Текст книги "Мастер Рун. Книга 11 (СИ)"

Автор книги: Poul ezh

Соавторы: Артем Сластин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Горбун не спал. Да и сложно спать, когда знаешь, что к тебе возвращается гораздо больше человек, чем от тебя ушло. Поэтому он стоял на краю платформы, смотря, как мы возвращаемся из Красного Мха, и смотрел вниз, словно проверяя, снимся все мы ему или нет.

Мы, конечно же, никому не снились. Мы возвращались к нему. Большая часть парней скакала по среднему ярусу, в то время как я, Бабай и еще несколько человек со мной шли также по низу привычным маршрутом.

– Эй, Горбун! – Окрикнул я его снизу и помахал рукой. – Принимай гостей.

От того, что нас было много, в ночной тишине было шумно. И хотя охотники прекрасно понимали, что лучше не шуметь в это время, такое количество их будоражило, и они не могли сдержать своих эмоций. Как сказал мне Рен, таким количеством не собирались последние лет двадцать и уж тем более не ходили по лесу, не таясь и ничего не боясь.

– Много вас, – только и сказал Горбун.

– Да, а будет еще больше.

После посещения деревни Красный Мох и разговора с Клыком я не стал ходить дальше вокруг да около, а забрав десяток добровольцев, вернулся назад. И выбор места, где будет базироваться основной лагерь, я сделал ещё у Клыка и менять его не собирался.

Нижняя Развилка стояла над производством, а производство мне было нужно как воздух. Пилы должны работать, чтобы шли доски, потому что каждая доска приблизит меня к тому моменту, когда мои люди перестанут быть охотниками и станут воинами, которые будут достаточно бронированы, чтобы сражаться со стражами. Мои люди. Я усмехнулся. Да, сейчас это звучит уже серьёзно. Ну, это, конечно, не армия в десять тысяч клинков, и не войско Степи, но тем не менее.

Местные разошлись по домам, а все остальные дружно устроили небольшой лагерь чуть подальше, подобрав для себя подходящие деревья и места, где можно было заночевать. Стараясь при этом не сильно смущать гостей.

А особого доверия, между нами, всё равно особо не было. Люди Клыка держались отдельной кучкой, они заняли дальний край поляны, там поставили свои навесы отдельно, даже ели отдельно и смотрели на нас и на моих клеймённых, весьма подозрительно. Им же я не демонстрировал силу резонанса, как-то обошёл этот момент стороной, да и Клык меня отговорил, поэтому всё это они увидят уже здесь, на тренировках. Ну, люди пошли добровольно и согласились подчиняться мне. Они хотели научиться драться, и я не собирался этому им мешать, естественно.

И пока в деревне самой шло производство, я начал тренировки. Правда, немного перекроил расписание. Теперь утро от рассвета и до полудня принадлежало строю, когда мои воины выходили на поляну, брали копья и щиты и отрабатывали то, чему я учил их предыдущую неделю.

Плюс, если учитывать, что половину из них составляли новички, которые еще ни разу не тренировались, то пришлось немножко попотеть и снова разучивать перестроение, синхронный удар, отход, смену куцых линий. Но здесь уже имел дело массовый эффект. Половина-то были тренированные и знали, как делать, подсказывая товарищам, а те, когда видели, как нужно делать, схватывали на лету. Соответственно, само обучение происходило гораздо быстрее.

А после полудня начиналось другое. Здесь уже происходили индивидуальные схватки, куда я допускал всех бойцов. Логика была простой, и я не скрывал её ни от кого. В руинах, куда мы, скорее всего, скоро попадем, строй может рассыпаться на первом же повороте коридора. И тогда каменные стены, и узкие коридоры могут помешать создавать резонанс.

Там каждый боец должен уметь выживать в одиночку, а если он этого не умеет, то строй ему точно не поможет, потому что мертвые в строю не стоят. Поэтому я ставил им базу, учил держать дистанцию, стойки, работу с щитом, как защищаться, и как атаковать. Для меня это были азы, вбитые в тело еще ополчением Великой Степи, где за неправильную стойку мы получали древком по ребрам от сержанта.

