Текст книги "Мой муж меня не заказывал (СИ)"

Автор книги: Лизирин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 29

Глава 29

Если бы кто-то когда-нибудь всерьёз взялся составлять перечень вещей, которые Дион де Кассель переносит особенно плохо, я была почти уверена, что где-то между «непредсказуемое поведение при дворе» и «намёки на потерю контроля» обязательно стояло бы нечто вроде: жена, которая после разговора о тайной организации не идёт немедленно домой, а решает внезапно устроить прогулку по городу.

И, как человек, искренне уважающий чужие слабости, я, разумеется, не могла не ткнуть именно туда.

Мы вышли из мастерской не торопясь, но и не в той расслабленной походке, с которой ходят люди, довольные жизнью и количеством врагов в ней. В голове ещё звенели слова мастера, в руках у Диона оставалась эта его собранность, ставшая уже почти физической, а у меня внутри неприятно, но отчётливо перекатывалась новая мысль: это не один человек, не два обиженных аристократа и не случайный идиот с плохими намерениями. Это что-то большее. И, что хуже всего, оно не скрывается в каком-то условном подвале с факелами и дурацкими масками, а вполне себе живёт рядом, носит хорошие ткани, умеет молчать и, вероятно, уже не раз улыбалось мне в лицо.

Именно поэтому я остановилась посреди улицы и заявила:

– Мы не идём обратно.

Дион, сделавший уже три шага в сторону, где, по его внутреннему плану, нас наверняка ждал прямой и разумный путь домой, обернулся так медленно, будто этим движением пытался дать себе время не сказать что-нибудь совершенно лишнее.

– Изель.

Ни вопроса. Ни уточнения. Просто имя тем самым голосом, которым обычно предупреждают о грозе, пожаре и глубокой ошибочности твоего текущего выбора.

Я сложила руки на груди и посмотрела на него с максимально мирным выражением лица.

– Да?

– Мы идём домой.

– Нет, – ответила я с той вежливой мягкостью, которая выводила его из себя, пожалуй, даже эффективнее, чем прямой вызов. – Мы, Дион, только что узнали, что на меня охотится не один человек, а, по всей видимости, целое сборище хорошо одетых любителей коллективного безумия, и теперь, хочешь ты того или нет, я собираюсь хотя бы сорок минут не чувствовать себя живой мишенью.

Он посмотрел на меня так, будто мысленно уже примерял несколько форм отказа и ни одна из них не обещала лёгкой победы.

– Это не повод шляться по городу.

– «Шляться» – какое оскорбительное слово для женщины, которая всего лишь хочет прогуляться, купить бессмысленные вещи и выпить чаю после того, как её жизнь снова стала подозрительно насыщенной.

– Я не шутил.

– А я, к сожалению, шучу даже когда очень серьёзна. Это мой художественный недостаток.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я, хорошо зная, что если дать ему сейчас набрать полные лёгкие дисциплины и здравого смысла, он начнёт давить так уверенно, что мне придётся либо поссориться с ним прямо здесь, либо признать, что иногда он звучит подозрительно разумно, а это уже опасная тропа, продолжила первой:

– Мы узнали главное. Мы не забыли ничего важного. Мы не стоим сейчас посреди тайного собрания с ножом у горла. И, что куда важнее, если я сию минуту вернусь в дом, сяду в кресло и начну смотреть в стену, я начну думать слишком много, а это, как показывает практика, редко делает меня милее.

Морр, по-прежнему совершенно непристойно довольный жизнью на руках у Грегора, лениво произнёс у меня в голове:

На этот раз я даже поддержу тебя не из любви к хаосу, а из уважения к точности формулировки.

Ты просто не хочешь домой.

Разумеется. В городе пахнет жареным тестом, рыбой, лошадьми и возможностями. В доме – только вами двумя и подавленной напряжённостью.

Я почти улыбнулась.

Дион же, разумеется, этого не видел и потому продолжал смотреть только на меня – слишком внимательно, слишком прямо, как будто всерьёз пытался решить, где именно у моего упрямства слабое место.

Не нашёл.

И это, кажется, тоже его раздражало.

