Текст книги "Цикл «Идеальный мир»: Реквием по мечте (СИ)"

Автор книги: rrrEdelweiss

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

На коленях Стокера лежал планшет, на котором одно за другим выводились изображения с камер вдоль всего пути от его кабинета к гаражу. Огонек, как бывало не раз, собирался его почтительно встретить, чтобы проводить в личные комнаты. Всего через несколько минут генерал привычным жестом стукнет кулаком в окно бронированного лимузина и распахнет перед ним дверь. Не обращая внимания на охрану, хлопнет по плечу и привычно скажет: «Привет, бать!..»

А пока старик, откинувшись на спинку широкого заднего сидения своей машины, смотрел, как приближаются ворота его резиденции. Сердце неровно и часто застучало, и он привычным жестом закинул в рот таблетку: сейчас было неподходящее время, чтобы оно дало сбой.

Ожидание подошло к концу. Этой ночью все решится. И, Стокер верил, сегодня его груз станет значительно легче, разделенный на двоих.

Вспышка бластера будто выжгла глаза, по ушам ударил звук рухнувшего тяжелого тела. Стокер, не выпуская из рук еще теплого после выстрела оружия, сорвал с себя кольцо, едва не сломав палец, и отшвырнул, будто то жгло его.

Перстень с символом марсианского байкерского братства звякнул об пол, покатился и пропал где-то в темноте. Стилизованная мышиная голова призывно блеснула, но никто не поспешил подобрать кольцо и вернуть на руку, с которой его не снимали многие годы. Металл начал остывать, совсем как тело того, кто преподнес когда-то подарок из самой прочной в галактике стали.

«Такой же твердой, как твоя воля!»

Боль тугим обручем сдавила грудь, и старый, смертельно уставший марсианин на несколько секунд позволил себе прикрыть глаза в попытке сбежать от реальности, в которой он только что собственными руками убил того, кто был ему ребенком. Пальцы свободной руки дрожали, но та, что сжимала оружие, забравшее жизнь, была тверда.

Огонек все же предал его!

И он, мать его, тоже!

Стокеру не хотелось верить, что такое возможно. Даже когда Скаббард, его верный, словно земной пес, министр, безмолвно положил перед ним отчет, в котором кропотливо собрал доказательства связи Огонька с радио, которое расшатывало спокойствие на Марсе, он попытался найти тому оправдание. Ему не хотелось верить, что названый сын пойдет против него, когда смотрел видеозапись с камеры наблюдения в освещенном только монитором компьютера кабинете. Лидер пил коньяк и молча наблюдал, как Огонек один за другим вскрывал файлы с секретными документами и потом до рассвета изучал материалы. А днем позже просто не мог поверить в то, что слышит, и поэтому вновь и вновь прокручивал запись разговора своих боевых товарищей, в котором один из них вынес ему, Стокеру, приговор, а его молодой генерал не попытался встать на защиту. Старик, наложив вето на арест заговорщиков, единственный не терял веры в то, что Огонек сможет его понять и откажется от убийства.

Но он ошибся! Как жестоко Стокер ошибся!

Последний из близких оставил его.

В уши ворвалось хриплое, дикое рычание, возвращая в действительность, и марсианин обернулся. Модо, все еще невероятно сильный и опасный, рвался к нему, и трое бойцов едва удерживали великана. Единственный глаз горел ненавистью, зубы были стиснуты так, что вот-вот раскрошатся, мышцы вздулись от усилий. Модо кричал, проклиная и призывая на голову своего бывшего командира несчастья. И плакал, не скрывая горя.

Лидер разделял его боль. В его груди тоже горело от страшной потери.

Но у него не было выхода! Он всем сердцем надеялся, что Огонек опомнится, поймет, признает его правоту и останется рядом! Но – нет. Детские иллюзии о чести оказались важнее, чем благо миллионов. Этот мальчишка, не знавший и половины того, через что прошел старик, совершенно не подумал, что станется с Марсом, удайся его затея! Парламент раздирают противоречия, и только он, Стокер, может заставить их принимать решения. Скаббард рвется покорять другие миры, оставив их собственный без защиты. Без контроля суммы, которые перечисляет Плутарк, разойдутся по карманам чиновников, а не пойдут на благие дела. Они все просто не понимали, какая ответственность на нем лежит! И того, что все совершенное – только ради них!

