрипло, но хотя бы не дрожит.

– Тридцать шесть лет, – он пожимает плечами. – Имею право.

– Тридцать шесть – это не так много.

– Достаточно, чтобы понять, что жизнь короткая. И что некоторые ошибки нельзя повторять.

Он смотрит прямо на меня, и я знаю, о какой ошибке он говорит. Знаю, и он знает, что я знаю, и в этом взгляде – не давление, не просьба, просто правда. Голая, незащищенная правда человека, который впустил меня туда, куда обычно не пускает никого.

– Мне пора, – говорю, и сама не верю своему голосу, потому что он звучит совсем неубедительно. – Поздно уже. Такси вызову сама, не беспокойся.

Ставлю бокал на столик, поднимаюсь. Ноги стали чуть непослушными. Не от вина – я выпила совсем чуть-чуть на самом деле, – а от этого разговора, от его слов и от всего вечера, который похож на красивое, медленное и неотвратимое падение в пропасть.

Делаю шаг к выходу, и он встает тоже.

– Женя.

Останавливаюсь. Не оборачиваюсь, потому что если обернусь – не уйду. Знаю это точно, с абсолютной, пугающей ясностью.

– Останься.

Одно слово. Тихое, хриплое, почти невесомое. Не требование, не просьба даже – выдох. Как будто оно вырвалось само, без его разрешения, и теперь висит между нами, и забрать его обратно уже невозможно.

Оборачиваюсь. Медленно.

Он стоит в двух шагах от меня. Руки опущены вдоль тела, и в полумраке гостиной, в теплом свете догорающих свечей, он выглядит совсем не так, как обычно. Не собранный, не контролирующий каждый жест, не закрытый на все замки. Он выглядит так, каким его видит Маша, когда он думает, что никто не наблюдает. Уставшим и настоящим.