Текст книги "Мой муж меня не заказывал (СИ)"

Автор книги: Лизирин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 11

Глава 11

Подготовка к королевскому балу началась с платья.

Нет, не с обязанностей, не с этикета, не с того, что Нора с самого утра смотрела на меня так, будто пыталась решить, сколько именно духовных сил понадобится, чтобы провести госпожу через выбор наряда и при этом никого не убить.

И даже не с новости о том, что представление кронпринца – это, оказывается, не просто красивый вечер с музыкой и плохими улыбками, а мероприятие, где каждая складка платья, каждый поклон и каждая лишняя секунда молчания могут быть истолкованы как знак, намёк или начало очень дорогой катастрофы.

Нет.

Всё началось с того, что Нора открыла гардероб.

И я увидела коллекцию.

Если быть точнее – целый музей вычурности, амбиций и текстильной одержимости прежней Изель.

Платья там не висели. Они, кажется, ждали своего часа.

Тяжёлые, многослойные, с вышивкой, в которой, вероятно, можно было потеряться морально и физически, с таким количеством бусин, жемчуга, лент, прозрачных вставок и драгоценного блеска, что я невольно задумалась: а предыдущая хозяйка тела вообще приходила на балы или являлась туда как вооружённое нападение на чужое зрение?

– Боже, – пробормотала я, глядя на платье цвета насыщенной вишни с золотой вышивкой на лифе. – Это не наряд. Это крик о помощи, за который кто-то заплатил очень много денег.

Нора кашлянула, но я уже успела заметить, как дёрнулись уголки её губ.

– Вы… любили более заметные вещи, миледи.

– Я, – сказала я, повернувшись к ней, – очевидно, очень старалась, чтобы меня было видно даже с соседнего континента.

Нора опустила взгляд, но улыбка осталась.

За последние недели она вообще стала улыбаться рядом со мной чаще. Не из вежливости, а по-настоящему, и это, пожалуй, было одним из самых приятных доказательств того, что жизнь в этом замке постепенно перестаёт напоминать хождение по минному полю в шёлковых туфлях.

Морр лежал на кровати, вытянувшись на покрывале с тем мрачным достоинством, которое шло ему почти так же хорошо, как Диону идёт привычка раздражать одним существованием.

Это ужасно, лениво сообщил он, разглядывая очередное платье с таким количеством декоративных элементов, что оно уже напоминало парадный торт.

Спасибо. Я уже сама начала догадываться.

Нет, я не про платье. Я про то, что тебе это всё придётся примерять.

Я тихо фыркнула и снова обернулась к гардеробу.

– Нет, – сказала я уже увереннее, проходя мимо алого, сиреневого и одного особенно кошмарного, серебристого, в котором можно было не танцевать, а отражать свет вражеской армии. – Нора, если я выйду в зал в любом из этих платьев, то либо ослеплю половину двора, либо сама умру под тяжестью собственного образа. Мне нужно что-то другое.

– Какое? – спросила она.

Я задумалась.

В окно падал мягкий свет, за стеклом качались ветви, и почему-то именно в этот момент я ясно увидела это платье у себя в голове. Не буквально, конечно. Я не настолько прониклась местной магией, чтобы у меня уже начали случаться текстильные видения. Просто образ пришёл сразу и очень спокойно.

– Лёгкое, – сказала я. – Не кричащее. Не ледяное. Не такое, в котором женщина выглядит как фамильная драгоценность, выставленная на торги. Что-то… живое.

Нора слушала внимательно.

– Цвет?

Я повернулась к окну.

– Зелёный. Не яркий. Не ядовитый. Глубокий, лесной, но лёгкий. Чтобы ткань двигалась, а не шла в зал раньше меня.

Нора несколько секунд молчала.

Потом подошла к дальнему отделению гардероба, открыла его и, к моему искреннему восторгу, достала платье, которое я раньше не заметила.

Оно было почти невесомым.

Не тёмным, не светлым – сложного, глубокого зелёного оттенка, как листва в тени перед дождём. Лиф без чрезмерной отделки, тонкая работа по краю рукавов, струящаяся юбка, которая, казалось, будет двигаться от одного только вдоха. Никакого кричащего блеска, никакого «посмотрите на меня и ослепните», только тонкость, лёгкость и уверенность в том, что красивому не обязательно орать.