А для охотников, которые умели лишь охотиться и ничего больше, это было, на самом деле, переворотом мышления. Вспоминая себя в те времена и сравнивая с этими ребятами, я всё-таки видел разницу, потому что тот я был зелёный новичок, полнейший, который и мира не видел, и практически ничего не знал. Не считать же пару тренировок с Алексом за что-то серьёзное.

Местные же охотники были замотивированы гораздо больше, и, кроме того, помимо природной силы и опыта охоты, развитые ловкость и сила давали преимущество. Это был ещё один факт в копилочку того, почему они учились гораздо быстрее.

Показательное ломание очередного железного дерева произвело на десяток из Красного Мха настоящий фурор. И даже озвучивать не пришлось происходящее, потому что уже на третий день вся группа перемешалась и все общались друг с другом. Это выступление как раз и послужило тем толчком, который я ждал.

Вечером после тренировки, один из людей Клыка, молодой парень, худой и жилистый, подошел сначала к Рену. Я увидел это, потому что привык наблюдать за всеми на поляне. Парень что-то спросил, Рен ответил, показал на свое предплечье, где под кожей выступал мой рунный знак. Парень потрогал пальцем, чуть ли не понюхал, дернул руку и ушел к своим. Его звали Сучок, я узнал это позже, а к вечеру он пришел уже ко мне.

– Мастер, – сказал он, и при этом замялся, видимо, не зная, как продолжить. Потом собрался с мыслями, всё же раз решился, что нужно доделать до конца, и продолжил. – Я хочу получить клеймо.

– Нет.

Своим отказом я вообще сильно смутил парня.

– Почему, мастер?

– Потому что ты пришел ко мне, а не к Клыку. Ты его человек, Сучок. Он отпустил тебя сюда добровольцем, и он доверяет тебе. Если ты хочешь мою татуировку, сначала скажи ему. Если он разрешит, то приходи. Я всегда рад видеть тебя в составе отряда.

Этой же ночью пятеро человек ушли, чтобы вернуться под самое утро. И при этом у них в руках был кусок коры, на котором углем было выведено одно слово. Почерк был максимально корявый, буквы прыгали, но слово дающее разрешение я всё же прочёл. И чуть ниже знак, три вертикальных линии, перечеркнутых волнистой линией. Как сказал Рен, это как раз разрешение от Клыка. Странные у них тут, конечно, подписи, но да ладно.

Правда, из всей пятёрки только Сучок согласился поставить татуировку сегодня. Я набил ему клеймо в мастерской Горбуна при закрытых дверях. Татуировки легла чисто и Сучок, надо отдать ему должное, не дёрнулся ни разу, только зубы сжал, когда было больно.

– Хочешь сказать, он разрешил всем?

– Ну, он сначала поматерился немного. Вообще, Клык хороший. А затем отмахнулся и сказал, что мы можем делать всё на своё усмотрение, и что мастер его переиграл.

– Значит остальные будут ждать что ты им скажешь? – удовлетворённо ответил я и улыбнулся.

Да, Клык тоже всё понял. Разве устоят молодые парни перед силой, которая завязана на своих, что скажет им их гордость, когда они видят такую силу общего отряда, а сами остаются при этом слабаками.

Торопить события я, конечно, не собирался. Клык дал мне сначала одного, и этот один стоит больше, чем десять, взятых силой, потому что за этим стояло самоличное решение, а не приказ вышестоящего начальства.

Остальные придут сами. В том, что они придут, я был уверен на сто процентов.

А параллельно шла работа, ради которой я, собственно, и стянул всех сюда. Горбун гнал доски в три смены. Пилы, восстановленные мной до практически заводского состояния, визжали от рассвета и до заката, вгрызаясь в стволы железного дерева с такой яростью, будто мстили за десятилетия вынужденной слабости и не способности выдавать всю свою мощь.

Только по моей просьбе, толщина досок была увеличена, до размера в ладонь. Люди менялись каждые четыре часа, и даже так, к концу смены у них от усталости тряслись руки. Практик ты, не практик, железное дерево не зря носило своё название. Плотность его древесины была чудовищной, а волокна переплетались так, что обычный топор порой отскакивал, оставляя на стволе лишь белёсую царапину.

