Текст книги "Мой муж меня не заказывал (СИ)"

Автор книги: Лизирин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 15

Глава 15

Утро после бала не принесло ни раскаяния, ни неловкости, ни того сладкого женского ужаса, который, как любят уверять плохие романы, непременно должен накрывать героиню после сильной ссоры с мужчиной, если этот мужчина достаточно красив, мрачен и неприятно убедителен.

Нет.

Я проснулась с очень ясным, почти бодрящим ощущением: наконец-то.

Наконец-то мы с Дионом перестали делать вид, что между нами только вежливость, долг и тщательно отполированное молчание. Наконец-то он сказал что-то не через зубы, не через титулы, не через это своё извечное «миледи, позвольте уточнить», а прямо. Наконец-то я ответила ему так, как хотела, а не так, как было бы удобно дому, браку, прошлой Изель или вообще всему миру.

И если его это не устраивает, что ж, это уже приятный бонус.

Морр лежал у меня под боком, свернувшись в тяжёлое, тёплое, совершенно обнаглевшее кольцо и занимая столько пространства, будто кровать принадлежала ему по древнему кошачьему праву, а я была временным приложением для удобства сна.

Я открыла глаза, посмотрела на его чёрную спину и медленно провела пальцами по шерсти.

Он дёрнул ухом, но не проснулся.

Или делает вид, что тоже, в общем-то, очень в его характере.

– Доброе утро, Пушок, – пробормотала я.

Один зелёный глаз медленно открылся.

Не порть день с самого начала.

Тогда не притворяйся ковром, у тебя это плохо получается.

Он лениво перевернулся, вытянулся вдоль меня и боднул меня лбом в плечо с таким видом, будто это не он сейчас искал утреннюю ласку, а я обязана была оценить великое снисхождение.

Ты не выглядишь страдающей, заметил он.

А должна?

После бала, ссоры, кронпринца, мужа в состоянии красиво оформленного бешенства и общества, которое наверняка уже с утра переваривает твою новую версию? Люди обычно любят драму на голодный желудок.

Я хмыкнула и потянулась.

К счастью, я с утра предпочитаю чай, а не самоуничижение.

В дверь тихо постучали.

– Войдите, – сказала я, и голос мой прозвучал спокойно, почти лениво, чему я сама была даже рада.

Нора вошла с подносом, на котором стояли чайник, чашка, маленькая тарелка с горячими булочками и кувшин с водой. Её взгляд сначала скользнул по мне, потом по Морру, который так и лежал рядом со мной, не имея ни малейшего намерения делать вид, будто не ночевал в моей постели, как крайне привилегированное, наглое и абсолютно уверенное в себе существо.

Нора, к её чести, уже научилась не удивляться его близости ко мне так, как удивлялась вначале, но иногда в её лице всё же мелькало то особое, молчаливое недоумение, с каким люди смотрят на явление природы, которое повторяется слишком часто, чтобы продолжать считать его случайностью.

– Доброе утро, миледи, – сказала она, подходя ближе. – Вам подать завтрак сюда или вы спуститесь в столовую?

Я села, поправляя рукав ночной рубашки, и посмотрела на неё.

– В столовую. Раз уж мир сегодня не рухнул, грех не выйти к нему красиво.

Нора не удержалась от лёгкой улыбки.

– Милорд уже там.

– Разумеется, – сказала я и потянулась к чашке. – Он ведь не может упустить шанс позавтракать в атмосфере хорошо организованного напряжения.

Она отвела взгляд, но я всё равно заметила, как дрогнули её губы.

Пока Нора помогала мне одеваться, расчесывала волосы и подбирала платье – на этот раз светлое, спокойное, мягкого серо-зелёного оттенка, без балльной роскоши, но с тем самым аккуратным вкусом, который я всё увереннее считала своим, – я не спешила начинать разговор о вчерашнем. Не потому, что избегала. Просто не видела смысла перетирать эмоции, пока они ещё лежат на коже слишком свежо.

Но Нора, очевидно, тоже чувствовала перемену.

Не в платье.

Не в настроении.

В воздухе.

– Вы хорошо спали, миледи? – спросила она, затягивая шнуровку.

– Прекрасно, – ответила я.

