Текст книги "Любовь вне контракта (СИ)"

Автор книги: Tina Blad

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 7. Качели

Глава 7. Качели

После обеда я улизнула в свою комнату, где и провела остаток дня, уютно устроившись в глубоком кресле у камина. Огонь тихо потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены, а я, завернувшись в плед, читала книги. Собственно, так и прошли два дня – тихо, размеренно, почти медитативно. Книги были изучены от корки до корки, перечитаны вдоль и поперёк, некоторые страницы я перелистывала по два, по три раза, но никакой практической пользы они мне, увы, не принесли. Хотя нет, кое-что полезное я всё же отыскала: в одной из них, в главе про побочные эффекты магических аномалий, мне попалось описание симптомов, которые я успела заметить у своего фиктивного мужа. Искрящаяся, нестабильная магия, откликающаяся с какой-то злой издёвкой над владельцем. Портал, который он открывал в ночь нашей свадьбы идеально ложился в описанную картину. Ничего конкретного про это явление в книгах не было, никакого названия, никаких методов лечения, но само совпадение дало мне понять, что мы с фиктивным мужем, возможно, куда ближе, чем кажемся на первый взгляд. Оба бракованные. Оба со своими тайнами. А вот советов по исправлению, более полезных, чем пресловутая и бесполезная «медитация», в этих книгах не было. Обидно до скрежета зубов.

За эти два дня я успела как следует обследовать окрестности, облазив каждый переулок и каждую тропинку в парке, пройтись по лавкам и магазинчикам и обставить свою комнату именно так, как мне всегда мечталось. Я добавила туда элементов осени – моей любимой поры. Развесила над кроватью гирлянду из золотых и багряных кленовых листьев, засушенных и покрытых лаком, разложила повсюду маленькие декоративные подушечки в виде пузатых оранжевых тыкв, расставила на подоконнике стеклянные баночки с палочками корицы и кружочками сушёных яблок, свечки, купила мягкий плед горчичного цвета. Теперь комната была не просто гостевой спальней – она была моей, уютной норой, в которой я могла часами валяться с книгой и чашкой горячего чая, забывая обо всём на свете.

За это же время с мужем я почти не пересекалась. Пару раз мы сталкивались в коридоре, обменивались кивками и расходились в разные стороны. Я понимала, что сказала лишнего – та фраза про оборотня явно задела его глубже, чем я могла предположить, – да и он сам, кажется, общаться не особо хотел. Не думаю, что он пожалел о нашем договоре, скорее у нас сейчас происходило привыкание, медленное, осторожное, как у двух ежей, вынужденных делить одну нору. Мы оба осознавали, что жизнь будет другой, совершенно непохожей на прежнюю, целый год. И я давала мужчине это время, терпеливо ждала, пока он сам ко мне подойдёт, сам заговорит, сам решит, что готов к диалогу.

Единственное, что я делала для поддержания хрупкого, едва теплящегося контакта, – оставляла ему обед или ужин на кухонном столе, заботливо накрывая тарелки чистым полотенцем. Он их неизменно забирал, а взамен я каждое утро находила на том же столе свежие продукты. В целом, такое временное, молчаливое взаимодействие мне даже нравилось. Спокойно, без давления, без необходимости подбирать слова. Ключевое слово – «временное». Ибо продолжаться так целый год, к сожалению, не могло. Рано или поздно нам придётся научиться разговаривать.

А ещё я совершенно, до дрожи в коленках, не хотела ехать к родителям. Я не чувствовала их давления, их вечного, удушающего контроля, и это было прекрасно, как глоток свежего воздуха после долгого заточения в душном подвале. В конце концов, не так уж мне и надо домой. Пусть думают, что я без вести пропавшая. Пусть ищут, пусть гадают. Так я и слонялась из угла в угол всё утро, размышляя над этим мучительным вопросом, взвешивая все «за» и «против», чтобы поехать к ним или окончательно, раз и навсегда забыть. В целом, книг жалко, но я их все уже читала. Ценных вещей у меня там особо нет – так, пара безделушек, сломанная шкатулка, засушенный цветок между страниц старого дневника. Это место за какие-то двое суток стал для меня больше домом, чем место, где я прожила до этого девятнадцать лет. Вот что делают с человеком деньги и личное пространство...