– Час, – сказал он наконец, так, словно шёл на уступку не мне, а самому понятию абсурда.

– Полтора, – тут же ответила я.

– Ты испытываешь судьбу.

– Нет, я улучшаю договор.

– Час.

Я сделала вид, что глубоко задумалась.

Повернула голову, будто проверяя солнце над крышами, оценивая тени, настроение улиц и вообще весь трагический масштаб ситуации.

Потом кивнула.

– Хорошо. Час. И ты не будешь делать лицо человека, которого я насильно вытащила на казнь.

Он медленно прищурился.

– Я не обещал второй пункт.

– Тогда я возьму тебя за первый и продолжу морально обрабатывать по дороге.

Грегор, стоявший чуть сбоку и держащий на руках Морра с тем скорбным достоинством, которое было достойно отдельной поэмы, заговорил именно в этот момент:

– Миледи, полагаю, если прогулка уже признана неизбежной, будет разумнее держаться оживлённых улиц.

Я повернулась к нему с такой искренней теплотой, что он, кажется, сразу заподозрил подвох.

– Грегор, вы становитесь мне всё дороже.

– Это, боюсь, тревожный признак, – сухо ответил он.

– Для вас – безусловно.

Морр, устроивший хвост так, будто лично ставил точку в чужом терпении, чуть приоткрыл глаза.

Он начинает адаптироваться.

Это называется «смирение», ответила я.

Нет. Это называется «медленно умирать и не жаловаться».

Я хмыкнула, развернулась и пошла вперёд, уже заранее чувствуя то особое, лёгкое, почти детское удовольствие, которое возникает от простого факта: ты только что выиграла у очень упрямого мужчины маленькую, но прекрасную битву, и теперь весь город внезапно становится чуть ярче.

Днём город жил не так, как замок.

В замке всё всегда казалось выстроенным, отделанным, доведённым до нужной формы. Даже спонтанность там, подозреваю, имела своё место, обивку и заранее прописанный маршрут. Здесь же жизнь шла неопрятнее, шумнее, честнее и потому, как ни странно, легче.

Здесь пахло хлебом и горячим маслом, влажным камнем и кожей, терпкими травами, дешёвым табаком, мокрой шерстью, конским потом и чем-то сладким, доносящимся из лавок со сдобой. Здесь дети бегали слишком быстро, торговцы спорили слишком громко, женщины смеялись так, как никогда не смеются в залах при дворе, а мужчины ругались с тем чувством, будто искренне вкладывали в это весь накопленный жизненный опыт.

И среди всего этого мы шли, как маленькая процессия очень разного уровня внутреннего благополучия.

Я – с лёгким, совершенно бессовестным удовольствием.

Дион – с лицом человека, который всё ещё уверен, что делает ошибку, но уже решил её контролировать.

Грегор – с Морром на руках и тем выражением, которое говорило: да, я всё ещё жив, но не спрашивайте, какой ценой.

И два стражника позади, из которых Рейл, кажется, никак не мог определить, чего именно ему бояться сильнее: внешней опасности или того, что я снова внезапно остановлюсь и спрошу его что-нибудь неуместно человечное.

Я не стала разочаровывать.

– Рейл, – сказала я через плечо.

Он вздрогнул так явно, что мне пришлось стиснуть губы, чтобы не рассмеяться.

– Да, миледи?

– Вы так напряжены, будто идёте не за мной, а на исповедь.

– Я просто внимателен.

– Нет, – мягко возразила я. – Вы просто сейчас лопнете от старания.

Второй стражник, шедший рядом, резко уставился куда-то в сторону, изо всех сил изображая отсутствие слуха.

Я усмехнулась, и Дион, шедший рядом, бросил на меня быстрый взгляд.

– Что тебя так веселит?

– Жизнь, – ответила я. – Удивительно бодрящее явление, особенно когда за тобой ходят с такими лицами.

– Их задача – не смешить тебя.

– Это я уже поняла. Но, к счастью, у меня богатое воображение.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось для такой реплики, и я, как и всегда в последние дни, слишком остро ощутила этот взгляд. Не как угрозу. Не как раздражение. Хуже. Как что-то, к чему можно привыкнуть, если вовремя не опомниться.

