Текст книги "Мой муж меня не заказывал (СИ)"

Автор книги: Лизирин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Потому что если продолжать – он действительно сорвётся.

А я, как назло, уже почти хотела посмотреть, как именно это будет.

– Ладно, – сказала я тихо. – Уходим.

И, если честно, именно моя добровольная уступка в этот момент почему-то разозлила его ещё сильнее.

Путь к выходу прошёл в напряжённом молчании. Не уютном. Не неловком.

Том самом, где между двумя людьми уже накопилось столько слов, что любая попытка заговорить раньше нужного момента только сделает всё хуже. Его ладонь снова легла мне на талию, и теперь это движение было даже не собственническим – оно было почти жёстким в своей безоговорочности. Не настолько, чтобы кто-то со стороны назвал это грубостью. Но достаточно, чтобы я чувствовала: он держит меня не потому, что так красивее выглядит, а потому, что в противном случае готов, вероятно, развернуться и наговорить ещё больше того, что не должен.

У самой лестницы я всё же не удержалась.

– Ты сейчас похож на мужчину, который либо вызовет кронпринца на дуэль, либо запретит мне смотреть влево без письменного разрешения, – сказала я тихо.

Он даже не посмотрел на меня.

– Молчи.

– Как грубо.

– Изель.

Я покосилась на его лицо и, что хуже всего, едва не улыбнулась. Потому что он действительно был на пределе. И это почему-то действовало на меня сильнее, чем должно было.

У кареты он помог мне сесть так молча, так аккуратно, так до болезненного собранно, что по коже пробежала короткая, опасная волна. Он сел напротив не сразу. Сначала закрыл дверцу сам. Потом устроился на сиденье. И только когда колёса тронулись, а дворцовые огни начали медленно отступать назад, воздух в тесном пространстве кареты стал таким плотным, что я почти почувствовала вкус предстоящих слов.

Он молчал.

Я тоже.

И в этой тишине уже не было ни зала, ни света, ни людей. Только он и я. И всё, что мы только что не договорили.

Глава 24

Глава 24

Дверца кареты захлопнулась с тем глухим, плотным звуком, который всегда почему-то казался мне окончательнее любой точки в разговоре, и вместе с этим звуком за пределами тесного пространства остались свет, музыка, зеркала, чужие взгляды, вежливые улыбки, шелест дорогих тканей и вся та изысканная придворная ложь, в которой люди так охотно тонули, пока не приходилось говорить по-настоящему.

Внутри остались только мы.

И тишина.

Тяжёлая, натянутая, уже слишком наполненная для того, чтобы продолжать оставаться безопасной.

Я сидела чуть боком, упираясь пальцами в край сиденья и глядя в тёмное стекло, где огни дворца растекались длинными золотистыми полосами, а в отражении смутно виднелся он – напротив, слишком неподвижный, слишком собранный, слишком явно сдерживающий себя для человека, который, по-хорошему, уже должен был либо что-то сказать, либо выйти и пешком уйти в ночь, чтобы никого не убить.

Карета тронулась. Ровно. Мягко.

Молчание продержалось несколько секунд, но я чувствовала в нём ту самую опасную, почти телесную плотность, которая бывает только тогда, когда между двумя людьми уже накопилось слишком много взаимных ударов, недосказанности, попыток контролировать, не уступать и не признавать очевидное.

Он не выдержал первым. Разумеется.

– Ты вообще понимаешь, что только что произошло? – спросил он.

Голос был тихим.

Настолько тихим, что в нём не осталось ни следа привычной придворной ровности, и именно поэтому он прозвучал острее любого окрика.

Я не повернулась сразу.

Провела взглядом по отражению его лица в стекле, отметила напряжённую линию челюсти, то, как он держит плечи, будто внутри него уже всё давно пришло в движение, и только потом медленно перевела глаза на него самого.

– Тебе придётся уточнить, – ответила я спокойно. – Вечер, знаешь ли, получился довольно щедрым на события. Я могу запутаться, что именно оскорбило тебя сильнее: Эйден, Лейрон или сам факт, что я, кажется, начала существовать не по расписанию, удобному для тебя.

В его взгляде мелькнуло раздражение. Не вспышкой. Глубже.

Так, будто он уже устал от того, что я снова и снова попадаю в самую неудобную для него точку.