– Вот, – тихо сказала Нора. – Это заказывали для вас прошлой весной, но вы назвали его слишком скромным.

Я медленно провела ладонью по ткани.

– Конечно назвала. Потому что прошлой версии меня, как я понимаю, постоянно хотелось выиграть соревнование с люстрой.

Нора уже не пыталась скрыть улыбку.

– Примерите?

– Обязательно. И если оно окажется неудобным, я всё равно притворюсь, что в восторге, потому что после увиденного у меня уже нет моральных сил.

Платье село идеально.

Это, между прочим, отдельное преступление судьбы – попасть в чужое тело и обнаружить, что у него не только красивое лицо, но ещё и убийственно удачные пропорции. Когда Нора затянула шнуровку и отошла на шаг, я посмотрела в зеркало и впервые за всё это время увидела не Изель, наряженную по привычке двора, а себя – насколько вообще это было возможно в её отражении.

Зелёный делал кожу светлее, глаза глубже, волосы теплее. Платье не давило, не душило, не подавляло. Оно словно было сделано не для того, чтобы доказать что-то окружающим, а для того, чтобы женщина внутри него могла двигаться.

– Вот, – тихо сказала я. – Уже лучше.

– Украшения нужны, – заметила Нора.

– Да, но если ты сейчас принесёшь мне ожерелье размером с фамильную вину, я сбегу в сад и не вернусь.

Она тихо рассмеялась и подошла к шкатулке.

В итоге мы остановились на серьгах с тёмно-зелёными камнями в тон платью, тонком браслете и кольце – дорогих, безошибочно статусных, но не истеричных. Всё это говорило «я знаю, кто я», а не «пожалуйста, обратите на меня внимание, у меня тут кризис, золото и сложная вышивка».

Когда приготовления к образу наконец были закончены, я посмотрела на себя ещё раз и вдруг совершенно не к месту подумала о следующей проблеме.

Точнее, о той проблеме, которую нельзя было приколоть шпилькой или решить хорошим вкусом.

Танцы.

Я молча повернулась к Норе. Она сразу насторожилась.

– Что такое, миледи?

– Вопрос деликатный. Почти болезненный.

– Насколько?

– Настолько, что я сейчас, возможно, унижусь добровольно.

Нора моргнула.

– Я не уверена, что понимаю.

– Зато я понимаю слишком хорошо. На королевском балу ведь надо танцевать так, будто тебя в детстве не просто воспитывали, а дрессировали с любовью и под музыку?

– Ну… да.

– Прекрасно. Тогда у нас небольшая беда.

Нора несколько секунд смотрела на меня, а потом, к моему величайшему удовольствию, всё-таки догадалась.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, – перебила я, – что если меня прямо сейчас вывести в бальную залу и потребовать от меня станцевать как положено, я, возможно, не опозорюсь окончательно, но гарантий дать не могу.

Нора сжала губы, сдерживая смех.

– Тогда нужно, чтобы кто-то вам показал.

– Именно. И вот тут начинается самая прекрасная часть плана.

Я очень медленно улыбнулась.

– Позови Грегора.

Эффект превзошёл ожидания.

Нора сначала решила, что ослышалась. Потом, видимо, вспомнила, что за последние недели я уже передвинула мебель, присвоила старую галерею, притащила в спальню шиповник и приучила замок к тому, что кот теперь сопровождает меня почти как фамильная совесть. После этого просьба позвать Грегора, чтобы он учил меня танцевать, уже не казалась совершенно невозможной. Только очень, очень неправильной.

– Миледи… – осторожно начала она.

– Нет, послушай, – сказала я, уже чувствуя, как настроение поднимается от одной только перспективы. – Мне нужен человек, который знает, как всё должно быть. Который не уронит меня, не перепутает шаги и не превратит это в семейную драму с вашим милордом. А Грегор, судя по тому, как он даже ставит чашку на поднос, умеет двигаться так, будто его в детстве обучали не ходить, а соблюдать ритм.

Нора всё-таки прыснула.