Поэтому я, как умная женщина, немедленно свернула в первую попавшуюся интересную лавку

Она была узкой, но глубокой, похожей на карман, набитый всеми вещами, которые человек покупает не потому, что они ему необходимы, а потому что без них почему-то становится грустнее.

Над дверью висели стеклянные подвески, на полках лежали сложенные платки, ленты, тонкие браслеты, деревянные шкатулки, флаконы с духами, чайные смеси в маленьких бумажных пакетиках, резные шпильки, броши, керамические чашки, а в дальнем углу стояла целая полка с ошейниками, игрушками и мисками для домашних животных, оформленная с такой любовью, будто городские коты и собаки управляли половиной торговли.

Хозяйка лавки оказалась подвижной женщиной с яркими глазами и тем типом лица, который сразу вызывает доверие у одних и панику у других, потому что такой человек замечает всё.

Она посмотрела на нас, быстро оценила расстановку сил и – к моей искренней симпатии – не стала ни кланяться чрезмерно низко, ни изображать оглушительную слепоту от страха перед Дионом.

– Добрый день, миледи, милорд, – сказала она живо. – Если вы пришли за чем-то скучным, боюсь, я вас разочарую.

– Наоборот, – ответила я, уже чувствуя, что мы подружимся. – Именно это я и надеялась услышать.

Я медленно пошла вдоль полок, разглядывая всё подряд. Это было не просто приятно – это было необходимо. После мыслей о тайных группах, заказах, системах различий и людях, которые слишком уверенно ходят по двору, мне отчаянно хотелось чего-то простого и бессмысленного. Красивого. Чужого. Рукотворного. Чего-то, что существует просто потому, что кому-то захотелось это сделать, а кому-то – купить.

– Не увлекайся, – негромко сказал Дион у меня за спиной.

– Ты сейчас серьёзно пришёл в лавку с лентами и ароматными маслами, чтобы читать мне нотации о чувстве меры?

– Я пришёл, потому что ты сюда вошла.

– То есть любовь всё-таки существует.

– Не начинай.

Я остановилась у стойки с браслетами, где среди тонких женских вариантов, бусин и кожаных ремешков лежал один, выбивавшийся из общей картины. Тёмная кожа. Никаких украшательств. Матовый металл, чуть потемневший, сдержанный, почти суровый.

Я взяла его в руки. Покрутила. Посмотрела на Диона.

Он, разумеется, уже понял, к чему всё идёт, и успел заранее внутренне возмутиться.

– Нет, – сказал он.

– Да, – возразила я.

– Нет.

– Господи, Дион, у тебя поразительная способность вести себя как человек, которому даже подарок нужно вручать через угрозы.

– Мне не нужен браслет.

– А тебе и жена, насколько я помню, была не нужна, – мягко заметила я. – И тем не менее, некоторые вещи прекрасно приживаются, если не ныть раньше времени.

Грегор тихо вдохнул. Морр, всё ещё восседавший у него на руках, мысленно захлебнулся от удовольствия:

Вот ради этого я и существую.

Чтобы слушать, как я довожу людей?

Чтобы свидетельствовать твоё искусство.

Я протянула браслет Диону.

Он не взял сразу.

Просто смотрел на него, потом на меня, и в этом коротком обмене взглядами было слишком много для такой мелочи: его раздражение, моё упрямство, какое-то смешное, почти домашнее напряжение и ощущение, что мы оба прекрасно понимаем – если он сейчас откажется, я буду действовать ему на нервы весь оставшийся день.

– Зачем? – спросил он.

Я пожала плечами.

– Потому что он тебе подходит. Очень в твоём духе.

Хозяйка лавки, которая, как я сразу заметила, прекрасно слышала всё, что стоило слышать, едва заметно улыбнулась.

Дион всё-таки взял браслет. Не надел, конечно. Но взял.

И я решила пока не давить дальше. Умная женщина знает, когда нужно остановиться.

Я редко бывала такой женщиной, но иногда всё же случалось.

Потом я повернулась к Грегору.

– А теперь вы.

– Миледи…

– Нет. Не начинайте даже. Вы слишком долго ходите с лицом человека, который обязан нравиться только протоколу.