– Не играй со мной, – сказал он.

– А я и не играю, – отозвалась я. – Я действительно хочу понять, с какой именно претензии ты собираешься начать. Их у тебя, насколько я успела заметить, накопилось достаточно.

Он резко подался вперёд, упираясь ладонями в сиденье, и это движение было уже не тем плавным, холодным жестом, которым он прикрывал раздражение на людях. Это было движение мужчины, у которого слишком долго горело внутри и который уже перестал делать вид, будто всё держит идеально под контролем.

– Ты стоишь перед ним, – произнёс он чуть жёстче, – смотришь на него так, будто он для тебя не просто знакомый мужчина, с которым вы обменялись парой слов, позволяешь ему подойти к тебе снова, позволяешь говорить с собой, и после этого хочешь сказать, что я должен сидеть спокойно и не замечать ничего?

Я чуть приподняла бровь.

– «Позволяешь» – это, конечно, особенно очаровательное слово. Ты сейчас действительно хочешь поговорить о том, что именно я кому-то «позволяю»?

– Не переводи разговор.

– Я не перевожу, – сказала я мягче, но не менее ядовито. – Я просто очень хочу понять, когда именно у тебя проснулся этот внезапный талант считать себя вправе регулировать моё общение с остальным миром. Раньше, помнится, тебя куда больше устраивала роль человека, который при встрече со своей женой предпочитает делать вид, будто у стены за её спиной есть нечто бесконечно более интересное.

Он замолчал. Ненадолго, но этого хватило, чтобы я успела заметить, как удар попал.

И не просто попал – задел ту часть, которую он изо всех сил старался держать закрытой.

– Это не одно и то же, – сказал он наконец.

– Нет? – я наклонила голову, наблюдая за ним. – Тогда просвети меня. Потому что с моей стороны всё выглядит до смешного просто: пока я была навязанной, удобной в своей нелепой привязанности и предсказуемой в попытках получить от тебя хоть что-то, тебя очень устраивало, что у меня нет пространства, желания и, вероятно, даже достоинства. Но как только кто-то другой задержал на мне взгляд дольше, чем тебе приятно, ты вдруг вспомнил о браке. Это, знаешь ли, очень трогательная эволюция.

Его глаза потемнели. Теперь уже заметно.

Карета качнулась на повороте, и на короткую секунду свет фонаря скользнул по его лицу, отчётливо выхватив резкую линию скулы, напряжённый рот и ту самую опасную собранность, которая, как я уже успела заметить, у него появлялась в двух случаях: либо когда он собирался делать что-то очень точное, либо когда сдерживал желание сделать что-то очень неправильное.

– Ты правда думаешь, – сказал он тихо, – что это просто ревность?

Я невольно усмехнулась.

– А что это, Дион? Высокое нравственное беспокойство? Забота о репутации дома? Или ты сейчас попробуешь убедить меня, что дело исключительно в политике?

Он не ответил сразу. Просто смотрел. Долго.

И в этой паузе мне вдруг стало слишком ясно: он и сам не до конца знает, что именно это такое, и это раздражает его, возможно, сильнее, чем всё остальное вместе взятое.

– Я думаю, – произнёс он наконец, – что ты ведёшь себя так, будто не понимаешь, насколько опасно всё это выглядит.

– А я думаю, – ответила я, не отводя взгляда, – что ты очень старательно пытаешься спрятать за словом «опасно» кое-что гораздо менее удобное.

Он наклонился ещё ближе.

Теперь расстояние между нами стало уже совсем неприличным для людей, которые ещё недавно пытались соблюдать хотя бы видимость цивилизованной дистанции. Я чувствовала его дыхание, исходящее от него тепло, и это было настолько же раздражающе, насколько и нелепо… притягательно.

– Назови, – сказал он.

– О, – я улыбнулась, медленно, почти лениво, – так вот чего ты хочешь. Чтобы я это сказала за тебя.

– Я хочу, – отрезал он, – чтобы ты перестала делать вид, будто тебе всё равно.

Я моргнула. Вот это было уже интереснее.