От горьких мыслей его отвлек взгляд Модо. Больше не пытаясь вырваться, он тяжело дышал и с ненавистью смотрел на старика.

– Убей и меня тоже. Я буду мстить! – сипло прорычал пленник поврежденным горлом.

– Я знаю, мой друг, – помедлив, Стокер вскинул бластер и прицелился. Он должен сделать это с одного выстрела в знак уважения к их братству. – Я знаю…

Палец плавно нажал на курок. Вспышка, чуть запоздавший звук смертельного заряда – и вот сын касты воинов упал к его ногам. Оружие коротко провибрировало, сигнализируя о критически низком уровне заряда.

Сердце Стокера снова сжал стальной обруч, к горлу подкатила тошнота. Они спали вместе на голых камнях и делили армейский паек пополам. Только Модо мог понять, что он испытывал, когда взгляд Стокера падал на металлический хвост. Только он мог понять, что значит не чувствовать себя полноценным. Они одинаково любили одного мальчишку и стремились беречь его от войны, насколько это было возможно. Они могли бы разделить власть и ответственность, но Модо предал, оставив его команду.

Все его предали!

Последний из предателей с ужасом переводил взгляд с одного тела на другое, не в силах говорить. Быть может, хоть этому сохранить жизнь? Выбросить на недоразвитой Земле без возможности вернуться? И пусть доживает свой век с той, которую выбрал и всем сердцем любил… Но старик знал его слишком хорошо, чтобы предположить, что Винни будет счастлив после произошедшего. Не сможет его мятежный дух смириться с тем, что близкие мертвы, а он бессилен, и просто быть со своей женщиной. Ведь станет метаться по планете, пытаясь найти дорогу домой! И, скорее всего, не только себя, но и Чарли своими поисками погубит…

Гуманнее – да-да, именно гуманнее! – не дать ему испортить жизнь себе и ей. Стокер знал, что там, на Земле, Чарли, поплакав, восстановила гараж. Знал, что после каждого выхода на связь с Марсом она по нескольку часов лежала почти без движения и смотрела в одну точку. Но потом находила в себе силы встать и взяться за гаечный ключ. Ему докладывали, что за пару дней жизнь как будто возвращалась к ней, а потом был очередной сеанс связи – и снова Чарли, как марионетка с подрезанными ниточками, падала на диван и пустыми глазами, из которых текли слезы, глядела в потолок. Эфиры давали ей надежду, которая не позволяла идти вперед, привязывали к планете, на которую ей больше нельзя было возвращаться. И тогда старик, игнорируя боль в груди и желание оставить друзьям эту каплю близости, отправил спецотряд в рейд к дому Винни, предупредив, однако, командира, чтобы не торопился и не искал очень рьяно улики. Так было лучше для Чарли. Так было лучше для Винни. Так было лучше для всех.

Не произнося ни слова, Стокер поднял оружие и приставил его к покрытому белой шерстью лбу. Металл бластера звякнул о маску. Винни уверенно и смело смотрел Стокеру в самую душу, бледные губы беззвучно двигались, и старик смог прочитать по ним три имени.

Его Вера.

Его Победа.

Его Чарли.

– Я позабочусь о них, панк. Обещаю! – бластер полыхнул смертельной вспышкой последний раз, и батарея запищала, сигнализируя, что все заряды израсходованы.

Ровно три. Ему хватило.

Он ошибся. Непростительно, страшно просчитался!

Верил в то, что Огонек не может желать ему смерти. Что разговор между ними сможет устранить недопонимания. Быть может, и старшие тоже поймут и примут. Но нет: мальчишка оказался такой же, как Карабина!

Честь! Он поставил честь воина выше, чем благо миллионов! Как будто он, Стокер, не хотел сохранить свою! Но какой толк от чести, когда ты поджигаешь погребальный костер любимой женщины? Когда ты не успеваешь спасти своего ребенка, смотрящего на тебя глазами ушедшей слишком рано жены? Что ему в проклятой чести, когда того, кто стал для него вторым шансом, едва не оставили инвалидом подлые предатели? Какой прок в чести, когда ей цена – тысячи чужих жизней?