И только рунные пилы брали его, и то медленно, с натугой. Зато результат того стоил, хотя работа и была очень тяжелой, ведь, помимо того, чтобы просто пилить, нужно было иметь идеальный глазомер, что мог дать только опыт, поэтому привлечь других было невозможно.

Доска из железного дерева, просушенная на воздухе хотя бы сутки, по прочности не уступала железу, а по восприимчивости к этеру превосходила, как по мне, и её, да и любой другой материал, с которым я работал до Ямы. Волокна древесины, пропитанные диким этером, выросшие на руинах древнего города, были готовым проводником, ждущим только рунного контура, чтобы его оживить.

Сушку я устроил отдельно, построить здесь ветродуйки, и обеспечить их работой, было делом одного дня, и постепенно запас начал появляться. У меня, совместно с отрядом наконец появились идеи как правильно и хорошо изготовить доспех. Для мозгового штурма я привлёк всех, до детей и женщин. Доспехов здесь не носили, и я прекрасно понимал почему, но сейчас они были нужны, и на мнение других мне было плевать, пусть потеют корячатся, но не гибнут просто так.

Вскоре всю деревню, до последнего человека я занял работой, пока охотники снабжали деревню едой, а все другие направления, кроме особо важных были отложены на несколько недель.

Получившиеся толстые плахи, каждая размером в мою ладонь, нужно было распустить вдоль. Тоже работа ювелирная. Ручная пила должна была пройти сквозь перекрученные волокна, разделяя монолит на узкие рейки. Каждая такая полоса затем бережно резалась поперек на мелкие пластины где-то десять сантиметров в длину.

Эти заготовки мы в итоге назвали чешуей. Потом эти чешуйки дополнительно просушивали на жаровнях, чтобы дерево сбросило лишнюю влагу и перестало дышать. И только после этого заготовки попадали ко мне.

А уже я придумывал способы, как с ними работать и как их направлять на разные направления. Что-то должно уйти на нагрудные пластины, что-то на наплечники, набедренники и, конечно же, на наручи.

Отверстия под крепления прожигались раскаленными штырями, которые нагревались с помощью этера. Горбун сначала ругался, требовал сверлить по старинке, но быстро заткнулся, когда увидел результат. Обожженный край не пускал трещину дальше по волокну, а сама пластина после прожига как будто становилась крепче. Дерево спекалось вокруг отверстия и темнело.

После того как пластины были распределены по собственному назначению, начиналась другая рутинная работа. Каждую дощечку шлифовали вручную, сначала грубым камнем, потом кожей с песком, пока края не становились гладкими настолько, без заноз, чтобы не цепляться за одежду и не резать ремни. Работа была медленная, тупая и очень-очень долгая, но иначе было нельзя.

После этого уже не на рисунке, мы собрали первый прототип, подбирая и перебирая его несколько раз, пока всё не получилось правильно. Собирали его на ремнях из шкур болотной ящерицы. Это был самый подходящий материал, которую можно было найти здесь. При этом пластины накладывались друг на друга внахлёст, как черепица.

Верхняя прикрывала нижнюю на треть, чтобы дальний край не приходился в стык. В качестве примерки первый комплект я приказал надеть Дубу. И доделывали уже буквально на живую. Проверяя, где и как лучше убрать, удлинить, укоротить или, наоборот, добавить дополнительно, чтобы можно было двигаться.

Сам доспех получался тяжеловат, но вполне удобен, с тяжестью у меня уже были идеи, как можно поработать. Я решил выложиться по максимуму и попробовать нарисовать руну облегчения, сделать так, чтобы реальный вес доспеха уменьшился как минимум раз в пять. Тем более, на собственных доспехах сделано было что-то подобное, только более сложное.

Моя задача была максимально упростить производство и при этом ускорить его.

Итогом же стало то, что один комплект доспехов, состоящий из нагрудника, наплечников, набедренников и наручей, состоял из ста двенадцати пластин. Каждую нужно было разместить, нарезать по форме, отшлифовать и прочее, а затем нанести рунный контур краской, дать просохнуть и уже потом вплавить руны в древесину, пропуская через них этер накопителя.