Она на секунду замерла, потом осторожно продолжила.

– Бал… прошёл хорошо?

Я встретилась с ней взглядом в зеркале.

Умная девочка. Не спрашивает прямо.

Но уже знает, что спрашивать надо осторожно, потому что ответы в этом доме давно перестали быть простыми.

– Для кого как, – сказала я. – Но скучно не было.

Нора кивнула, принимая это как достаточную степень откровенности, и взялась за мои волосы.

Морр всё это время сидел на подоконнике, хвост медленно покачивался, зелёные глаза лениво следили за нами, и в какой-то момент он вдруг спрыгнул и мягко, с потрясающим кошачьим чувством момента, потерся боком о мою щиколотку.

Я машинально опустила руку, провела пальцами по его голове.

– Ты тоже идёшь? – тихо спросила я.

Я уже смирился, что на завтрак в этом доме подают еду и человеческую гордость. Такое нельзя пропускать.

Какой ты преданный.

Какой ты наблюдательный человек. Почти начинаю уважать.

К тому времени, как я спустилась в малую столовую, я уже знала: утро будет интересным.

И, честно говоря, это ожидание бодрило.

Дион сидел за столом у окна.

На нём был тёмный камзол, волосы убраны назад, перед ним стояла чашка с кофе, рядом лежала раскрытая папка с какими-то бумагами, но он явно не читал. Или, по крайней мере, не читал с того момента, как услышал шаги в коридоре. Когда я вошла, он поднял голову, и его взгляд сразу лёг на меня – не открыто, не вызывающе, но слишком внимательно.

Грегор стоял у стены, как воплощение выверенной служебной обречённости.

Нора, едва переступив порог, почти физически сжалась, словно заранее знала, что сейчас столовая станет местом, где даже воздух захочет уволиться.

Я подошла к столу.

– Милорд, – сказала я спокойно.

– Миледи, – ответил он.

Вот и всё.

Но этого хватило, чтобы Грегор мысленно перекрестился.

Я села напротив Диона.

Он не отвёл взгляда. И я тоже.

Слуга подал мне чай. Я поблагодарила. Морр, не спрашивая ни у кого разрешения, мягко запрыгнул на соседнее кресло и устроился там с таким видом, будто готов лично модерировать предстоящую семейную беседу.

Первые минуты прошли в почти безупречной тишине.

Чашки.

Серебро.

Лёгкий звон фарфора.

И то самое ощущение, когда два человека сидят друг напротив друга и оба прекрасно помнят, чем закончился их последний разговор, но никто не собирается первым делать вид, будто это уже прошло.

Дион заговорил первым.

Разумеется.

– Лорд Варден, – произнёс он, будто между прочим, отпивая кофе, – сегодня утром передал записку с пожеланием как-нибудь снова оказаться в вашем обществе. Полагаю, вчерашний вечер произвёл на него сильное впечатление.

Я медленно подняла взгляд от чашки.

– Как любезно с его стороны.

– Вы, кажется, не удивлены.

– А должна?

Он чуть склонил голову.

– Не знаю. Обычно женщины считают интерес мужчин поводом хотя бы для некоторой осторожности.

Я усмехнулась.

– Обычно мужья считают отсутствие собственного интереса поводом не удивляться, если женщина становится интересна кому-то другому.

Нора замерла у буфета. Грегор, кажется, перестал дышать.

Дион поставил чашку слишком аккуратно, и от этого его движение выглядело ещё опаснее.

– То есть теперь мы говорим об этом вот так? – спросил он негромко.

– А как ты предлагаешь? – ответила я, уже не пытаясь сгладить острые углы. – Делать вид, что ты возмущён исключительно из принципа? Не надо. Это утомительно.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с тем выражением, в котором холод уже не скрывал личное, а, наоборот, подчёркивал его.

– Ты действительно решила, что можешь вести себя как угодно, лишь потому что однажды я не дал тебе того внимания, которого ты добивалась?

– Нет, – сказала я, и голос мой был спокойным, почти равнодушным. – Я решила, что если мужу плевать на жену, удивляться чужому интересу как минимум поздно.

Тишина легла на стол тяжело, как камень.