Устав думать об этом, я оделась потеплее, накинув пальто, и вышла на улицу, вдохнуть прохладного воздуха и покачаться на качелях, которые еще в первый заприметила. Погода была прохладная, даже зябкая, но удивительно освежающая, бодрящая, с привкусом приближающейся зимы на языке. Мне довольно быстро удалось раскачаться – качели летели вверх, замирая на мгновение в верхней точке, а потом устремлялись вниз, и ветер свистел в ушах, выдувая из головы тяжёлые, липкие мысли. Ненадолго, но помогло. А после мысли снова вернулись – навязчивые, кружащиеся, как осенние листья на ветру.

А может, просто не напоминать ему? Может, он забыл? И мы тогда не поедем?

– Напомни, сколько тебе лет? – раздался рядом знакомый, низкий голос с тёплой, насмешливой интонацией.

Я так резко дёрнулась, что едва с качелей не свалилась, чудом удержавшись за холодные, мокрые от росы цепи. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Мой муж стоял рядом, всего в паре шагов, и разглядывал меня с мягкой, почти нежной улыбкой на лице – без привычной колючести, без ехидства, просто тепло и немного устало.

– Настолько плохая память? – улыбнулась я в ответ, переводя дыхание и надеясь, что он не заметил, как дрогнули мои пальцы на цепях.

– Никогда не жаловался, – ответил мужчина и без предупреждения стал меня раскачивать, легонько подталкивая меня в спину. Они взлетели выше, ещё выше, и я невольно рассмеялась от неожиданности. Изредка его пальцы касались моих рук, но плотная ткань пальто не давала почувствовать их тепло – только лёгкое, почти невесомое давление. – И про то, что сегодня мы должны поехать к твоей семье, я тоже помню. Так что не надейся отвертеться.

Я сразу сникла, смех оборвался, плечи опустились. Ехать не хотелось до одури. Но, наверное, всё же надо. Заявить о себе. Показать родителям, что я жива, что у меня всё хорошо, что я больше не их проблема и не их собственность. А заодно – познакомить их с мужем.

– Пойдём, всё в порядке будет, я не дам тебя в обиду, – подмигнул мне муж и остановил качели, ухватившись за холодные цепи и мягко, но настойчиво замедляя их ход. – Давай-давай, со своими демонами нужно разбираться в первую очередь. Иначе они так и будут стоять за спиной и дышать в затылок.

– А ты со своими разобрался? – без укола, с искренним, осторожным интересом спросила я, слезая с качелей. Ноги слегка дрожали – то ли от качки, то ли от волнения перед предстоящей поездкой. Мы неспешно пошли к калитке, гравий уютно шуршал под подошвами, и ветер трепал полы моего пальто.

– Работаю над этим, – серьёзно, без тени иронии кивнул он, и мне на секунду стало до странного приятно от его честности. Не стал скрывать, не стал агрессировать и уходить в глухую оборону, как в прошлый раз. Просто признал. Впервые за эти дни между нами пробежало что-то похожее на доверие.

Пройдясь какое-то время пешком по тихим, безлюдным улочкам, вдыхая влажный осенний воздух, пахнущий прелой листвой и дымом, мы вышли к небольшой площади, где нас уже ждала карета, которую мужчина видимо нанял заранее. Кучер в тёмной ливрее приветственно кивнул, и Ник помог мне забраться внутрь, подав руку. Внутри пахло кожей сидений и едва уловимым, терпким парфюмом моего мужа. Мы уселись друг напротив друга, и карета мягко тронулась с места.

– Что дальше? – спросила я, глядя в окно на проплывающие мимо дома и деревья. В горле стоял какой-то неприятный, липкий комок.

– Я должен буду тебя представить и познакомить со всеми в качестве своей жены, – мой муж сразу понял, о чём я спрашиваю. Голос его звучал спокойно, деловито. – А поскольку там все будут оборотни... – он бросил на меня странный, почти извиняющийся взгляд. – Нужно будет пропахнуть друг другом.

Я опустила взгляд на его губы. Эх, чему быть – того не миновать. Мы оба знали, к чему идёт дело с самого начала, с той самой минуты, как он упомянул оборотней и их чуткие носы. И пока мужчина собирался сказать что-то ещё, кажется, какую-то неловкую оговорку или объяснение, я решительно подалась вперёд и прильнула к его губам. Ник растерялся на короткий, почти неуловимый миг – его глаза чуть расширились, ресницы дрогнули, – я же с вызовом, чуть насмешливо приподняла бровь, не разрывая поцелуя. И увидела, как в его зрачках вспыхнули знакомые, озорные смешинки, и на мой поцелуй наконец ответили. Более того – он обнял меня за талию, притягивая ближе, выгибая мою спину и усаживая к себе на колени одним плавным, властным движением, а я запустила руки в его волосы – мягкие, прохладные, чуть влажные после улицы. Было... странно. Ещё страннее быть первой и проявлять инициативу, но мне, признаться, понравилось. Я чувствовала себя чуть сумасшедшей, чуть пьяной без вина, но, как говорят, в каждой женщине должна быть своя безуминка.