– Вы правда хотите попросить его?

– Очень. И если у него дрогнет лицо, я, возможно, стану счастливейшим человеком этого дома.

Через четверть часа Грегор стоял в малой гостиной.

Комната была освобождена от лишнего, ковёр чуть сдвинут, стулья отодвинуты к стене, и вся ситуация уже сама по себе выглядела так, будто кто-то наверху решил лично проверить границы дворецкого терпения.

Грегор, впрочем, выглядел всё так же безукоризненно.

– Миледи, – сказал он.

– Грегор, – ответила я самым светлым тоном, на который вообще была способна. – У меня к вам просьба.

Вот здесь в его глазах появилось нечто вроде осторожности. Правильная реакция.

– Слушаю, миледи.

– Научите меня танцевать так, как полагается на королевском балу.

Он замер.

Не сильно. Не театрально. Не так, чтобы это увидел любой. Но я увидела.

О, я увидела это блаженное, драгоценное мгновение, когда в идеально выстроенной голове человека внезапно рухнула одна особенно важная внутренняя полка.

– Простите? – переспросил он с такой сдержанностью, что я чуть не растрогалась.

– После удара память, как вы знаете, ведёт себя временами лениво и неуважительно, – сказала я, сохраняя невинное выражение лица. – А я не хочу на балу поставить под угрозу честь дома, короны и ваш внутренний порядок. Поэтому мне нужен кто-то надёжный. И я, к огромному собственному удивлению, выбрала вас.

Нора, стоявшая у окна, отвернулась.

Ясно. Смеётся.

Морр, развалившийся в кресле, мысленно мурлыкал от восторга.

Если он сейчас согласится, я начну уважать его почти как человека.

Не торопись. Я хочу насладиться его страданием полностью.

Грегор молчал. Очень долго по его меркам.

Потом аккуратно произнёс:

– Миледи, возможно, было бы разумнее обратиться к милорду.

И вот именно тут, как по заказу судьбы, в дверях появился Дион. Нет, ну а как иначе. Я даже не удивилась.

Он остановился на пороге, оглядел комнату, меня, Нору, Морра в кресле и Грегора, который, очевидно, уже успел мысленно несколько раз подать в отставку и вернуться обратно из чувства долга.

– Я чему-то помешал? – спросил Дион.

– Напротив, – сказала я. – Вы пришли на самый интересный момент. Я только что попросила Грегора научить меня танцевать для бала.

Тишина в комнате стала почти осязаемой.

Если бы её можно было свернуть, Грегор наверняка убрал бы её в шкаф и сделал вид, что ничего не произошло.

Дион очень медленно перевёл взгляд на дворецкого.

Потом на меня.

И я увидела это.

Не ярость. Не раздражение. Даже не ревность, нет, до такого приятного абсурда мы пока ещё не дошли.

Просто абсолютно искреннее, очень редкое для Диона де Касселя состояние: у него на секунду действительно сломалась логика.

– Вы попросили… Грегора? – переспросил он.

– Да, – ответила я. – А что вас смущает? Он надёжен, знает правила, вряд ли уронит меня и, в отличие от некоторых, не будет выглядеть так, будто обучает меня танцам исключительно из чувства долга, обиды и плохо скрытого недоверия.

Нора закашлялась.

Морр уткнулся мордой в лапу.

Грегор стоял как человек, который по всем законам мироздания не должен был оказаться в центре такой сцены, но, к его глубокому сожалению, уже оказался.

Дион ещё несколько секунд молчал.

Потом, совершенно неожиданно, сказал:

– Продолжайте.

И остался.

О, прекрасно.

Теперь это стало ещё лучше.

– Ну что ж, – сказала я, поворачиваясь к Грегору. – Похоже, судьба решила добавить зрителей. Начнём?

Если до этого момента у Грегора ещё была надежда, что всё это недоразумение каким-то образом рассосётся само собой, то теперь она, видимо, ушла красиво и без прощальных писем.

Он подошёл ко мне.

Остановился на почтительном расстоянии.

– Миледи, на балу вам, вероятнее всего, понадобится выдержать два-три обязательных танца. Не более. Главное – осанка, ритм, шаг и своевременный поворот. Всё остальное – дело партнёра.