Даже Морр, кажется, предпочёл не вставлять свои мысленные комментарии, а просто уютнее устроился в кресле и закрыл глаза с таким видом, будто присутствует на спектакле, за который сам бы заплатил.

– Лейрон не мальчик, – сказал Дион наконец. – Он не приходит просто «поболтать».

– Тогда я рада, что хотя бы кто-то в этом доме не тратит время зря.

Его взгляд потемнел.

– Ты делаешь это специально.

– Что именно? – я склонила голову, не скрывая насмешки. – Существую вне твоего сценария?

– Провоцируешь.

– А ты уверен, что это провокация, а не последствия твоего собственного безразличия?

Он резко выпрямился.

– Ну да, конечно, – сказал он, и в голосе его появилась та опасная, ровная жёсткость, которая всегда означала, что предел уже близко. – Я же не кронпринц Эйден.

Вот теперь даже Нора, стоявшая у окна, едва заметно вздрогнула.

Я посмотрела на него очень внимательно.

И очень спокойно.

– Наконец-то, – сказала я тихо. – Мы добрались до сути.

Он выдержал мой взгляд. Не отвёл.

– Тогда, может быть, ты всё же объяснишь, что было между вами вчера в зале?

– Может быть, нет, – ответила я. – Я не обязана разбирать перед тобой каждое своё ощущение, особенно если ты уже заранее решил, во что именно хочешь верить.

Его губы сжались.

– Удобно.

– Да, Дион, – сказала я, отставляя чашку. – Очень. Почти так же удобно, как годами смотреть на женщину как на ошибку, а потом внезапно вспоминать о браке, когда кто-то другой задержал на ней взгляд дольше, чем тебе нравится.

На этот раз он ничего не сказал сразу.

Просто смотрел.

И от этого напряжение стало таким плотным, что казалось, если сейчас кто-то уронит ложку, звук расколет комнату пополам.

Грегор медленно подошёл, чтобы предложить мне блюдо с фруктами, но я увидела в его движении ту выверенную осторожность человека, который искренне надеется пережить этот завтрак и не стать невольным свидетелем семейного убийства.

– Благодарю, – сказала я, вставая с кресла.

– Разумеется, миледи, – ответил он с той служебной сухостью, за которой уже едва не сквозило личное страдание.

– Сядьте, Грегор, – вдруг сказал Дион так резко, что и Нора, и я, и сам Грегор одновременно повернули к нему головы.

Грегор замер на месте.

– Милорд?

– Я не к вам, – холодно произнёс Дион, и только после этого я поняла, что говорил он мне. – Я сказал: сядь.

Ах вот как.

Тонкий. Очень тонкий переход к грубости.

Я посмотрела на него так, будто он только что предложил мне обсудить погоду с огнём в глазах.

– Нет, – сказала я мягко.

И вот это «нет» прозвучало гораздо сильнее, чем любой крик.

Потому что он ждал сопротивления.

Но не такого спокойного. Не такого простого. И уж точно не при свидетелях.

– Милорд, – вмешался Грегор ровно настолько, чтобы не дать обстановке окончательно превратиться в поле боя. – Возможно, леди Изель было бы приятнее позавтракать в галерее. Там сейчас особенно хороший свет.

Я перевела на него взгляд.

Вот.

Вот за что я, пожалуй, начинала уважать этого человека. Он не спасал нас, нет. Он спасал столовую. И делал это безупречно.

– Чудесная мысль, – сказала я. – Благодарю, Грегор. Вы как всегда проявляете поразительный такт.

Дион ничего не ответил.

Но в его молчании уже было слишком много того, что нельзя будет игнорировать дальше.

Я повернулась к Норе.

– Идём.

Морр спрыгнул с кресла и мягко пошёл рядом, будто и не сомневался ни секунды, что его место – за мной, а не в комнате с мужчиной, который с утра слишком сильно напоминает опасно красивую грозу.

Мы ушли.

И только когда дверь столовой закрылась за моей спиной, я позволила себе выдохнуть.

Не с облегчением. С раздражением.

Потому что этот разговор не закончился. Он просто сменил декорации.

Галерея встретила нас светом, запахом дерева и той чистой тишиной, которую я уже почти считала своей.