Лидер сделал очередной глоток коньяка, подаренного Огоньком. В голове начинало шуметь.

Честь! Что теперь в его ебучей чести Нагинате, которая меньше чем за два года потеряла и родителей, и мужа? Подумал ли Огонек о жене, когда решил обвинить Лидера в том, что тот сделал его убийцей? Причем самого Огонька совершенно не смущало, что в юности он беспощадно резал крыс. Так что изменилось в его мальчике теперь?..

Новый глоток обжег горло.

Честь! Миллионы мышей в начале войны сохраняли свои договоренности с плутаркийцами, даже понимая уже, что те разрушают планету! Ведь могли же они почти сразу, наплевав на все, объединиться и выкинуть рыбомордых уебков с Марса. И не было бы тогда миллиона трупов с обеих сторон. Не пришлось бы мальчишке видеть, как умирает отец, не пришлось бы никому убивать ради еды. Не пришлось бы Стокеру хоронить семью.

Всего бы этого не было, если бы тогда во главе Марса стоял такой, как он, Стокер! Взявший на себя ответственность, не боявшийся запачкать руки, ответить перед галактикой на неудобные вопросы! Но их прошлый лидер променял миллионы жизней на свою проклятую честь! Или на деньги… на самом деле, не так важно, на что.

Старик еще раз приложился к бутылке и смахнул с щеки влагу, что скатывалась снова и снова к жесткому воротничку. После выстрела смотреть было больно, а соленые капли лились и лились из глаз. Нет, он не оплакивал предателей! Просто давно не видел вспышки бластера, а в его возрасте такие нагрузки вредят глазам…

Горло сдавливало, в груди болело, и он рванул рубашку так, что во все стороны отлетели пуговицы.

Огонек не смог понять! Не смог… или не сумел правильно объяснить старик? Быть может, подбери он иное слово, не пришлось бы стрелять? Как бы хотел он отмотать время вспять и попробовать сказать иначе! Быть может, сдержать эмоции и поговорить спокойно, как собирался. Но когда не кто-то другой, а его Огонек наставил на него оружие и вынес смертный приговор, в его груди поднялась жгучая, горькая обида! Не их ли мечты он воплощал в жизнь?! Совсем один, взвалив на свои плечи ответственность за благополучие целого мира? Не ему ли пришлось расстаться с грезами о тихой и спокойной старости, которые он лелеял всю войну? Расстаться, чтобы они были счастливы!

Он строил их идеальный мир!

Прекрасное, тонкое содержимое бутылки почти иссякло. Врачу, скорее всего, сегодня снова придется промывать своему господину желудок и несколько дней держать на капельницах, чтоб восстановить отравленный организм. Но сейчас старику было все равно. Он, закрыв глаза, пытался унять вращение мира вокруг него. Мира, за счастье которого он отдал все.

Мира, в котором у него больше никого нет.

Шерсть на лице колыхнулась, будто движимая ледяным ветром. Он не услышал звук, но уловил движение. Кто пришел за ним, он же всех отослал прочь и потребовал не беспокоить? В этой комнате не могло никого быть, все двери надежно заперты. Но Стокер чувствовал, как кто-то дышит рядом, обдавая ледяным, могильным дыханием. Когда она приходила, не было смысла закрывать глаза, даже через опущенные веки он знал, что Карабина взглядом выжигает душу. Но прежде она никогда не являлась при свете. И никогда до этого он не чувствовал на себе ее потустороннего дыхания.

Выдохнув, старик открыл глаза.

Сегодня она была не одна. Они все пришли к нему. Смотрели, изучали и, казалось, пытались понять. Вдоль позвоночника пробежал холодок, и старику показалось, кто-то дышит и сзади тоже. Но кто? Призраки близких, погибших из-за него, смотрели прямо в его лицо, в его глаза, в его душу.