– А мне не всё равно, – сказала я тихо. – Мне не всё равно, что ты вдруг решил начать изображать мужа именно тогда, когда тебе стало неудобно. Мне не всё равно, что ты пытаешься ставить границы там, где сам никогда не давал мне ни одной. И мне совсем не всё равно, что, похоже, только сейчас до тебя начинает доходить простая вещь: я не вещь, которую можно игнорировать, пока она лежит там, где ты её оставил, и вспоминать о ней, когда к ней потянулся кто-то другой.

На этот раз он резко отвернулся, провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть с него собственную реакцию, и только потом снова посмотрел на меня.

– Ты говоришь так, – произнёс он, – будто я должен сожалеть о том, кем ты была раньше.

Я тихо выдохнула.

– Нет, Дион. Я говорю так, будто ты должен наконец понять, что сейчас ты злишься не на Эйдена.

Он замер.

– Что?

Я выпрямилась, не позволяя себе отвести взгляд.

– Ты злишься, потому что контроль уходит у тебя из рук. Потому что я больше не веду себя так, как ты привык. Потому что Эйден видит что-то, чего ты не понимаешь. Потому что Лейрон позволяет себе интерес, который ты не можешь ни запретить, ни объяснить. И потому что, как бы тебе ни хотелось представить это чужим безумием, что-то между нами уже давно перестало быть тем удобным холодом, в котором ты жил до моего падения.

Слова повисли между нами тяжело.

Слишком честно. Слишком открыто. И именно поэтому я сразу поняла: если мы сделаем ещё один шаг в этом направлении, разговор выйдет туда, куда ни один из нас пока не готов.

Поэтому я выдохнула и холодно, почти отстранённо сказала:

– Меня пытались убить, если ты вдруг забыл.

Это сработало мгновенно.

Я не могла бы объяснить, почему именно – возможно, дело было в контрасте, в том, как резко я выдернула нас обоих из личного и бросила в реальное, – но Дион словно физически собрался обратно. Не полностью. Раздражение никуда не делось. Но теперь оно перестало быть единственным, что им двигало.

– Я не забыл, – ответил он уже другим голосом.

– Похоже, забыл, – сказала я сухо. – Потому что последние часы ты был занят не этим.

Он сжал губы.

– Что ты хочешь сказать?

Я выдержала паузу. И только потом произнесла:

– Я увидела похожую пуговицу.

Он не перебил. Не переспросил сразу.

Просто чуть сощурился, и это выражение я уже успела выучить: так он выглядел, когда эмоция внутри него сталкивалась с работой мысли.

– Где? – спросил он.

– На приёме. У одного из гостей. Мужчина, стоявший у окон, ближе к офицерам. Тот же металл. Тот же характер работы. Узор не идентичный, но слишком близкий, чтобы я сочла это случайностью.

Он очень медленно откинулся назад.

И вот теперь передо мной был уже не просто мужчина, взвинченный ревностью и раздражением, а человек, который начал складывать картину.

– Ты уверена? – произнёс он.

Я усмехнулась без веселья.

– Если бы я не была уверена, мы всё ещё спорили бы о твоих припадках собственничества, а не об этом.

Он пропустил укол мимо. И это уже было показательнее любого ответа.

– Ты не сказала сразу, – заметил он.

– У меня не было для этого подходящего момента, – ответила я. – Если помнишь, ты как раз был занят тем, что обозначал мою принадлежность перед кронпринцем.

Его взгляд на секунду снова потемнел, но он заставил себя остаться в теме.

– Опиши мужчину.

– Средний рост. Тёмные волосы. Не молодой, но и не старый. Камзол тёмно-синий, рукав чуть уже, чем принято сейчас, держался рядом с офицерами, но не был одним из них. Разговаривал спокойно, уверенно. Не выглядел человеком, который случайно попал в этот круг.

Он медленно кивнул, фиксируя.

– Значит, это не из дома. И не одиночка.

– Именно к этому я и пришла.

– Ты думаешь, это знак?

– Я думаю, – сказала я, – что если дорогая мужская пуговица сначала оказывается на месте моего покушения, а потом почти такая же всплывает на закрытом приёме при дворе, то либо я внезапно живу в мире с очень плохим вкусом на совпадения, либо мы имеем дело с чем-то, что гораздо организованнее, чем мне бы хотелось.

Он молчал. Думал.

И вот это, пожалуй, оказалось самым странным за весь вечер – наблюдать, как мы наконец говорим не друг против друга, а в одну сторону.