Нора помогла мне снять верхнюю накидку, поставила чай на маленький столик у стены и, прежде чем уйти, осторожно сказала:

– Миледи… если вам что-то понадобится, я буду рядом.

Я посмотрела на неё и кивнула.

– Спасибо, Нора.

Когда дверь закрылась, Морр мягко запрыгнул мне на колени так уверенно, будто это и было его природное место – поверх моего раздражения, поверх мыслей, поверх чужих требований. Я опустила руки ему на спину, и он тут же устроился плотнее, тёплый, тяжёлый, живой.

Ну?

Ну, закатила глаза я, глядя в окно. Твой любимый мужчина с утра снова решил, что мир вращается вокруг его неудобства.

Судя по тому, что я чувствовал даже из кресла, он уже почти уверен, что кронпринц – это личное оскорбление, посланное ему судьбой.

Я тихо фыркнула.

Почти так и есть.

Потом замолчала. На несколько секунд. Провела ладонью между его ушами.

Но я не могу сказать, что он совсем неправ в одном.

Морр открыл один глаз.

В том, что происходящее неудобно?

В том, что это нельзя больше откладывать. Ни покушение. Ни магию. Ни всё остальное.

Он не пошевелился.

Но я почувствовала, как он стал внимательнее.

Вчера в зале, я медленно выдохнула, подбирая слова. Это чувство не было случайным. И если магия откликается на танец, если тело ведёт себя так, будто знает больше, чем я, если кто-то уже пытался меня убить, а теперь ещё и кронпринц смотрит на меня так, будто мы оба что-то потеряли, то сидеть и делать вид, что меня интересует только цвет штор, уже как-то глупо.

Я бы сказал «наконец-то», лениво заметил Морр. Но это было бы невежливо.

Ты для этого слишком благороден, конечно.

Не преувеличивай. Это меня утомляет.

Я усмехнулась и поднялась, аккуратно пересаживая его с колен в кресло у окна.

Потом сделала несколько шагов в центр галереи.

Воздух здесь был чище.

Я медленно подняла руки, как делала уже не раз, позволяя телу найти ритм. Не танец даже – только начало движения, проверка, касание пространства.

И почти сразу почувствовала это.

Слабый отклик. Не вспышку. Не силу.

Просто странное, тонкое ощущение, будто зал прислушался. Будто воздух на секунду стал внимательнее к линии моей руки, к повороту плеча, к дыханию.

Я замерла.

– Снова, – сказала я тихо.

Морр уже был на ногах.

Да, ответил он.

Я опустила руки, медленно повернулась к нему.

И ты всё ещё не можешь сказать, что это.

Он выдержал паузу.

Я могу сказать, что это не случайность.

Невероятно полезно.

Я стараюсь не разрушить тебе жизнь слишком ранними ответами.

Какая трогательная забота.

Я повернулась к зеркалу. И только тогда заметила это. На раме, у самого угла, куда раньше не падал свет, была закреплена тонкая сложенная записка.

Не лежала. Не торчала на виду. Была вставлена так, чтобы заметить её можно было только под определённым углом, в определённое время, если подойти достаточно близко.

Я медленно шагнула вперёд, сняла её, развернула. На листке было всего несколько слов.

Если хочешь жить – не танцуй на виду.

Я перечитала.

Один раз.

Потом второй.

Бумага была тонкая, дорогая. Почерк – быстрый, резкий, явно нарочно изменённый.

За спиной мягко, почти бесшумно подошёл Морр.

Ну вот, сказал он. А ты ещё хотела пожить спокойно.

Я очень медленно сложила записку обратно.

– Нет, – сказала я, и голос мой прозвучал неожиданно ровно. – Теперь уже точно нет.

Я повернулась к нему.

Он сел, хвост обвился вокруг лап, зелёные глаза смотрели на меня слишком внимательно для обычного кота и слишком спокойно для того, кто не знает больше, чем говорит.

Всё, Морр, – произнесла я. – Хватит ждать, пока оно само как-нибудь разберётся. Мы займёмся этим.

– И чем именно? – лениво уточнил он уже вслух.

Я посмотрела на записку в своей руке.

Потом на зал.

Потом на него.