– То есть, по сути, женщина должна красиво выживать, пока мужчина делает вид, что всё под контролем?

– В некотором смысле, – сухо ответил он.

– Поразительно. Я уже чувствую, что создана для двора.

Он не отреагировал. Герой.

Грегор протянул руку.

– Если позволите.

Я вложила пальцы в его ладонь. Тёплая. Сухая. Уверенная.

Не мягкая, но удивительно аккуратная, как и всё в нём. Он встал напротив, положил вторую руку мне чуть выше талии – строго, без намёка на что-либо лишнее, и сказал:

– Расслабьте плечи. Вы слишком готовы к борьбе.

– Простите, это привычка.

– На балу её лучше скрыть.

– А можно не идти на бал?

– Уже нет.

Я услышала, как позади меня очень тихо выдохнул Дион.

О, это стоило того.

Мы начали двигаться.

Медленно. По счёту. Шаг, поворот, пауза. Грегор вёл безукоризненно. Не танцевал, конечно, не так, как человек получает удовольствие от музыки, а так, как исполняют долг с хорошей выправкой. Но в этом была своя красота: строгая, чёткая, почти военная.

– Нет, – сказал он через минуту. – Вы снова уходите в своё движение.

– Это очень страшное преступление?

– Это другое движение, миледи. Красивое, но не то.

– Надо же, я наконец встретила человека, способного сказать женщине «слишком красиво» и не умереть.

На этот раз его взгляд чуть заметно изменился.

Почти тепло.

Почти.

– Не спорю, это требует некоторой практики.

Я не выдержала и рассмеялась. Вот так просто. Легко. Без напряжения.

И именно в этот момент ошиблась на повороте, потеряла ритм и почти налетела на него. Грегор удержал меня быстро и надёжно, даже слишком естественно, будто подобные катастрофы входили в его утренний список обязанностей.

– Благодарю, – сказала я, выпрямляясь.

– Не за что, миледи. Пока вы падаете реже, чем при знакомстве с лестницами, я считаю это прогрессом.

Нора из окна издала странный звук. Я повернулась к ней.

– Ты это слышала?

Она уже даже не пыталась делать вид, что ничего смешного не происходит.

– Да, миледи.

– Грегор, – сказала я, глядя на него с искренним уважением. – Да вы, оказывается, опасный человек.

– У вас дурное влияние, – ответил он.

И вот тут я поняла: да, что-то сдвинулось. Немного. Совсем чуть-чуть. Но сдвинулось.

Между нами больше не было только сухой вежливости, внутреннего протокола и взаимного изучения. Появилось что-то ещё. Не дружба, конечно. Для этого мы оба были слишком осторожны и слишком хорошо понимали, где находимся. Но уже не только долг. Уже – узнавание.

Когда урок закончился, я была слегка раскрасневшаяся, довольная и совершенно уверенная, что переживу бал, никого не затоптав и не разрушив репутацию дома движением в сторону.

– Ну что ж, – сказала я, выдыхая. – Если я опозорюсь, то хотя бы не от недостатка подготовки.

– Если вы будете слушать счёт и не уходить в свои привычные повороты, всё пройдёт достойно, – ответил Грегор.

– Вы так верите в меня, что я почти готова прослезиться.

– Не стоит, миледи. Это испортит финальную укладку.

Я прижала ладонь к груди.

– Нора, я его обожаю.

– Осторожнее, миледи, – сухо заметил Дион с порога. – Грегор может не пережить такого признания.

Я обернулась. Он всё ещё стоял там. Всё это время.

И, судя по выражению его лица, до сих пор не до конца понимал, что именно только что произошло.

Я улыбнулась.

– Не волнуйтесь, милорд.

На это он ничего не ответил.

Но во взгляде его мелькнуло что-то очень близкое к обречённому осознанию: мир, в котором Изель де Кассель просит урок танцев у Грегора, смеётся с ним, благодарит его и не пытается ни на секунду превратить происходящее в спектакль для мужа, оказался для него куда менее удобным, чем прежний.

И, честно говоря, меня это совершенно устраивало.