Постепенно наш поцелуй стал углубляться, превращаясь из осторожного, пробного, ненасящего в нечто более жаркое и требовательное. Я сама не заметила, в какой момент закрыла глаза и вообще забыла, с кем целуюсь, потерялась в ощущениях – в горячих, обжигающих прикосновениях, в чужом дыхании, смешавшемся с моим. Он начал сминать пальцами мои бёдра, сильно, даже немного грубо, а я, не оставаясь в долгу, царапала его плечи через ткань рубашки, оставляя на ней едва заметные затяжки. Закончилось всё резко, неожиданно – карету нехило тряхнуло на ухабе, да так, что мы едва не скатились с сиденья, и нам пришлось прервать поцелуй, судорожно хватая ртом воздух. Мы уставились друг на друга так, словно видели впервые – с каким-то диким, ошеломлённым изумлением, – и тяжело, прерывисто дышали.

– А ты дерзкая, – хмыкнул он наконец, медленно приходя в себя и всё ещё не отпуская мою талию. Его голос звучал ниже обычного, с лёгкой, хрипловатой ноткой. И только сейчас до меня дошло... а как, собственно, я оказалась на его коленях?!

– А ты неплохо целуешься для зеленоглазого, – вернула я ему сомнительный комплимент и мило, невинно улыбнулась прямо в возмущённый, пылающий негодованием взгляд этих самых зелёных глаз.

– Нарываешься, – рыкнул мужчина, и в его голосе послышалась низкая, вибрирующая угроза. А мне вдруг стало до колик смешно, истерически весело от всей этой абсурдной, неправильной ситуации.

– И что ты сделаешь? – я сделала испуганные, круглые глаза, прижав ладони к груди в притворном ужасе, хотя сама едва сдерживала рвущийся наружу смех. – Поцелуешь меня?

Он осёкся на полуслове, замер на мгновение, переваривая мою дерзость, а потом неожиданно рассмеялся сам – низко, раскатисто, запрокинув голову.

– Это какой-то неправильный фиктивный брак, – выдавил он сквозь смех. – Всё идёт совершенно не по плану.

Я не успела ответить – карета остановилась, и внутри повисла та самая напряжённая тишина, которая бывает перед бурей. Я выдохнула, поправила воротник пальто и шагнула наружу, чувствуя, как ноги слегка дрожат от волнения. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя, но не до конца.

Муж вышел следом, бесшумно и плавно, как всегда, и коротко кивнул мне, не говоря ни слова. Взял под локоть – уверенно, но без лишней фамильярности, будто мы делали это тысячу раз. И от этого простого жеста мне стало чуть спокойнее.

Наш дом стоял в ряду таких же неприметных зданий, чуть выделяясь новой черепицей и облупившейся краской на ставнях. Двухэтажный, небогатый, но ухоженный снаружи, как маска, за которой скрывался вечный хаос. Моя комната была на втором этаже, рядом с братом и сестрой – их отделяла от меня только тонкая деревянная перегородка, сквозь которую по ночам было слышно, как они дышат во сне.

Глава 8. Разлука с родными

Глава 8. Разлука с родными

Я замерла у двери на мгновение, собираясь с духом, и постучала. Открыли почти сразу. Мама. Она стояла на пороге, худая, высокая, с острыми скулами и бледным лицом, обрамлённым тёмными, гладко зачёсанными волосами. На мгновение её глаза расширились, готовые разразиться привычной бурей, но она заметила мужчину за моим плечом – и замерла. Её взгляд скользнул по его фигуре, по пальто, по спокойному, уверенному лицу, и она сжала губы в тонкую нить.

– Явилась, – процедила она сквозь зубы, и в голосе её звенел лёд. Мама всегда умела одним словом заставить съёжиться, даже отца, который, при всей своей внешней суровости, побаивался её холодного взгляда. – Проходи...те.