Старик вздрогнул, осознав, кто же все это время стоял у него за спиной. Грозный бог, в которого он никогда не верил, но о котором не раз говорили воины, возбужденно блестя нездоровым взглядом. Он всегда считал их безумцами, но сейчас… он отважился развернуться и замер, не понимая, что должен делать.

Но Великий Марс не хотел от старика выражения почтения, он и так был доволен, получив сегодняшнее жертвоприношение. Его чертоги наконец пополнились лучшими воинами, которых он ждал столько лет. И кто бы мог знать, что именно тот, кто никогда в него не верил и яростно доказывал, что он – лишь плод душевного расстройства его сынов, окажется так щедр на кровавые дары! Что сможет наконец оборвать жизнь того, кто от него отрекся и предал! И за сегодняшнее пиршество Бог Войны одарит этого смертного долгой, очень долгой жизнью. И будет ждать новых щедрых воздаяний…

Он не бросит. Он всегда будет рядом. Он разделит тяготы власти.

Стокер сжался в кресле и не смел пошевелиться, отчаянно пытаясь убедить себя в том, что все это ему чудится. Боги, призраки! Он много раз доказывал Огоньку, что всей этой ерунды не бывает! Он зажмурился, и ему почти удалось убедить себя в том, что он совсем один в этой комнате, когда голос Огонька, хриплый, больной, разочарованный спросил:

– Для кого же ты построил свой идеальный мир, бать? Кто будет в нем жить?..

====== Вдовий плач. Терри. Феникс. ======

Комментарий к Вдовий плач. Терри. Феникс. Ссылка на песню К.Яровой “Как бояться стихии...”

https://musify.club/track/katya-yarovaya-kak-boyatsya-stihii-9091764

Как боятся стихий – урагана и смерча,Глубины, высоты, наводнения или огня —Так боятся любви, что сильнее и жизни, и смерти.Ты меня узнаешь? Я стихия твоя!

Заплывать глубоко, под собою не чуя опоры,И не знать, где же берег, где небо, где дно,И карабкаться вверх, в небеса, где кончаются горы,Я могла бы одна, но мне страшно одной. Но вдоль берега плыть и сидеть у подножья —Неужели всю жизнь провести у заветной черты?Мы прижмемся друг к другу каждой клеточкой кожи,Мы сплетем пальцы рук – не узнаем, где я, а где ты. А когда на подъеме перехватит дыханием горлоОт такой высоты, вот тогда ты меня позови.Я – стихия твоя, твое небо и горы.Где закончится страх, там начнется свобода любви.

Катя Яровая «Как боятся стихий – урагана и смерча…» ©

Спустя 18 лет после подписания мира с Плутарком.

Обнимая голову мужа и качая ее в объятиях, Терри задрала лицо к небу и протяжно завыла.

Так выли сраженные горем песьи женщины в те времена, когда псы еще существовали на Марсе.

Так выли на Земле волки, теряя свою пару. Однажды Модо рассказывал ей об этих удивительных зверях.

Так выли земные собаки, теряя хозяев. О том, как они горюют, ей поведала Чарли.

А сейчас так выла серая мышка, чувствуя себя как они – оставленной на смерть одинокой сукой.

Потому что без него, того, кто дал однажды имя, самоуважение, любовь, семью и детей, жить было незачем. Ей осталось лишь одно – рыдать над бездыханным телом своего мужчины. Воина, отправившегося свергнуть диктатора, но потерпевшего поражение.

Он редко делился подробностями своих планов. Не потому, что не доверял, нет! Просто считал, что ей, жене и матери его пятерых детей, знать об этом совершенно не нужно. Лишь испугается, да в случае провала пострадает. Вот и сейчас, отправляясь на самое сложное из своих заданий, обмолвился лишь, что «идет на опасное дело». Она, не зная подробностей, оставила в гараже холодные тряпки, чтоб Модо смог остудить мотоцикл после возвращения, да как умела изображала присутствие хозяина в доме для соседей.

Но он не вернулся наутро. Не вернулся и к вечеру.

Еще ночью она поняла, почувствовала, что спасителя ее больше нет. Но продолжала ждать, верила, что вернется, и заставляла себя не терять надежды. Молить Фобос. Молить его маму, чтоб защитила сына. Молить тех двоих, которые привели его к ней и хранили, уберечь и на этот раз.