Позже, когда Нора помогала мне переодеться, а Морр уже по-хозяйски лежал на кровати, я задумчиво смотрела на вечерний свет в окне и чувствовала внутри то самое редкое, тёплое, спокойное удовольствие, которое приходит после удачного дня.

– Ну? – спросила я, подходя к кровати.

Морр приоткрыл один глаз.

Грегор мне начинает нравиться. Это тревожный симптом.

– У него просто обнаружилась личность. Представляешь, какое открытие.

А у Диона, похоже, началась мигрень.

– Ничего, переживёт. Он сильный.

Я села рядом, и Морр тут же, не спрашивая разрешения, переполз мне на колени, устроился клубком и ткнулся лбом в ладонь.

Я машинально начала гладить его по спине.

Тёплый. Тяжёлый. Невыносимый. Почти родной.

– Через три дня бал, – сказала я тихо.

Через три дня ты официально выйдешь к двору в виде человека, которого никто не понимает, лениво отозвался он.

– И знаешь, что самое приятное?

Что?

– Мне это начинает нравиться.

Морр довольно прищурился.

Вот теперь ты точно вписываешься в этот мир.

Глава 12

Глава 12

Морр хотел ехать со мной на бал.

Не в переносном смысле, не в духе «я мысленно поддержу тебя из кресла», а вполне буквально, с тем самым спокойным, непреклонным выражением кошачьей морды, которое у него появлялось всякий раз, когда он уже всё для себя решил и просто ждал, когда окружающие наконец перестанут тупить и примут очевидное.

Он сидел у двери в спальню, пока Нора заканчивала укладывать мне волосы, и наблюдал за происходящим с таким видом, будто собирался в любой момент пройти вперёд, запрыгнуть в карету и заявить, что если уж в этом безумии участвует его человек, то он, как существо ответственное, обязан присутствовать.

Даже не начинай, мысленно сказала я, не оборачиваясь, когда в зеркале увидела его зелёные глаза, полные оскорблённого достоинства и предстоящего упрямства.

Я ещё ничего не сказал, лениво отозвался он.

Именно. А это в твоём исполнении всегда плохой знак.

Нора, стоявшая у меня за спиной, поправила последнюю прядь у виска, немного отступила и замерла, оценивая результат так сосредоточенно, будто не просто готовила госпожу к балу, а собирала фамильную репутацию по кускам и очень старалась, чтобы ни один из них не отвалился по дороге.

Платье легло на тело именно так, как я и хотела. Оно не давило, не душило, не пыталось войти в зал раньше меня и объявить о моём прибытии за две комнаты. Ткань была лёгкой, текучей, глубокого зелёного оттенка, в котором читался лес после дождя, тень под листьями, прохлада вечернего сада, а не отчаянное стремление быть замеченной с другого конца света. Рукава мягко облегали запястья, лиф подчёркивал талию, но не превращал дыхание в опасную привилегию, а юбка двигалась так, словно была создана не для стояния в позе дорогой статуи, а для жизни.

Из украшений мы с Норой выбрали самое необходимое и, что особенно важно, самое приличное по объёму: серьги с тёмно-зелёными камнями, тонкий браслет и кольцо. Всё дорогое. Всё статусное. Всё без того мучительного желания кричать о цене каждым бликом.

Я смотрела на своё отражение и впервые за всё это время не чувствовала себя женщиной, одетой в чужую роль.

Да, лицо по-прежнему было лицом Изель. Да, кожа, глаза, волосы, руки – всё ещё её, точнее, теперь уже мои, но с историей, которую я не выбирала. И всё же в этом отражении было что-то, что принадлежало не ей.

Спокойствие.

Собранность.

И та опасная, тихая уверенность, которая появляется у человека, когда он перестаёт просить у мира разрешения быть собой.

– Миледи, – сказала Нора чуть тише обычного, – вы очень красивы.

Я повернула голову и посмотрела на неё.

Она не льстила.

Не потому, что служанки не умеют, а потому что за последний месяц между нами уже образовалось нечто, в чём лесть была бы лишней. Осторожность – да. Недосказанность – да. Но не фальшь.