Последний этап, начинающийся с рун, был самым долгим. Краска, та самая толчёная смесь из кристаллов и древесной смолы, что служила проводником, направляющим этер в нужное русло, без вплавления рун всё же оставалась просто рисунком.

А чтобы она стала частью материала, нужно было медленно и контролируемо прогнать через неё поток этера такой мощности, чтобы кристаллическая пыль в составе краски сплавилась с волокном дерева на молекулярном уровне.

Времени на это уходило слишком много. Больше семнадцати часов на один комплект, а мне нужно сделать минимум тридцать комплектов. Это большое, даже огромное по сумме количество часов работы. Слишком много. Поэтому я вернулся к своим любимым истокам и сделал то, что нужно было бы сделать раньше. Штамп.

Рунный контур на каждой пластинке, которая должна была находиться всегда в определённом месте, был одинаковым. И, соответственно, рисунок, геометрия, линии, расположение узлов и связок, тут всё было стандартным. А значит, это можно было не делать иглой, каждый раз повторяя всё один за другим, а можно просто сделать оттиск.

Кость была для этого идеальным материалом. Достаточно твердая, чтобы держать форму, восприимчивая к этеру, и не искажающая рисунок при переносе. Работа по созданию первого оттиска заняла где-то полдня, потому что каждая линия на штампе должна была быть зеркальным отражением финального контура, и ошибка даже в доли миллиметра означала бы, что вся партия пластин уйдет в брак.

Когда я закончил и приложил штамп к первой дощечке, предварительно покрытый тонким слоем рунной краски, результат превзошел все ожидания. Оттиск лег просто идеально: линии не поплыли, все узлы совпали. Я поднял штамп и увидел на поверхности дерева готовый рунный контур, который вчера рисовал бы вручную минут двадцать.

Дальнейшее нанесение краски и оттиск мог сделать любой, у кого достаточно твердая рука и хватает терпения не торопиться. Таких людей в деревне хватало. Поэтому я оставил за собой только финальный этап, это проверку и вплавление. Потому что контролировать поток этера через накопитель мог только я.

Ну, а вместо семнадцати часов работы на один доспешный комплект у меня теперь уходило всего лишь два часа. Сегодня мне нужно было сделать еще восемь оттисков. И здесь тоже нашлись мастера по кости, которые оказались вполне способными повторить фактически идеально то, что мне нужно. И эту работу я отдал на откуп другим и получил в итоге то, что и было мне нужно. Даже сомневаться не пришлось, потому что качество было видно сразу, вырезать из кости тут умели искусно.

К двенадцатому доспеху наши действия дошли до полного автоматизма, и только мне не хватало силы накопителей, чтобы сделать их больше в финальном смысле этого слова. Ещё пару дней работы, зарядки накопителей, и будут готовы все. После этого их свяжут, и уже окончательно они будут готовы. И, как обычно, первый полностью готовый доспех мы решили примерить на Дубе и заодно показательно устроить смотр.

Он вышел на поляну утром, довольный и гордый собой, встал перед строем, красуясь, подергивая плечами. Я видел, как замерли все, кто были внизу. Все смотрели на него, и все ему завидовали.

Пластины из железного дерева, темные, с небольшим заметным рыжеватым отливом, лежали на его плечах и груди плотно, как чешуя на рыбе. А ремни из ящеричной шкуры стягивали конструкцию так, что ничего не болталось и не звякало.

Дуб поднял руки, присел, крутанулся, ударил воздух кулаком. В общем, показал несколько физических упражнений, постоял в стойке и довольно кивнул. Ему нравилось.

– Легкий, – сказал он с таким удивлением, будто ожидал, что я навешу на него полдерева. – Гораздо легче, чем был раньше.

– Ну да, руна облегчения, – пояснил я. – Реальный вес примерно в три раза меньше того, что ты держал в прошлый раз, а вот прочность гораздо лучше. Что, проверим, рискнем?

Рен, не дожидаясь отдельной команды, шагнул вперед с копьем и затем ударил Дуба. Удар был честный, без этера, с хорошим замахом и в полную силу. Наконечник ткнулся в нагрудник не ожидавшего такого парня, и отскочил вместе с парнем, на доспехе не было и царапины.

– Ты чего творишь? – воскликнул тот.