Не мягко. Не мирно. Не забыв, кто мы друг другу и как именно умеем задевать. Но всё же – в одну сторону.

– Если это группа, – сказал он, – то она достаточно уверена в себе, чтобы действовать и в доме, и при дворе.

– Или достаточно глубоко сидит в одном из них, чтобы не видеть разницы.

Он перевёл на меня взгляд.

– С этого момента ты не ходишь одна, – сказал он уже жёстче.

Я посмотрела на него долгим, почти ленивым взглядом.

– Ты мне сейчас это как кто говоришь? Как муж? Как человек, работающий при дворе? Или как мужчина, который боится, что кто-то ещё успеет довести меня до бешенства раньше него?

Он сощурился.

– Я тебе это говорю как тот, кто собирается сделать всё, чтобы второй попытки не было.

– Какая вдохновляющая формулировка, – ответила я. – Жаль только, что в твоём исполнении она всё ещё звучит как угроза свободе передвижения.

– Потому что она ей и является.

Я чуть приподняла бровь.

– Ничего себе. Ты сегодня решил окончательно отказаться от дипломатии?

– С тобой она плохо работает.

– Неправда. Смотри, как долго ты держался.

Он коротко усмехнулся.

И это было почти опаснее, чем раздражение. Потому что на секунду в его лице мелькнуло что-то живое, почти тёплое, и я почувствовала это слишком остро.

– Ты невыносима, – сказал он.

– Ты это уже говорил. Возможно, стоит придумать что-то оригинальнее.

– Я подумаю.

На мгновение между нами повисло нечто странное, почти похожее на передышку, но не успела я осознать, что именно изменилось, как карета резко качнулась на неровности дороги, и я инстинктивно ухватилась за край сиденья. Дион отреагировал быстрее, чем я успела подумать: его рука легла мне на запястье, удерживая, не давая сорваться в сторону.

Мы оба замерли.

Потому что это было слишком естественно. Слишком быстро. Слишком… по-настоящему.

Я подняла на него взгляд.

Он не убирал руку.

Секунда. Две. Потом он медленно разжал пальцы. Но кожа всё ещё помнила это прикосновение.

– Ты злишься не только из-за Эйдена, – сказала я тихо, не отводя глаз.

Он очень медленно выдохнул.

– Не начинай заново.

– А я и не начинаю. Я просто говорю, что это уже давно не только про него.

Он посмотрел на меня так, будто прекрасно понял, к чему я веду, и именно это ему не понравилось.

– Ты слишком уверена, – произнёс он.

– А ты слишком поздно начал замечать очевидное.

Тишина снова повисла между нами.

Но теперь она уже не была просто конфликтной. В ней было знание. Неприятное, острое знание о том, что мы оба уже зашли дальше, чем собирались.

Карета начала замедляться. Огни дома появились за окнами.

– Завтра, – сказал он, не отводя взгляда, – ты расскажешь мне всё с самого начала. Где нашла пуговицу. В какой момент. Что именно заметила. И всё, что пришло тебе в голову после.

Я склонила голову.

– А ты мне?

Он на секунду замолчал.

– Что именно?

– Всё, – сказала я спокойно. – Всё, что ты знаешь о людях при дворе, у которых могут быть такие вещи. Всё, что ты не сказал сразу. И всё, что касается сегодняшнего приёма, потому что я очень не люблю быть последней в комнате, кто понимает, что происходит.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Как будто решал, насколько далеко готов меня впустить. И, возможно, впервые за всё время не находил простого ответа.

– Хорошо, – сказал он наконец.

Я едва заметно улыбнулась.

– Надо же. Ты умеешь соглашаться.

– Не привыкай.

– Поздно.

Карета остановилась.

Но мы не двинулись сразу. Ни он. Ни я.

И в этой неподвижности было что-то гораздо более интимное, чем любой разговор за весь вечер: не прикосновение, не признание, не смягчение, а осознание того, что мы уже не по разные стороны.

Мы всё ещё спорили. Всё ещё бесили друг друга. Всё ещё не уступали ни в тоне, ни в словах.

Но линия между нами уже сместилась. И назад, кажется, больше дороги не было.