– Всем, – сказала я. – Магией. Покушением. Всем, что здесь происходит. Потому что, кажется, мир очень настойчиво пытается напомнить мне, что я живу не в красивой сказке, а в отлично оформленной проблеме.

Морр медленно моргнул.

– Вот теперь, – сказал он. – ты начинаешь мне по-настоящему нравиться.

Я улыбнулась.

Не весело.

Жёстко.

И впервые за долгое время не просто почувствовала, что у меня есть вопросы.

А поняла, что собираюсь найти на них ответы.

Глава 16

Глава 16

К вечеру решение окончательно перестало быть вопросом выбора и стало вопросом здравого смысла.

Не того показного, книжного, где героиня красиво сжимает губы, решает никому ничего не говорить и потом ещё три главы страдает в одиночку, потому что «должна справиться сама», а настоящего, неприятного, взрослого здравого смысла, который очень просто сообщает: если тебя уже пытались убить, если после этого тебе начинают оставлять предупреждения, а ты всё ещё ходишь по дому с видом «ну, посмотрим, что будет дальше», то ты не смелая, не независимая и не загадочная, а просто удобно доступная для следующей попытки.

Я сидела в кресле у окна, крутя в пальцах сложенную записку, и смотрела на сад, в котором ветер лениво трогал верхушки кустов, а Тарн, как обычно, работал с цветами так спокойно, будто мир не был набит интригами, тайнами, коронованными лицами и плохо скрытыми покушениями.

Морр лежал поперёк соседнего кресла, вытянувшись во всю свою длинную, чёрную, наглую сущность, и наблюдал за мной из-под полуприкрытых век с тем выражением, в котором, как всегда, удачно сочетались скука, превосходство и осознание того, что он-то, конечно, всё понял давно, а вот люди снова безнадёжно отстают.

– Мы идём к Диону, – сказала я наконец.

Морр не шелохнулся.

Только кончик хвоста чуть дёрнулся.

Наконец-то, лениво отозвался он у меня в голове. Я уже начал опасаться, что ты решишь сначала получить вторую записку, потом нож между рёбер, а уже потом всерьёз заинтересоваться логикой.

– Твоё мнение, как всегда, бодрит, – ответила я, поднимаясь.

Я просто не люблю, когда ты тратишь время на стадии «может, всё рассосётся». Это всегда утомительно.

Я подошла к столу, взяла записку, ещё раз развернула её и медленно прочитала:

Если хочешь жить – не танцуй на виду.

Почерк был по-прежнему чужой, нарочно изменённый, быстрый, нервный, без лишних завитков. Бумага – дорогая. Не слуга на коленке черкнул между кухней и кладовой. Не случайная выходка. Не глупая шутка. Кто-то не просто хотел напугать. Кто-то хотел предупредить. Или пригрозить. Или и то и другое сразу.

Я сложила лист обратно.

– Ты идёшь со мной, – сказала я Морру.

Вот теперь он открыл глаза полностью, поднял голову и очень медленно, с той оскорбительной грацией, на которую способны только коты и некоторые мужчины, явно слишком довольные собой, спрыгнул с кресла.

Разумеется, произнёс он. Я не могу пропустить момент, когда ты наконец приносишь мужчине проблему. Это уже почти романтика.

– Спасибо. Поддержка от тебя, как всегда, удивительно токсичная.

Ты меня за это и любишь.

Я бросила на него взгляд.

– Не перегибай.

Я кот. Это мой единственный талант.

Кабинет Диона находился в дальнем крыле, и путь к нему почему-то оказался длиннее, чем обычно. Не потому, что он и правда был длиннее – нет, я бы не стала приписывать замку дешёвую драматургию, – а потому что за последние сутки слишком многое изменилось, и теперь каждая встреча с Дионом ощущалась не как очередной неизбежный бытовой эпизод, а как что-то, где уже невозможно спрятаться за светской вежливостью.

После бала, после кареты, после того, как он впервые спросил не холодным «что произошло», а почти злым, почти личным «какого чёрта это было», мы уже не могли вернуться к прежней безопасной дистанции.

Это одновременно раздражало и… тревожило.

У двери стоял Грегор. Разумеется.

Иногда мне казалось, что если в доме произойдёт даже самое тихое, приличное, аккуратно упакованное бедствие, Грегор всё равно уже будет стоять рядом с таким видом, будто не одобряет ни способ, ни время, ни подбор свидетелей.