– Так мастер же сказал, что надо проверить! – ответил на возмущения Рен и посмотрел на меня.

– Давай еще раз, – попросил я, – только теперь с этером.

Рим, согласно кивнул, копье вспыхнуло знакомым голубоватым свечением. Удар пришелся в ту же точку, и на этот раз Дуб отступил уже сам на полшага, но пластина все равно выдержала. Царапина стала глубже, однако сквозного повреждения не было. Рунный контур на соседних чешуйках мигнул, перераспределяя нагрузку.

– Как видите, Рен бил в полную силу, – сказал я, обращаюсь ко всем. – Удар приходился на одну пластину, а гасится всеми. И чем больше площадь покрытия, тем сложнее пробить. А в строю, когда резонанс усиливает каждый удар, ваши копия будут бить сильнее, чем сейчас, конечно же, пробить такой доспех будет проще. Зато таких доспехов не будет ни у кого из ваших врагов.

Люди Клыка, что остались без клейма, теперь смотрели на Дуба так, как будто он превратился в кого-то другого, и я их прекрасно понимал. Разница бездоспешного парня и того, что стало после, была настолько наглядной, что слова тут были лишними. И к вечеру того же дня ко мне пришли еще трое.

Молча встали у входа в мастерскую и ждали, когда я освобожусь. Я вышел, посмотрел на них, и старший из них, мужик лет тридцати, протянул мне кусок коры, где тем же корявым почерком было написано то же слово от Клыка и тот же знак внизу.

– А еще Клык передает, что ты жулик, – добавил мужик, – и что он это запомнит.

– Передай Клыку, что я польщен, – ответил я.

Татуировку всем набил за один вечер. Оставшиеся продержались всего лишь два дня. После того, как на очередной тренировке строй из двадцать одного бойца снёс просто здоровенное железное дерево, которое в обхвате могли обхватить два человека, последние шестеро пришли уже без коры и без разрешения. Пришли и просто встали в очередь.

– А Клык? – спросил я первого.

– Клык сказал, что, если мы ещё раз побежим к нему за разрешением, он нам ноги переломает, потому что ему надоело писать одно и то же слово.

– Справедливо.

Теперь нас стало двадцать семь.

И теперь вечерами у костра стало тесно. Толпа бойцов, да Горбун, который присоединился к нам, Кеш, несколько женщин из Нижней и Верхней, которые приносили еду и оставались послушать. Да Бабай, который занимал места за троих и при этом считал, что ему мало.

Разговоры шли сами собой, без моего участия, и это было хорошо, потому что люди здесь практически были друг другу родственниками, и они не делились на своих и чужих, заодно и откинули какие-то древние недоразумения, заставившие их когда-то большой род разбиться на более мелкие.

Кто-то рассказывал историю про алхимика из Осколка, который много лет варил зелье, способное растворить Штормовую Крышку, а закончилось всё тем, что котёл проплавился, и алхимика вместе со всем зданием сварило заживо, и ничего он сделать не успел.

Горбун, который обычно молчал, неожиданно тоже разговорился. Он рассказал, как его дед спустился в нижний ярус руин один, потому что поспорил с кем-то на ядро рогача, а вернулся через неделю с куском металла, который светился мягким зелёным светом. Три дня кусок лежал на полке и светился, а потом за одну ночь превратился в горсть ржавой пыли. Дед собрал пыль в мешок и хранил до самой смерти, утверждая, что она приносит удачу.

В доказательство Горбун даже показал мне этот мешочек, а я проверил его щупом. К сожалению, ничего интересно не обнаружил, там не было ни следа этера, и ни намёка на рунную структуру, просто ржавчина, но история была показательной. Руины жили своей жизнью, и то, что оттуда выносили, не всегда оставалось тем, чем казалось.

Даже Дуб, которого я считал молчуном, оказался на удивление хорошим рассказчиком. Его байка про червяка, проглотившего целую платформу вместе с тремя охотниками, а потом выплюнувшего одного живого, потому что он был настолько жилистым, что застрял у твари в глотке, вызвала такой хохот, что даже Бабай проснулся и обиженно фыркнул.

Но именно после этой байки я задал вопрос, который нужно было задать гораздо раньше.