Но эти мольбы услышаны не были…

Звонок с незнакомого номера заставил измученную неизвестностью женщину вздрогнуть и схватить аппарат дрожащими руками. Безумная надежда всколыхнулась в истерзанной душе даже несмотря на то, что уже почти двое суток она точно знала – Модо больше нет в мире живых.

– Да?

– Терри? – Голос хриплый и знакомый. Много лет уже не слышанный.

– Да!

– Он мертв. Утром похороны. Ты хочешь проститься?

– Да.

– Я пришлю машину.

В трубке раздались гудки. Старый друг ее мужа закончил вызов, даже не посчитав нужным попрощаться. Ее не удивила подобная грубость: теперь, без Модо, она снова стала никем.

Даже когда страшные слова прозвучали, слезы не пришли. Плакать хотелось ужасно, хотелось кричать, рвать на себе волосы, но вместо того, чтоб устраивать истерику и пугать детей, она встала и, невидяще глядя вокруг, принялась за повседневные дела. Помыла посуду. Приготовила ужин. Такой, как любил муж: горячие, прямо со сковородки, блинчики. Проверила у дочерей уроки и отправила их по кроватям, предупредив, что завтра уедет по делам. Приготовила подобающее случаю одеяние: за последние годы ей пришлось носить траур слишком часто. Как и всегда, приняла душ, приготовилась ко сну и откинула одеяло на их постели. С его стороны. Легла там, где матрас был промят весом невероятно рослого мужчины. Они как раз собирались его менять, да теперь это не понадобится. Она устроила голову на подушке, хранящей едва уловимый аромат любимого, обняла ее и пролежала так всю ночь, свернувшись клубочком. До самого рассвета не сомкнула пересохших глаз и, кажется, почти не моргала.

Где-то в районе груди и живота адским пламенем горела боль. Обжигала изнутри, лизала внутренности и рвала горло немым криком, сжимала судорогами тело. Женщине казалось, что только так, спрятав агонию души внутри себя, она сможет хоть как-то удержать внутри это пламя, а не выпустить наружу всепожирающей черной дырой, что засосет в себя весь ее мир. Точнее, его осколки.

Лучик солнца заглянул в неплотно занавешенное окно, скользнул по подоконнику и залил просторную, но аскетичную спальню золотистым светом. Прыгнул на кровать, пробежался по одеялу и взобрался на серое, острое плечико, а по нему на шею и на черный нос.

Но полностью поседевшая за одну ночь женщина даже не шевельнулась, даже не моргнула от яркого света, бившего точно в пустые, мертвые глаза. Ей было невероятно страшно и одиноко лежать на нагретом лишь ее телом матрасе, чувствовать щекой мягкую подушку, так отличающуюся от широкой груди, на которой она просыпалась столько лет каждое утро. Хотелось трусливо спрятаться от страшной реальности и сделать вид, что дней ожидания и короткого звонка просто не было, но она заставила себя осторожно пошевелиться, приподняться на локте и встать с осиротевшего супружеского ложа.

Она должна проводить его в последний путь. Последний раз побыть рядом. Последний раз поблагодарить за все, что дал ей.

Двигаясь словно робот, мышка тихо собралась и, дождавшись обещанной машины, вышла из дома. Водитель, повидавший всякого, замер в оцепенении, увидев ее: страшное, безжизненное, пустое лицо и неприбранные, развивающиеся на марсианском ветру седые волосы. Будто не женщина к нему шла по аккуратной подъездной дорожке дома в респектабельном пригороде, а сама Смерть верная спутница Отца касты воинов, приближалась, чтоб утянуть в чертоги Великого Марса…

Она не помнила дороги. Она не помнила коридоров. Она не помнила, как поприветствовал ее старик, такой же седой, как она сама. Он сделал было к ней шаг, чтоб принести соболезнования, да отшатнулся в ужасе.