Я быстро перебрала несколько вещей и почти сразу нашла булавку для платка или воротника. Строгая, серебристая, с крошечной резной вороной в центре. Издалека – почти приличная. Вблизи – подозрительно живая.

– Идеально, – сказала я.

Грегор посмотрел на булавку так, будто она была медицинским заключением.

– Это шутка?

– Нет, – честно ответила я. – Это улучшение.

– Миледи, я не…

– Вы будете её носить, – сказала я с тем самым мягким нажимом, против которого люди почему-то возражают хуже, чем против приказа. – Потому что если я уже вынуждена терпеть ваш осуждающий взгляд каждый день, то хочу хотя бы, чтобы в этом была какая-то художественная ирония.

На этот раз даже Дион отвернулся слишком быстро, чтобы я не заметила – он явно прятал улыбку.

Маленькая победа. Булавка перекочевала в руки Грегора.

Он взял её с достоинством человека, который смирился с тем, что судьба в последнее время проверяет его исключительно через меня.

– Благодарю, – сказал он.

– Пока рано. Вы ещё не поняли, насколько очаровательно будете смотреться.

Морр уже буквально светился от внутреннего счастья.

Он сейчас уронит и тебя, и меня, если ты продолжишь.

Значит, придётся любить нас аккуратнее.

И, наконец, я подошла к полке с кошачьими вещами. Морр резко насторожился.

Нет.

Да.

Не смей.

Ты слишком давно живёшь без должного оформления.

Я хищник, а не подушка с бубенцом.

Как скажешь, кивнула я, а потом взяла самый чудовищно прекрасный ошейник из всех возможных: чёрный бархат, тонкий серебристый замочек и маленькая круглая подвеска, которая при движении давала не звон, а едва слышный металлический шорох.

Я тебя предам, сказал Морр.

Ты и так предаёшь меня ежедневно своим характером.

Я, не давая ему времени устроить драму мирового уровня, застегнула ошейник у него на шее. Морр замер. Потом очень медленно повернул ко мне голову и посмотрел так, как смотрят существа, которые намерены мстить красиво и с фантазией.

Это оскорбление.

Это стиль.

Это унижение.

Это аксессуар.

Хозяйка лавки, кажется, едва удержалась, чтобы не рассмеяться в открытую.

– Ему очень идёт, – сказала она.

– Благодарю, – отозвалась я. – У него тяжёлый характер, но хорошая шея.

Даже Грегор на этот раз явно не был уверен, что способен сохранить прежнее лицо. Я, конечно, не могла этим не воспользоваться.

– Ну и раз уж мы сегодня окончательно превратили рабочий выход в личную катастрофу, – сказала я, продолжая обход, – нужно взять что-нибудь Норе и Тарну.

Для Норы я выбрала тонкую тёмно-зелёную ленту для волос, красивую, но без кричащей роскоши, и маленький флакон духов с запахом мяты, яблока и чего-то прозрачного, почти утреннего. Для Тарна – аккуратный садовый нож с резной деревянной ручкой и крошечный мешочек редких семян, который хозяйка преподнесла мне с таким выражением, будто вручала не товар, а личное обещание весны.

– Ты слишком быстро вписалась в местную жизнь, – заметил Дион, когда я складывала покупки.

Я подняла на него глаза.

– Это обвинение?

– Наблюдение.

– Мне нравится, когда ты наблюдаешь вещи, которые вообще-то хорошие.

– Не привыкай.

– Поздно.

Он вздохнул и забрал часть свёртков прежде, чем я успела возразить.

Ничего не сказал. Просто сделал это так естественно, что ругаться было уже глупо.

И, что хуже всего, – приятно.

Глава 30

Глава 30

Чайная, куда я затащила их после лавки, оказалась тихой, тёплой и уютной ровно настолько, чтобы даже Дион перестал выглядеть как человек, которого привели в логово моральной деградации. Низкие столики, запах трав и выпечки, гул не громких, а убаюкивающих разговоров и хозяйка, которая, увидев нас, не испугалась, а только оценивающе прищурилась, словно сразу определила: эта компания либо оставит хорошие чаевые, либо великолепную историю.