Он поднял на меня глаза, затем перевёл взгляд на Морра, который шёл у моего подола с видом существа, сопровождающего меня не по милости, а по праву, и на секунду я заметила в этом взгляде едва уловимое напряжение. Не неприязнь. И не удивление. Что-то вроде внутренней фиксации: да, это уже система, а не случайность.

– Миледи, – сказал он.

– Грегор, – кивнула я. – Он у себя?

– Да. Желаете, чтобы я предупредил?

Я покачала головой.

– Нет. Сегодня я предпочту эффект внезапности. У меня и так слишком мало удовольствий.

Он чуть склонил голову, но не отступил сразу.

– Миледи, – произнёс он чуть тише, – милорд… не расположен к лёгким разговорам.

Я посмотрела на него и невольно усмехнулась.

– Какое совпадение. Я тоже.

Морр сел у самой двери и поднял на Грегора взгляд, полный такой невозмутимой, ленивой надменности, что я почти почувствовала, как у бедного дворецкого внутри тихо треснула ещё одна до сих пор уцелевшая доска здравого смысла.

Он мне нравится, заметил Морр. У него лицо человека, который мечтает жить среди предсказуемых вещей.

Я открыла дверь.

Дион стоял у стола, спиной ко мне, просматривал какие-то бумаги, но даже со спины в нём было видно то, чего я раньше не замечала настолько ясно: он напрягался не телом, а вниманием. Стоял ровно, двигался точно, но весь был собран, как человек, который не просто работает, а удерживает внутри себя что-то, чему не доверяет настолько, что даже мысленно не хочет выпускать наружу.

Когда я вошла, он не повернулся сразу. Конечно. Это было бы слишком честно.

Я закрыла за собой дверь и дала тишине протянуться ровно настолько, чтобы она начала раздражать.

– Если ты надеешься, что я передумаю и уйду, – сказала я спокойно, – то сразу предупреждаю: нет.

Он повернулся. Медленно.

И на этот раз не стал надевать на лицо ничего лишнего. Ни холодной светской вежливости, ни скучающего безразличия, ни того ровного выражения человека, которому всё давно ясно. Нет. Он посмотрел прямо, открыто и раздражённо. И в этом взгляде было уже слишком много личного, чтобы его можно было списать на привычную неприязнь к прежней Изель.

Его взгляд скользнул по мне, затем остановился на Морре, который, не дожидаясь разрешения, прошёл внутрь, запрыгнул на низкий диван у стены и лёг там с видом существа, которое сейчас собирается наблюдать за сценой, где люди будут вести себя как идиоты, а он, разумеется, нет.

– Я начинаю подозревать, – произнёс Дион медленно, – что у тебя с этим котом отношения ближе, чем с кем-либо ещё в этом доме.

Я чуть повернула голову к Морру, потом обратно.

– Мы уже дошли до ревности к коту? – спросила я мягко. – Как трогательно. Я даже не знаю, польщена я или обеспокоена.

Взгляд его стал холоднее, но не тише.

– Я не ревную к коту.

– Конечно. Ты просто комментируешь тот факт, что он добровольно проводит со мной время, а тебя это почему-то раздражает.

Морр приоткрыл один глаз.

Он ревнует, констатировал он с тем глубоким внутренним удовлетворением, которое я уже начала узнавать. Это нелепо, но приятно.

– А я-то думала, тебя уже ничем не удивить, – сказала я вслух, не отводя взгляда от Диона.

Он сделал шаг вперёд.

– Ты пришла обсуждать кота?

– Нет. Но мне нравится, что мы начали именно с этого. Это придаёт сцене нужную степень унижения.

Он не усмехнулся. Не моргнул. Только смотрел.

И в этой тишине между нами снова встал вчерашний вечер – бал, зал, Эйден, Лейрон, музыка, взгляды, его рука на моей талии и этот слишком резкий, слишком человеческий вопрос в карете.

– Если ты пришла продолжить вчерашний разговор, – произнёс он наконец, – то предупреждаю сразу: у меня нет настроения слушать, как ты снова превращаешь всё в насмешку.

Я чуть склонила голову.