Внутри было грязно. Всегда так, если не ждали гостей. На полу валялись чьи-то вещи, скомканная одежда, старые газеты, на подоконнике – чашки с засохшим кофе. Посередине гостиной на диване с продавленными подушками сидел отец, держа в руках газету – старую, уже прочитанную, но он продолжал в неё утыкаться, делая вид, что не заметил нашего прихода. Был он коренастым, с уже заметным брюшком и густыми, кустистыми бровями, которые он принципиально отказывался выщипывать, словно это было единственное его маленькое непослушание в доме. На сотрудников и на меня он мог сорваться с лёгкостью, но при маме всегда прикусывал язык. На младших он даже голос не повышал – мама не позволяла.

Я переступила порог, чувствуя привычный, липкий запах дома, смесь старого дерева, табака и многодневной пыли.

– Привет, мам, – сказала я ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Отец медленно сложил газету – его любимый жест, означающий, что разговор будет тяжёлым. Края бумаги хрустнули в его пальцах, и он поднял на меня тяжёлый, исподлобья взгляд.

– Где была? – спросил он глухо, и в голосе не было никакого любопытства, только глухое, привычное недовольство.

– Замуж выходила, – пожала я плечами, стараясь говорить буднично, будто речь шла о походе в лавку за хлебом.

Тишина повисла в комнате, густая, почти осязаемая. Мама застыла у двери, отец перестал дышать. Я видела, как медленно, словно в замедленной съёмке, вытягиваются их лица – сначала недоумение, потом неверие, потом что-то более тёмное, похожее на гнев.

– Не могла, – усмехнулся отец, и в этой усмешке было столько презрения, что у меня внутри что-то сжалось. – Ты должна была выйти за графа Блэра.

Я выдержала паузу, чувствуя, как пальцы мужа слегка сжали мой локоть, придавая сил, и чётко, разделяя каждое слово, произнесла:

– Позвольте представить моего мужа – графа Николаса Блэра.

Эффект превзошёл все ожидания. Глаза отца округлились, газета выпала из рук и бесшумно спланировала на пол. Мама, стоявшая до этого неподвижно, как изваяние, вздрогнула, и её бледное лицо налилось сначала красным, потом снова побледнело. Она открыла рот, но слов не нашла.

А Ник, мой невозможный фиктивный муж, шагнул вперёд, мягко, но уверенно, и, чуть склонив голову, произнёс с идеально вежливой, но до зубовного скрежета издевательской интонацией:

– Рад познакомиться с родителями своей обожаемой супруги. Я пришёл, чтобы помочь забрать её вещи. – Он выдержал паузу, обводя комнату взглядом, и добавил с лёгкой, почти незаметной усмешкой: – Вижу, гостей вы не ждали.

– Кэсс, ты должна была выйти за другого Блэра... – голос матери начал наливаться привычным, ледяным гневом, но я не стала дослушивать. Схватив мужа за руку, я буквально протащила его мимо неё, игнорируя крики, что летели нам в спину, и глухой, звериный рык отца, донёсшийся из гостиной.

– Пойдём быстрее, – взмолилась я почти шёпотом, взбегая по скрипучей лестнице.

Вот она, моя дверь. Моя комната. Я толкнула её и замерла на пороге, чувствуя, как внутри разливается странная, тягучая горечь. Удивительно, как быстро родные стены стали чужими. Здесь всё было по-прежнему: единственный шкаф, куда я с трудом втискивала свои скромные вещи; полка, которую я сама прибила над столом, с ровными рядами книг в потёртых переплётах; на столе – аккуратные стопки тетрадей с конспектами, исписанные мелким, старательным почерком. Всё дышало прошлым, но я чувствовала себя здесь гостьей.

– Ты точно им родная? – тихо пошутил Ник, окидывая взглядом крошечное пространство, такое уютное в своей бедности и контрастирующее с тем хаосом, что царил внизу.

Он поднял руку, и лёгкое, почти невесомое заклинание пронеслось по комнате, собирая вещи в аккуратные стопки и отправляя их через распахнутое окно прямо в карету. Книги, тетради, одежда – всё улетало, таяло на ветру, и я смотрела на это с каким-то щемящим, горьким облегчением.

В дверях нарисовалась мама. Её лицо, обычно бледное и невозмутимое, раскраснелось, в глазах метались молнии, и я видела, как дрожат её тонкие пальцы.

– Кэсс, мы уже договорились о браке с графом! – в голосе её зазвенели истерические нотки. – Я тебя с этим не отпущу! Немедленно разводитесь!