Сознание ее вернулось лишь тогда, когда она увидела серое неподвижное тело, лежащее на деревянном постаменте, приготовленном для танца погребального пламени. Когда отблески на стали правой руки резанули глаза, да взгляд остановился на синем кольце, нарисованном вокруг безымянного пальца. Много лет назад Модо нанес его в знак их брачного союза той же краской, которой подкрашивал «Чоппер». Она заметила, что повязка поперек его левого глаза чуть сбилась, и осторожно поправила ее. Муж ужасно не любил, когда кто-то видел спрятанные под ней шрамы. Она забралась на погребальный костер своего мужчины, положила на колени его голову, подняла фиолетовые глаза к небу и тоскливо завыла.

И лишь тогда к ней пришли слезы.

Черная дыра из сердца вырвалась наружу, чтобы сокрушить ее мир. Мир, которым был для Терри Модо. Мир, которого не стало без него. Мир, который без него был ей просто не нужен.

И тогда Терри тоже не стало.

Женщина с безумными фиолетовыми глазами не помнила, как ее оттащили от тела. Не помнила, как врач вколол ей успокоительное. Не помнила, как кивнула, показывая, что готова к продолжению церемонии. Как приняла от кого-то в руки факел и запалила погребальный костер.

Зато она отлично запомнила, как в ногах ее мужа загорелось пламя, заревело, пожирая воздух вокруг, побежало вверх по неподвижному телу. Оно возвращало себе того, кто и сам был пламенем. Дух, рожденный огнем, огню был предан и снова стал им.

На погребальном костре горело тело, а рядом с ним сгорало то, что было когда-то Терри. Горели ее страхи. Горела ее нерешительность. Горела ее покорность и робость. Ее любящее сердце превратилось в пепел, ее способность прощать развеялась по ветру.

Одинокая женщина больше не знала, кто она. Но чувствовала, что должна найти что-то. Вот только что – никак не могла понять.

Поэтому, когда костер догорел, позволила увести себя в огромный кабинет и рухнула там на пол подле окна, выходящего на Сад Надежды. Она не реагировала на предложенный стакан воды, лишь смотрела на того, кто его протягивал, с непониманием. Не слышала, о чем спрашивал старый друг ее мертвого мужа.

– …они все меня предали! Ты знала о том, что они задумали?

«Модо предал близкого? Немыслимо! Просто невозможно!»

– …Кто еще знал? Кто?!

Старик тряс ее за плечи и что-то кричал в лицо. Из того, что он говорил, она выхватила лишь одно: Винни тоже больше нет.

«Что же будет с его девочками?»

Эта мысль внезапно вернула в реальность, заставив вслушаться в то, о чем ей говорили.

– …твою мать, да отвечай ты уже! Кто еще знал о покушении? Нагината? Ты? Харлей? КТО? – Мужчина уже рычал от бессилия, не в состояния получить хоть какую-то информацию от казавшейся всегда такой мягкой женщины. Он был уверен, что та расскажет все, что знает, лишь увидев его! Но, судя по всему, ее сознание просто не выдержало потери, и теперь она совершенно бесполезна!

Стокер, замахнувшись в бессильной ярости, отвесил мышке звонкую пощечину, откинувшую ее к окну, которое заканчивалось у самого пола. Матерясь, схватил пузатую бутылку и сделал несколько судорожных глотков прямо из горла…

Ей в лицо бил свет. За холодным стеклом распускались цветы и грелись на солнышке нежные листья растений, которые возрождали к жизни экосистему Марса. Даже не возрождали, а перерождали ее! По велению Лидера их сделали сильнее. Устойчивее к непогоде и недостатку воды. Их сделали еще красивее чем были те, которые уничтожил Плутарк.

Идеальные растения в идеальном мире!

Которые выживут, несмотря ни на что.

Растения, на которые через толстое стекло смотрела фиолетовыми глазами женщина, потерявшая все. Женщина, у которой снова не было имени. Женщина, которую снова можно ударить, зная, что защитить ее некому.

Внезапно она встрепенулась и стиснула зубы.