– Спасибо, – ответила я и снова перевела взгляд на зеркало. – Надеюсь, в этот раз хотя бы платье не попытается произвести впечатление раньше меня.

Нора невольно улыбнулась.

Если честно, лениво заметил Морр, ты и сама выглядишь так, будто собираешься произвести впечатление. Просто не тем способом, каким это делала раньше.

Я поднялась со стула, подошла к нему и опустилась на корточки.

Ты со мной не поедешь, даже не спорь. На королевском балу и без тебя будет достаточно странных существ в дорогих тканях.

Я бы прекрасно вписался.

Вот именно. И это меня пугает больше всего.

Он медленно прищурился, потом боднул меня лбом в ладонь.

Я буду скучать.

Я тихо усмехнулась.

Постарайся не разнести мою спальню от тоски.

Не обещаю.

Я поднялась.

Нора расправила юбку, ещё раз проверила застёжку браслета и открыла дверь.

Коридоры замка в этот час были полны мягкого света, шороха ткани, приглушённых голосов и той особой, торжественной суеты, которая возникает только тогда, когда дом провожает своих хозяев в место, где каждый будет обязан улыбаться людям, которых, возможно, с удовольствием утопил бы при наличии свидетелей и подходящего озера.

Внизу, у главного входа, уже ждал Дион.

Я увидела его ещё с верхней ступени лестницы.

Он стоял вполоборота к двери, разговаривал с кучером, в тёмном камзоле, без лишнего блеска, как всегда собранный и слишком цельный, чтобы это выглядело по-человечески честно. Когда я начала спускаться, он поднял голову, и его голос оборвался на середине фразы.

Это было почти незаметно.

Но я заметила.

И, что ещё хуже, почувствовала.

Его взгляд медленно скользнул по мне – от волос к лицу, от лица к линии шеи, к платью, к рукам, к юбке, которая двигалась легко и тихо, как тень листьев, и только потом снова вернулся к лицу. Не быстро. Не вскользь. Не так, как смотрят на надоедливую проблему, с которой давно смирились. И от этого в воздухе между нами на мгновение стало… не то чтобы теплее, нет. Просто плотнее.

Я спустилась с последней ступени и остановилась в шаге от него.

– Милорд, – сказала я.

Он молчал ещё секунду, потом очень спокойно произнёс:

– Вы сегодня… не выглядите как человек, который стремится быть замеченным любой ценой.

Я чуть приподняла бровь.

– Какая очаровательная формулировка. Это у вас комплимент или доклад о состоянии пациента?

Что-то едва заметно дрогнуло у него в глазах.

– Это наблюдение, – сказал он.

– Тогда принимаю. И, полагаю, благодарю. Я очень старалась не выглядеть как ожившая шкатулка с амбициями.

Он задержал на мне взгляд ещё на мгновение, и я вдруг с удивлением поняла, что Дион, при всей своей любви к анализу, подозрениям и тщательно упакованному недоверию, вовсе не собирается отрицать очевидное.

Я была красива.

Он это видел.

И, как бы ни хотелось ему свести всё к сухому «неплохо», «удобно», «приемлемо», скрыть эту мысль полностью не получалось.

Кучер открыл дверцу кареты.

Дион протянул мне руку. Я вложила пальцы в его ладонь.

И это тоже оказалось новым.

За весь месяц после моего пробуждения мы почти не касались друг друга. Не считая того раза, когда он исцелил царапину от шиповника, да нескольких случайных, слишком коротких моментов, когда его рука помогала мне выйти из кареты или спуститься со ступени. Всё остальное время между нами существовала дистанция – не просто физическая, а почти договорная, молчаливая, выстроенная на взаимном недоверии, старой обиде с его стороны и моей твёрдой решимости не изображать из себя несчастную влюблённую жену.

Сейчас же, когда он помогал мне сесть, ладонь его легла мне чуть выше талии, не грубо, не собственнически, но достаточно уверенно, чтобы я отчётливо почувствовала тепло его пальцев сквозь ткань платья и то, как неприлично живо отозвалось на это тело. Не восторгом, не слабостью – просто осознанием: это мой муж. Красивый, раздражающий, слишком умный и крайне тяжёлый в быту, но всё-таки муж. И это, как ни странно, было невозможно игнорировать.