– А у меня нет настроения делать вид, что тебе всё равно. Так что, полагаю, мы наконец-то в равных условиях.

Он резко выдохнул.

– Прекрасно.

Снова шаг вперёд.

Теперь между нами было совсем немного пространства, и от этого голос его звучал иначе. Не громче – плотнее. Так, будто он уже перестал заботиться о том, как слова будут звучать со стороны, и начал говорить так, как звучат вещи, которые задевают на самом деле.

– Тогда давай без насмешек, – сказал он. – Я видел, как ты смотрела на него.

Я не отвела взгляда.

– На кого именно? На Лейрона или на кронпринца? Ты, кажется, не смог определиться, что тебя задело сильнее.

Он замолчал. На секунду.

Но этого хватило, чтобы я почувствовала – попала.

– На обоих, – сказал он наконец, и в голосе его появилось то неприятное, опасное спокойствие, за которым у него обычно пряталась злость. – Но с Эйденом всё было иначе.

– Надо же. Ты не только ревнуешь к коту, но и классифицируешь чужие взгляды. Очень разносторонний у тебя вечер выдался.

– Не надо, – сказал он уже жёстче. – Не делай вид, будто ты не понимаешь, о чём я говорю.

– А если не понимаю?

– Тогда ты либо врёшь, либо считаешь меня идиотом.

– Ты заставляешь выбирать из очень ограниченного набора.

Он подошёл ещё ближе, и в какой-то момент мне вдруг стало слишком ясно, насколько он большой, тёплый и живой – не как идея мужа, не как раздражающий человек, а как мужчина, который злился не потому, что так полагается, а потому, что его действительно вывело из себя то, что он увидел.

И это, чёрт возьми, ощущалось.

– Я видел, как он на тебя смотрел, – сказал Дион тихо. – И видел, как ты не отвела глаз. А потом ещё Лейрон. И, если тебе кажется, что я должен сделать вид, будто всё это не имеет значения, то ты сильно ошибаешься.

Я медленно вдохнула.

– А если я скажу, что ты опоздал с этим правом примерно на месяц?

Он замер. Я не дала ему перебить.

– Раз мужу плевать на жену, – произнесла я мягко, но очень отчётливо, – ею вполне может заинтересоваться кто-то другой. Не понимаю, что именно в этой мысли для тебя оказалось таким новым.

На этот раз удар был ощутимым.

Я увидела это не по лицу – он слишком хорошо держал лицо, – а по тишине. По тому, как он перестал двигаться. По тому, как в глазах его что-то потемнело не от злости, а от попадания.

– То есть ты хочешь сказать, – произнёс он наконец, – что тебе нравится это внимание?

Я усмехнулась. Не широко, не зло, а почти лениво.

– А чего ты хотел, Дион? Чтобы я вечно оставалась в роли женщины, на которую можно не смотреть, не замечать её, не считать живой, а потом вдруг требовать объяснений, если кто-то другой делает всё это вместо тебя?

Он резко отвернулся, провёл рукой по лицу, потом снова посмотрел на меня.

– Ты всё переворачиваешь.

– Нет. Я просто больше не делаю тебе скидку на удобную версию реальности.

Пауза стала длинной. Тяжёлой.

Настолько, что даже Морр, до этого лениво обвивавший хвостом подушку, выпрямился и посмотрел на Диона уже не с насмешкой, а внимательнее, как будто что-то в этом мужчине начинало наконец выходить из-под привычной брони.

– Ты моя жена, – сказал Дион тихо.

Вот так. Без титулов. Без «миледи». Без привычной выверенности.

Просто факт, брошенный между нами, как будто он сам ещё не до конца понимал, почему эта мысль сейчас звучит у него так жёстко.

Я посмотрела на него очень спокойно.

– Правда? – спросила я. – А где ты был раньше, когда это что-то значило?

И вот здесь в комнате стало по-настоящему тихо.

Потому что этот вопрос, в отличие от всех предыдущих, нельзя было отбить ни логикой, ни раздражением, ни холодным тоном. Он был слишком прямым. Слишком старым. Слишком честным.

Он не ответил.

Я достала записку. Не резко. Не драматично.

Просто вынула её из складок юбки, подошла к столу и положила на дерево между нами.