Не все она потеряла! В этом искусственном мире осталось единственное настоящее – ее дети! Дети Модо. Дети Винни. Дети Троттла. Девочкам понадобится кто-то, кто о них позаботится, иначе их сознание сожрет идеология, придуманная сумасшедшим диктатором. Как и сознание мальчиков, которым скоро понадобится утешение. Что будет с ними, если рядом не окажется того, кто способен объяснить значение слова «свобода?» Кому, как не ей, поддержать Нагинату, тоже лишившуюся любимого?..

Ее муж умер за свободный Марс, и она не позволит его смерти стать напрасной. Научит детей отличать благо от навязанных идеалов. Будет беречь тех, кто был дорог Модо.

Мужчине, который стал для нее целой вселенной…

– …Твою мать же! Да выйди ты из ступора! Мальчишки знали о предательстве? Говори же уже, упрямая ты баба!

Лидер требовал ответ, но не глядел на нее. Он уже, кажется, не верил, что получит его от этой мыши, судя по всему потерявшей разум и ставшей лишь выжженной горем оболочкой. И ей это было на руку: неожиданность позволит его напугать и сделать то, что нужно ей. Она сможет настоять на своем, заставит оставить ее детей в покое. Она не будет больше прятаться и искать защиты. И внушать ее близким то, как им следует жить, не позволит! Никогда!

– Дети ничего не знали, Стокер, – она уловила, как вздрогнул старик всем телом, и едва заметно ухмыльнулась. Совсем недавно ее бы саму напугало то, как прозвучал ее голос. Холодно, потусторонне, хрипло, безжизненно. – Но я клянусь тебе, Лидер! Клянусь памятью моего покойного мужа! Если не дашь мне заботиться о наших детях, тех, кто остался, попробуешь нас разлучить, они узнают. Ты и твои идеи принесли достаточно горя! Убийце друзей не найти прощения! Оставь нас в покое, старик, и больше никогда не появляйся в нашей жизни! Иначе узнаешь, как мстят за отцов марсианские воины! И как умеют проклинать их матери!

Стокер, оцепенев от этой речи, все еще стоял спиной к ней. Его ухо уловило шорох траурных одеяний. Старик, с трудом подавляя охвативший его внезапно ужас, резко обернулся.

Вдову его друга выжигающим глаза ореолом освещали лучи солнца, бившие ей в спину, отчего фигура ее превратилась в черный силуэт, лишь зрачки полыхали огнем. И казалось, что это не женщина поднимается, словно возрожденный в пепле феникс, а кровожадный демон появляется из подземных чертогов самого Великого Марса. Она смотрела на него диким, полным ненависти и обещания мести взором. Взором, выжигающим душу. Взором, способным разрушать миры.

В глазах матери воинов разгоралось Пламя.

====== Вдовий плач. Чарли. Жизнь, прожитая зря. ======

Комментарий к Вдовий плач. Чарли. Жизнь, прожитая зря. Ссылка на песню К.Яровая “Чужие голоса, чужая речь...”

http://www.avtorskimgolosom.ru/opus.php?part=bards&author=Yarovaya&type=songs&opus=Chuzhie_golosa

Чужие голоса, чужая речь,И стены холодны чужого крова,И воздух, как чужая группа крови,В моих сосудах не умеет течь.

Забиться в угол – только нет угла,Вокруг меня холодное пространство,И лишь тоски вселенской постоянство,Для коей и вселенная мала. И, видно, недостаточна былаМне та земля для тяжких испытаний,Чтоб чашу до конца испить смоглаБездомности, сиротства и скитаний. И выбор – самый тяжкий в мире груз —Не облегчен гоненьем и изгнаньем.«Чужбина» – слово пробую на вкус —Разлуки горечь в нем и соль познанья. И даже небо кажется другим,И даже звезды по-другому светят.Лишь до костей пронизывает ветер,И только он мне кажется родным. На перекрестке дел моих и днейМеня продуло так, что ломит душу.Но ветру странствий буду я послушна,Куда нести меня, ему видней.

Катя Яровая «Чужие голоса, чужая речь…» ©

Спустя 15 лет после победы над Плутарком.

Чужие запахи преследовали ее. Чужие краски. Ставшая чужой атмосфера не казалась естественной.

Земля больше не была для Чарли домом.