Мы заняли стол у окна.

Морр, которого я всё-таки забрала у Грегора – не из жалости, нет, просто из чувства меры, – устроился рядом на мягкой скамье с выражением оскорблённого достоинства.

Не дуйся, сказала я мысленно.

Я не дуюсь. Я формирую легенду о насилии над редкими животными.

Ты редкое бедствие.

И всё же.

Чай принесли быстро: крепкий тёмный для Диона, травяной для меня, какой-то особенно строгий, без сладости и излишеств, для Грегора, а к нему – пирог с ягодами, тёплые булочки, тонко нарезанный сыр и яблоки в мёде.

Я откусила булочку и почти закрыла глаза от удовольствия.

– Если хочешь, я могу заказать ещё дюжину и смотреть, как ты пытаешься сохранить лицо, – сказал Дион.

Я открыла глаза.

– Ты сейчас очень опасно близко подошёл к тому, чтобы стать приятным человеком.

– Это единичный случай.

– Очень надеюсь. Я ещё не готова к таким потрясениям.

Пауза, в которой мы оба сделали вид, будто заняты едой, была короткой, но насыщенной. После города, после лавки, после того, как он молча взял мои свёртки, а я почему-то не стала спорить, это молчание ощущалось уже не как натянутость, а как что-то куда более коварное – привычка.

И это мне нравилось подозрительно сильно.

– Итак, – сказала я, вернув чашку на блюдце, – у нас есть группа хорошо одетых любителей тайного членства, и меня это по-прежнему раздражает.

– Уже «раздражает»? – заметил Дион. – В мастерской твои формулировки были ярче.

– В мастерской было меньше чая и больше драматического освещения. Не отвлекайся.

Он слегка склонил голову, принимая эту милость.

– Хорошо. Итак?

– Итак, – повторила я, – если у нас действительно не один человек, а организация, то выходит, что искать нам нужно не просто имя, а структуру. И вот тут мне особенно не нравится вопрос, который ты так деликатно оставил висеть в воздухе.

– Почему именно ты, – сказал он.

Я кивнула.

– Да. Потому что, согласись, если кто-то собирает кружок по интересам с дорогими пуговицами, аккуратными различиями внутри и привычкой к двору, то это уже не про «Изель всем надоела».

– Это было бы слишком обидно просто, – сухо заметил он.

– Именно. А я, знаешь ли, хочу, чтобы в моей потенциальной гибели было хотя бы приличное обоснование.

Грегор очень тихо вдохнул. Я повернулась к нему.

– Вы тоже можете говорить, если у вас есть мысли. Мы вас сюда не как декорацию привели.

– Иногда, миледи, я начинаю в этом сомневаться, – сказал он.

– Это из-за ворона?

– Это из-за всего.

Я улыбнулась.

– Прекрасно. Значит, вы уже часть команды.

Он замолчал на секунду, как будто обдумывал степень своей обречённости, а потом всё-таки произнёс:

– Если дело не в леди Изель как таковой, а в чём-то, что связано с её положением, телом, именем или браком, тогда вопрос «почему именно она» действительно важнее, чем «кто был в рукаве у окна».

Я облокотилась на стол.

– Вот. Уже лучше. Спасибо.

Дион бросил на меня взгляд.

– Ты не умеешь разговаривать с людьми без ощущения, что слегка над ними издеваешься?

– Нет, – честно ответила я. – Но, как ни странно, они всё равно остаются рядом.

– Возможно, потому что у них нет выбора.

– У тебя тоже нет?

Он замолчал.

И на секунду в тёплой чайной, среди булочек, мёда и чужих спокойных голосов, между нами вдруг возникло нечто совершенно неуместное – короткий, слишком прямой взгляд, в котором было больше, чем хотелось бы разбирать при свидетелях.

Я первой отвела глаза. Очень разумно. Очень зрело.

Потом взяла чашку, чтобы занять руки.

– Значит, – сказала я, возвращая разговор к расследованию, пока он не пошёл в ту сторону, где моя язвительность рисковала дать сбой, – у нас всё ещё два пути. Первый – тот мужчина с приёма. Если я увижу его снова, узнаю.