– Горбун, скажи мне, про червей, как часто они приходят?

– Правильный вопрос задаешь, мастер. Опасно сейчас, конечно. Раньше мы пилили тихо, по две-три доски в день, но всегда в разное время. И черви не приходили к нам много лет. Они, видимо, привыкли. Мы их не трогали, они нас не трогали. А вот сейчас всё сложно. Сейчас пилы работают без остановки, и плюс ты со своими людьми тренируешься каждое утро, и твои копья бьют так, что даже земля дрожит. Сложно всё. Зря червей вспомнили. Могут и прийти, среагировать.

– А вообще их давно не видели в нашей стороне. Лет, наверное, пятьдесят, не меньше, – ответил Рен.

На следующее утро я на всякий случай выставил дополнительные дозоры и, кроме того, вырезал из костей двадцать четыре колышка длиной в ладонь. На каждый нанес несколько простейших рунных связок, которые реагируют на вибрацию, и вбил по всему периметру лагеря и деревни. Связка, конечно, была примитивная, если почва начнет дрожать определенным образом, колышек подаст мне сигнал, по сути, одноразовая сигнализация. Зато она была надежная и не требующая подпитки. Рен наблюдал за тем, как я вбиваю последний колышек, молчала, а потом все-таки спросил.

– Ты думаешь, они могут прийти?

– Я думаю, лучше быть готовым и живым, чем быть неготовым и мертвым.

– Это такая мудрость, от толмача Белого Духа?

– Это любая мудрость, которая сделает мою жизнь дольше.

Следующую неделю, когда шла подготовка и тренировка полноценного отряда, слова про Червей как-то забылись. Я, убежденный в надежности своей сигнализации, особо не парился этим вопросом, и поэтому, когда Бабай неожиданно привлек меня своим ворчанием, подавая сигнал, я понял, что что-то пошло не так.

Плохо-земля-плохо-большой.

Три колышка на юго-восточный период три треснули одновременно. Я услышал даже отсюда сверху три щелчка, один за другим.

– Подъем!

Мой голос прорезал ночную тишину. Я вложил в него столько этера, сколько мог, чтобы звук дошел до каждой платформы, до каждого спящего.

– Все внимание! Оружие в руки! Строй на нижней поляне живо!

Лагерь ожил мгновенно. Охотники, привыкшие к ночным тревогам в джунглях, не тратили время на вопросы. Я слышал, как стучат ноги по мосткам, от собирающихся спешно людей. Рен выскочил первым, уже в доспехе, и когда только успел в него влезть? С копьем в одной руке и щитом в другой.

За ним мчался Дуб, следом потянулись уже остальные темные фигуры, спускающиеся по лестницам на нижний ярус.

Горбун появился на своей платформе без оружия, в одних штанах, посмотрел вниз, потом посмотрел на меня. Наши глаза встретились, и он сказал одно слово, кивая мне с таким выражением лица, словно говорил, что настало наконец мне время ответить за всё моё бахвальство и наконец доказать свои слова делом.

– Червь.

– Эй, Горбун, скажи мне, червей убивали?

– Легенды говорят, что да, – ответил Горбун. – Но я такого не помню.

Земля уже по-настоящему дрогнула под ногами, как при землетрясении, так что я почувствовал это ступнями через все слои дерева. Бабай зарычал уже в голос, разворачиваясь в направлении врага.

А между корнями ближайших деревьев, там, где почва была влажной и мягкой, земля вздулась, поднялась горбом, как будто под ней проснулось что-то, что лежало там давно и терпеливо ждало повода.

Горб рос, ширился, и сквозь трещины в дёрне я увидел сегменты, покрытые каменными кусками. Они двигались ровно, без рывков, с механической точностью прямо к центру лагеря.

Я спрыгнул с платформы, приземлился на землю, перекатился и встал. Щуп был уже на максимальной чувствительности, и то, что он мне показал на ближайшем сегменте, заставило меня остановиться на полушаге. На шкуре червя были руны. Угловатые, чёткие, врезанные в каменную кору его панциря, с той же архитектурой, которую я видел у Каменного Служки. Те же петли обратной связи, тот же почерк.

Это был не дикий зверь. И уж точно он пришел не по собственному желанию.