– Меня пытаются убить, – сказала я. – И вот с этим ты мне действительно нужен. Всё остальное можешь считать своей личной трагедией.

Он не взял записку сразу. Сначала посмотрел на неё. Потом – на меня.

Как будто происходящее всё ещё требовало от него усилия, потому что личное не отпускало, не желало отступать перед опасностью так быстро, как ему хотелось бы. И, может быть, именно поэтому этот момент получился настолько настоящим: он не переключился мгновенно. Ему пришлось заставить себя.

Потом он всё-таки взял лист.

Развернул.

Прочитал.

И я увидела, как его лицо меняется. Не смягчается. Не остывает. Просто становится другим – собранным, очень внимательным, почти жёстким в той особой профессиональной манере, которая, видимо, и делала его тем, кем он был при короне.

Он перечитал записку ещё раз, поднёс ближе к свету, провёл пальцами по бумаге, проверяя плотность, край, складки, как будто сам лист мог рассказать больше, если его трогать с достаточным вниманием.

– Где ты это нашла? – спросил он.

– В галерее.

– Когда?

– Сегодня утром.

– Кто ещё видел?

– Никто.

Он поднял взгляд.

– Почему ты не пришла сразу?

Я чуть склонила голову.

– Потому что вчера ты был занят Эйденом. А утром – Лейроном. Ты был слишком увлечён, чтобы оценить ещё одну проблему.

Его взгляд задержался на мне. Дольше, чем нужно. Но спорить он не стал. И это было почти интереснее любого ответа.

Он нажал на колокольчик.

Когда в дверь вошёл Грегор, Дион уже стоял иначе – не как мужчина, которого уязвили, а как человек, работа которого только что перестала быть абстрактной.

– Закрыть галерею, – сказал он. – Никого не пускать без моего разрешения. Мне нужен список всех, кто был там сегодня и вчера, включая слуг, уборщиков, лакеев и тех, кто не должен был там находиться вовсе.

– Да, милорд.

Грегор бросил короткий взгляд на записку, потом на меня, потом на Морра, который в этот момент смотрел на него с таким выражением, словно лично одобрял наконец проявившуюся полезность всего происходящего.

На секунду во взгляде Грегора мелькнуло что-то вроде почти человеческого вопроса: почему кот опять здесь и почему он ведёт себя так, будто присутствует на совещании по собственной инициативе?

Потом дверь закрылась.

Дион снова посмотрел на записку.

– Это не шутка, – сказал он тихо. – И не попытка напугать просто так. Кто-то либо предупреждает тебя, либо считает, что уже достаточно близко, чтобы угрожать открыто.

– И в обоих вариантах это мне не нравится.

– Мне тоже.

Я поймала это слово сразу.

Не «это плохо для дома».

Не «это неудобно».

Не «это осложняет положение».

Мне. Личное. Пусть и сказанное почти невольно.

Он поднял взгляд и уже жёстче добавил:

– С этого момента ты не ходишь одна.

Я тихо усмехнулась.

– Я не спрашивала разрешения.

– А я не обсуждаю.

Теперь он стоял совсем близко. Так близко, что тепло от него ощущалось почти физически.

И, к моему раздражению, это снова работало – не как романтика, не как нежность, а как нечто куда более неудобное: ощущение, что, несмотря на весь наш конфликт, несмотря на ярость, недоверие, старые обиды и новые подозрения, в момент опасности он уже не отступает.

– Попробуешь запереть меня? – спросила я.

– Попробую сделать так, чтобы у того, кто решил оставить это в моём доме, не было второго шанса.

В его голосе не было красивых обещаний. Именно это и делало фразу опасной.

Я выдержала его взгляд.

– Тогда начинай, – сказала я тихо. – Потому что я не собираюсь сидеть и ждать, пока меня кто-нибудь решит предупредить более убедительным способом.

Он кивнул. Коротко.

И в этом коротком движении было больше союза, чем мне хотелось признавать.

А Морр, всё это время молчаливо наблюдавший за нами с дивана, смотрел на Диона с той странной, почти оскорбительной для человеческого достоинства снисходительностью, которая появлялась у него только тогда, когда он видел что-то дальше нас обоих.