Я села в карету, Дион последовал за мной, дверца закрылась, колёса мягко тронулись, и замок остался за тёмным стеклом, растворяясь в вечернем воздухе.

Некоторое время мы ехали молча.

Не потому, что сказать было нечего. Напротив. Просто оба, кажется, понимали: стоит разговору начаться – и он уже не будет случайным. А такие разговоры редко хочется тратить впустую.

Наконец Дион, не отводя взгляда от окна, произнёс:

– На балу нам с вами необходимо выглядеть как счастливые супруги.

Я повернула голову и посмотрела на него.

– Какая неприятная задача. Особенно для людей, которые за месяц так и не договорились, ненавидят они друг друга или просто раздражают.

Он перевёл взгляд на меня.

– Я не прошу вас изображать нечто невозможное. Достаточно, если вы не будете намеренно создавать впечатление, что между нами всё… сложно.

– «Сложно» – очень мягкое слово для брака, в котором муж уверен, что жена либо притворяется, либо готовит новую форму манипуляции.

Он даже не моргнул.

– Значит, тем более стоит проявить благоразумие.

Я тихо усмехнулась и откинулась на спинку сиденья.

– Не переживайте, милорд. Я умею вести себя так, как требует обстановка. Главное, чтобы вы сами не начали верить в ту картину, которую мы собираемся показать.

На этот раз он молчал дольше.

Карета мягко качнулась на повороте, фонари за окном дрогнули золотыми полосами, и в какой-то нелепый, почти опасный момент мне показалось, будто мы едем не на бал, а на какую-то репетицию чужой счастливой жизни, которую оба понимаем недостаточно, но оба почему-то согласились сыграть.

– А если начну? – спросил он вдруг.

Я не сразу ответила.

Посмотрела на него внимательнее.

Лицо по-прежнему было спокойным, голос ровным, но в этой фразе появилось то, чего раньше между нами почти не было: не вызов даже, а осторожное движение навстречу. Будто он сам ещё не решил, зачем это сказал, но уже не мог вернуть слова обратно.

– Тогда это будет вашей личной проблемой, милорд, – ответила я, мягко, но без улыбки. – Я своих обещаний не нарушаю. Если нужно выглядеть как счастливая супруга, я справлюсь. Но не нужно потом путать хорошую игру с чудом.

Он смотрел на меня долго, почти неподвижно.

Потом тихо сказал:

– Вы стали говорить вещи, к которым трудно подготовиться.

– Поверьте, мне тоже.

Оставшуюся часть пути мы ехали уже в другой тишине. Не холодной, не пустой, а той, в которой слова уже прозвучали и теперь медленно оседают, меняя форму воздуха между двумя людьми.

Королевский дворец оказался именно таким, каким и должен был быть дворец, в котором живут власть, традиции и люди, свято уверенные, что блеск золота способен заменить искренность.

Он сиял.

Свет на высоких окнах, огни вдоль широких лестниц, белый камень, мрамор, гербы, колонны, музыка, льющаяся изнутри, будто сам дом дышал торжеством. Во дворе останавливались кареты, слуги в королевских цветах помогали гостям выйти, а сами гости напоминали не столько людей, сколько очень дорогие, очень хорошо воспитанные версии собственных амбиций.

Когда карета остановилась, Дион вышел первым и подал мне руку.

Я приняла её.

На этот раз его пальцы задержались на моих чуть дольше, чем требовала простая вежливость. Не настолько, чтобы это заметили все. Но достаточно, чтобы заметила я.

И, как ни странно, не попыталась отстраниться.

Мы поднялись по ступеням бок о бок.

Шум голосов, свет люстр, блеск камней, шелест ткани, запах духов – всё обрушилось сразу, едва мы вошли в главный зал. Пространство было огромным, почти театральным: высокий потолок с росписью, галереи второго яруса, длинные ряды колонн, между которыми скользили слуги с подносами, и люди, люди, люди – каждая женщина как отдельная история, каждый мужчина как набор титулов, обязательств и скрытых намерений.

Взгляды легли на нас почти мгновенно.

Я почувствовала это так ясно, будто кто-то провёл по коже холодным шёлком.