За годы, проведенные на Марсе, она совершенно отвыкла от своего родного мира, от голубого неба, от зелени лесов и полей, от живой природы, от рек и океанов.

Она отвыкла быть такой же, как все.

Она отвыкла быть одна.

Чарли нелегко далось возвращение. И не только потому, что депортация вынудила ее расстаться с семьей, но и оттого, что за прошедшие годы она привыкла чувствовать себя частью Марса, сроднилась с ним, ощутила свою к нему принадлежность. Земля встретила ее совершенно равнодушно: никому не оказалось дела до женщины, о которой почти двадцать лет не было иных вестей, кроме исправно поступавших оплат по счетам за старенький гараж.

Перед тем как высадить, капитан марсианского транспортника вручил ей большой и пухлый конверт, попросил обязательно заглянуть в него, и вежливо попрощался. А потом корабль поднялся в воздух и исчез из поля зрения.

А Чарли долго еще смотрела в небо, пытаясь найти глазами планету, на которой оставила свое сердце. Воспоминания да пакет, который она прижимала к груди, были тем единственным, что ей оставили.

В конверте оказалось все необходимое, чтобы начать жить на Земле после многолетнего отсутствия: пластиковая карта на ее имя, небольшая сумма наличными, ключи от «Последнего шанса», а также записка, написанная аккуратным почерком по-марсиански: «Пин – ДР девочек по вашему». Кто-то хорошо ее знавший позаботился, чтобы она не осталась на улице. Вот только кто?..

Она плохо помнила, как добралась до гаража – это вышло у Чарли на автомате. Хотя Чикаго значительно изменился со времен ее молодости, ориентироваться оказалось не сложно: всего несколько лет назад они с Карабиной и Терри почти год прожили на Земле, и Чарли время от времени наведывалась в город по делам. Даже пару раз привозила с собой подруг и детей, чтобы сменить обстановку. У входа в «Последний шанс» женщина минуты две соображала, почему дверь не отпирается от прикосновения ключа, и только потом поняла, что на этой планете в домах такие не используют. Замок открылся так легко, будто бы его лишь вчера заперли.

Она ожидала найти внутри пыль и разруху, но ее ждал сюрприз: мастерская и комнаты над ней были даже чище, чем когда она жила тут. В холодильнике нашлось немного продуктов для простого ужина – было очевидно, что кто-то всеми силами стремился помочь почувствовать себя как дома. Вот только дом теперь ассоциировался исключительно с Марсом.

Чарли захлопнула холодильник: есть не хотелось совершенно. Да и какие-либо другие желания отсутствовали в принципе.

Она заглянула в кухонные шкафчики, двигаясь совершенно механически. Ничего не искала, просто не хотела замирать в одиночестве посреди этого непривычного и ставшего совершенно чужим пространства. На одной из полок внезапно блеснуло стекло и, привстав на цыпочки, Чарли вытащила нераспечатанную бутылку «Мартини». Она купила ее за пару дней до того, как было принято решение им с Карабиной и Терри вернуться на Марс, поэтому они с девочками так и не успели ее открыть. Несколько лет этот знаковый для них с Винни напиток ждал своего часа.

Чарли покопалась в шкафчике снова и нашла тот самый бокал, из которого пила, когда впервые шагнула за границу дозволенного землянке и марсианину. Налила вермут и, прихватив с собой бутылку, осторожно присела на диван. Тот скрипнул пружинами под ее весом совсем как тогда. Первый глоток скользнул по языку обжигающим пламенем, воскресив в памяти вкус губ спутника ее жизни и его несмелого поцелуя.

Сколько раз он потом целовал Чарли за четверть века? Так много. Так мало.

Тонкие пальцы сжались на стекле, она стиснула зубы, тяжело задышала.

Именно тут, на этом диване, Винни с трепетом прикоснулся к ней впервые. От воспоминания пальцы на ногах Чарли поджались, и дрожь прокатилась по телу. Она и сейчас, закрыв глаза, могла ощутить, как скользили его руки от ее стопы вверх к колену. Как в животе сжимался тугой узел, когда мягкие бархатистые подушечки гладили лишенную шерсти кожу.