– Вообще-то этот, – голос Ника, вдруг ставший ледяным, в котором не осталось и следа прежней тёплой усмешки, пробрал до дрожи даже меня. Я покосилась на него с новым, возросшим уважением. Теперь зелень его глаз не была тёплой и насмешливой – она стала опасной, острой, как лезвие. Светлые волосы, падающие на лоб, лишь подчёркивали эту внезапную, почти пугающую хищность. – этот – её муж. И попрошу относиться с уважением к тем, кто выше вас по статусу. Вы больше не сможете приказывать Кэсс и заставлять её делать то, что она не хочет. А теперь позвольте забрать её вещи и попрощаемся.

Мама замолкла. Её лицо побледнело ещё сильнее, губы сжались в тонкую нить, и она, стиснув зубы с такой силой, что на скулах заходили желваки, развернулась и почти бесшумно спустилась вниз, оставив нас одних. Я подавила усмешку, чувствуя, как внутри разливается острая, почти греховная радость. Вот так. Теперь не меня затыкают.

Отец даже не поднялся. Так и остался сидеть внизу, спрятавшись за своей газетой, делая вид, что ничего не происходит.

Мы уже заканчивали сборы, когда из соседней двери, отделённой от моей комнаты лишь тонкой деревянной перегородкой, показались дети. Сестра Лейси, вся в отца – такие же каштановые волосы, те же чуть раскосые глаза, но черты мягче, изящнее, – и брат Раен, похожий на маму: худощавый, темноволосый, с большими серыми глазами, в которых застыла вечная настороженность. Я же была их странной смесью – что-то взяла и от мамы, и от отца, но не стала похожа ни на одного из них.

– Ты уходишь? – голос Лейси дрогнул, и в глазах её уже блестели слёзы. Ей было одиннадцать, но она всегда пыталась защитить меня, встать между мной и родительским гневом, даже когда это было бесполезно. – Насовсем?

– Так будет лучше, маленькая, – я опустилась на корточки и притянула их к себе, обнимая сразу обоих, чувствуя, как тепло их тел пробивает холод, который сковал моё сердце. Они были совсем не похожи на родителей – мягче, добрее, совсем не такие колючие. Раен молчал, ему было всего девять, и он редко говорил, но сейчас он просто прижимался ко мне, спрятав лицо в моём плече, и я чувствовала, как его маленькие пальцы судорожно вцепились в мое пальто. Он запоминал всё, каждый миг, каждое слово, но боялся перечить родителям. Просто всегда вставал рядом с сестрой, молча.

– Я не понимаю, почему они тебя не любят, – топнула ножкой Лейси, и голос её сорвался на шёпот. Она осеклась, испуганно покосившись в сторону лестницы, боясь, что услышат. Им ничего не сделают, конечно, но мама умела промывать мозги словами, а это было порой больнее любой пощёчины. Раен просто ещё крепче прижался ко мне, закрыв глаза, и я почувствовала, как в носу защипало от подступивших слёз.

– Постараюсь вас навещать, – прошептала я, погладив тёплую макушку брата, чувствуя, как его дыхание сбивается.

– Я помогу это устроить, если хочешь, – тихо сказал Ник, и впервые дети обратили на него внимание. В их глазах промелькнуло любопытство, смешанное с робкой надеждой. – Не буду против гостей. – Он подмигнул им, и я увидела, как Лейси робко улыбнулась, а Раен чуть приоткрыл глаза, разглядывая незнакомого мужчину с осторожным интересом. – А теперь, юные господа, позвольте мне забрать свою жену?

– А вы её любите? – с внезапной детской прямотой спросила Лейси, и я почувствовала, как сердце пропустило удар.

Ник не растерялся ни на секунду. Он посмотрел на меня, и в его глазах, только что бывших холодными и опасными, снова зажглось что-то тёплое, почти нежное.

– Очень, – заверил он её с такой убедительностью, что даже я на миг поверила в эту ложь.

Он помог мне подняться, осторожно подхватив под локти, и, прежде чем я успела опомниться, легко поцеловал меня в макушку. Жест был тёплым, почти настоящим, и у меня внутри что-то дрогнуло. Раен наконец улыбнулся – робко, краешком губ, а Лейси вспыхнула, засмущалась и спрятала лицо у меня на плече.

Я уезжала со слезами на глазах, чувствуя, как в груди разрастается тупая, ноющая боль, смешанная с холодной решимостью. Я оставляла их здесь, в этом доме, где всё было таким знакомым и таким чужим одновременно. Но в душе теплилась робкая, ещё не окрепшая надежда, что скоро я смогу их увидеть снова.