Интерес. Зависть. Оценка. Недовольство.

И то самое трудноуловимое напряжение, которое появляется в обществе всякий раз, когда человек, которого все привыкли считать понятным, вдруг приходит другим.

Я шла спокойно.

Не медленно и не слишком быстро. Просто шла.

И, кажется, именно это беспокоило их сильнее всего. Прежняя Изель, вероятно, входила бы сюда как женщина, заранее приготовившаяся к чужим глазам и мысленно уже спорящая с половиной зала. Я же не собиралась никому ничего доказывать.

Дион, видимо, это тоже чувствовал.

Его рука на моём локте была надёжной, уверенной, но не давящей. И в этой вынужденной супружеской близости было что-то почти опасное – не романтическое, нет, но слишком телесное, чтобы делать вид, будто оно ничего не значит. От него пахло чем-то чистым, холодным, древесным. Ткань его камзола при каждом движении едва касалась моего плеча. Иногда, когда кто-то проходил слишком близко, он чуть смещался, перекрывая меня собой ровно на долю секунды, и эти короткие, почти незначительные касания почему-то ощущались сильнее, чем вся наша предыдущая вежливая дистанция.

– Леди Изель, – раздался знакомый голос.

Лейрон появился так естественно, будто бал был придуман исключительно для того, чтобы у него была ещё одна возможность понаблюдать за мной в новых условиях. Светлые волосы, спокойная улыбка, лёгкий поклон – в нём по-прежнему не было той ледяной собранности, которая отличала Диона. Лейрон был мягче, свободнее, легче.

И именно поэтому заметно опаснее для тех, кто привык недооценивать людей без тяжёлого взгляда.

– Лорд Варден, – ответила я.

Он выпрямился и окинул меня взглядом, в котором впервые уже не было ни тени прежней скучающей вежливости.

– Мне следует выразить восхищение, но боюсь, это будет звучать слишком предсказуемо, – сказал он. – Поэтому ограничусь более точным замечанием: вы сегодня сделали очень неосмотрительную вещь.

– Какую же?

– Вы заставили половину зала задуматься, что именно они раньше упускали.

Я улыбнулась.

– Это проблема половины зала, не моя.

– Вынужден согласиться.

Он скользнул взглядом к Диону, потом снова ко мне.

– Позволите мне первый танец, когда начнётся музыка? Пока я ещё не проиграл эту привилегию более проворным людям.

Я чуть повернула голову к Диону.

Тот смотрел на Лейрона спокойно, слишком спокойно, и именно поэтому я почти физически почувствовала в этом спокойствии напряжение. Он не мог отказать. Не здесь. Не после разговора в карете. Не на глазах у двора, который и так уже внимательно следил за тем, насколько странной стала его жена.

– Если милорд не возражает, – сказала я.

– Не возражаю, – ответил Дион.

Лейрон поклонился чуть глубже.

– Тогда я с нетерпением буду ждать начала вечера.

Он отошёл, и я почти сразу почувствовала на себе новые взгляды. Одни женщины смотрели с таким любопытством, будто в этот момент мысленно переписывали обо мне сплетни, другие – с явной досадой, как будто я нарушила некий негласный порядок вещей, в котором Изель должна была оставаться удобной дурой, а не появляться в зелёном, спокойная, собранная и странно недоступная.

– Вам идёт, – тихо произнёс Дион, не глядя на меня.

Я повернула голову.

– Что именно?

– То, что вы не пытаетесь производить впечатление.

Я улыбнулась уголком губ.

– А я, значит, всё равно его произвожу?

Он наконец посмотрел на меня.

– К сожалению.

Вот так. Очень в его духе. И от этого почему-то захотелось рассмеяться. Но я не успела.

Зал начал затихать.

Не резко, а волной, словно кто-то медленно накрыл его прозрачным колпаком. Музыка оборвалась. Голоса стихли. Люди повернулись в сторону парадного входа. Свет казался ещё ярче на фоне наступившей тишины, и всё внутри меня почему-то тоже стало тише, внимательнее, как будто тело заранее почувствовало: сейчас случится что-то, чему пока ещё нет названия.