– Да, – кивнул Дион. – И это значит, что придётся снова выходить в свет.

– Бедняжка, – тихо вздохнула я. – Ты как-то слишком часто вынужден появляться со мной на людях. Я уже начинаю думать, что тебе нравится страдать публично.

– Мне нравится не упускать нужные вещи.

– Это был очень красивый способ не признать, что я – нужная вещь.

– Ты не вещь.

Он сказал это без паузы. Без тени усмешки. Так быстро, что я на секунду даже потеряла возможность ехидничать.

Неприятное ощущение. Не рекомендую.

– Хорошо, – произнесла я уже тише. – Тогда скажем так: нужный человек.

Он ничего не ответил. Но не отвёл взгляд. И именно это почему-то оказалось опаснее любых слов.

Морр, наблюдавший за нами с видом существа, которое давно уже всё поняло и устало ждать, когда до людей дойдёт очевидное, мысленно сказал:

Вы двое когда-нибудь устанете делать вид, что спорите не с тем, что вам нравится, а только с формулировками?

Я тебя отдам Тарну жить в теплице.

Меня там будут кормить.

Ты отвратительно приспособлен к жизни.

Спасибо.

– Второй путь, – сказал Дион, и я чуть не поблагодарила его вслух за то, что он тоже решил не оставаться в этой паузе дольше нужного, – понять, что именно в тебе может быть настолько важно.

Я поставила чашку. Медленно.

– И вот это мне нравится меньше.

– Мне тоже.

– Даже странно, – сказала я. – Обычно на самых неприятных вещах ты становишься особенно собранным.

– Я и сейчас собран.

– Нет. Сейчас ты выглядишь так, будто заранее ненавидишь всё, что мы там найдём.

На секунду он отвёл взгляд к окну, за которым город шёл своей жизнью, и я поймала себя на мысли, что в такие моменты он выглядит не старше, нет, но… тяжелее. Как человек, который давно уже живёт не только тем, что делает, но и тем, что носит в себе.

– Возможно, – сказал он.

Я не стала давить. Не потому что не хотела. Потому что это было бы слишком. Вместо этого я взяла ещё кусочек пирога и посмотрела на него поверх тарелки.

– Если всё это приведёт нас к чему-то очень неприятному, я всё равно хочу знать.

– Я знаю.

– Тогда не вздумай играть в защитника от реальности.

– Слишком поздно.

Я фыркнула.

– Ненавижу, когда ты иногда говоришь удачные вещи.

– Ложь.

– Наглая.

– Почти талантливая.

Грегор тихо опустил взгляд в чашку.

– Вы выглядите усталым, – заметила я.

– Это потому, что я нахожусь здесь, – ответил он без тени эмоции.

– А раньше вы были где? В более приличных мирах?

– В более предсказуемых обстоятельствах.

– Вам здесь скучно?

– Нет, госпожа. И это меня тревожит.

Я не выдержала и рассмеялась. Даже Дион на этот раз не спрятал полностью улыбку.

И вот так, среди чая, пирога, ошейника на Морре, булавки с вороном, браслета, который Дион всё ещё не надел, но положил рядом с собой на стол, и разговоров о людях, которые собирают тайные кружки по интересам, я вдруг почувствовала ту самую странную, почти нелепую полноту жизни, которую невозможно было бы объяснить никому в моём прошлом мире.

И, что особенно забавно, я уже почти перестала хотеть это объяснять.

Домой мы возвращались медленнее. Не потому что устали.

Потому что день неожиданно приобрёл ту форму, которую я бы, наверное, назвала хорошей, если бы в этой форме не было тайных организаций и попыток убийства.

Солнце уже клонилось ниже, город становился мягче, золото света ложилось на стены и плечи прохожих, и всё это выглядело так спокойно, что поверить в скрытый под этим слой было почти невозможно.

Но я уже знала, что он есть.

И всё равно шла, держала свёртки, чувствовала рядом Диона, слышала за спиной шаги Грегора и редкие мысленные комментарии Морра, и от этого день не становился тяжелее. Напротив.

Он становился моим.

А это, пожалуй, было куда страшнее и прекраснее любого заговора.