Глава 25

Глава 25

Замок встретил их той редкой ночной тишиной, которая бывает только в больших старых зданиях, переживших слишком много человеческих драм, чтобы реагировать на каждую новую слишком заметно. Не мёртвой, не пустой, а глубокой, как тёмная вода: в ней слышался далёкий скрип где-то наверху, мягкий шорох шагов слуги в боковом коридоре, приглушённое потрескивание огня в каминной нише и дыхание самого дома, который, кажется, знал, что его хозяева возвращаются не в том настроении, чтобы их встречали светом, шумом или чрезмерной заботой.

После дворца это ощущалось почти неприлично уютно.

Слишком спокойно. Слишком по-домашнему.

И, как всегда бывает с вещами, к которым не готов, от этого становилось не легче, а страннее.

Переступив порог, я почти физически почувствовала, как тело наконец начинает вспоминать усталость. До этого весь вечер держали напряжение, злость, чужие взгляды, неуместные узнавания, необходимость улыбаться и одновременно не дать никому слишком многого. Теперь же, когда ни один лакей не объявлял имён, ни один придворный не следил за выражением её лица, а музыка осталась где-то далеко, за стенами, усталость пришла сразу, не спрашивая разрешения, и легла на плечи мягким, тяжёлым плащом.

Я медленно стянула перчатки, бросила их на край консоли и только тогда позволила себе длинно выдохнуть.

Ну что, раздалось у меня в голове с той ленивой, почти мурлыкающей ехидцей, которую Морр особенно любил использовать, когда чувствовал, что момент удачный. Как там прошло великое покорение высшего света? Ты довела до внутреннего распада только мужа или прихватила ещё кого-нибудь по дороге?

Я не выдержала и всё-таки улыбнулась.

Настояще. Не светски. Не вежливо.

Я тебя даже отсюда ненавижу за тон, мысленно ответила я.

Морр появился из тени так плавно, будто материализовался из самой темноты коридора по праву существа, которое считает весь этот дом если не своим, то, во всяком случае, заслуживающим его постоянного присутствия. Он неспешно подошёл, потёрся о край моей юбки, поднял голову и посмотрел на меня тем пристальным, почти человеческим взглядом, в котором одновременно жили ленивое превосходство, любопытство и что-то ещё, что он всё время прятал за привычной язвительностью.

По лицу вижу, что вечер удался, сказал он. У тебя либо новая улика, либо новый повод для семейного скандала, либо, что куда интереснее, и то и другое сразу.

Я чуть склонилась, машинально проводя пальцами между его ушами.

Ты слишком хорошо меня знаешь.

Это не заслуга, заметил он. Это следствие. Ты очень последовательна в своём хаосе.

За моей спиной раздался сухой, как старый лист под ботинком, голос:

– Рад, что хотя бы кто-то в этом доме доволен вашим возвращением, миледи.

Я выпрямилась и обернулась.

Грегор стоял в нескольких шагах от лестницы, как всегда безупречно прямой, безупречно собранный и безупречно похожий на человека, который лично не одобряет ни поздние возвращения, ни дворцовые приёмы, ни то, что коты в этом доме ходят по ночам так, будто их никто никогда не спрашивал о правилах.

– Грегор, – сказала я мягко, сразу чувствуя, как где-то внутри шевельнулось то самое настроение, в котором хочется либо обнять человека, либо начать методично действовать ему на нервы, пока он не подаст хоть один признак жизни. – Вы не спите? Как неожиданно. А я-то думала, вас на ночь аккуратно складывают в шкаф рядом с серебром и безупречными салфетками.

Если бы не слишком многодневное знакомство, я решила бы, что он вообще никак не отреагировал.

Но я уже умела ловить эти почти несуществующие сдвиги. Чуть более долгую паузу. Едва заметно потяжелевший взгляд. Лёгкий, почти невидимый вдох.

– Боюсь, – произнёс он наконец, – если бы меня действительно можно было складывать в шкаф, жизнь в этом доме была бы куда тише.

– Не уверена, – заметила я, снимая на ходу серьги и передавая их подошедшей Норе. – Отсутствие вас породило бы у меня нездоровое чувство вседозволенности.

– Оно у вас и так, как я вижу, чувствует себя прекрасно.

– Завидуете?

– Опасаюсь.

Морр тихо, очень неприлично фыркнул.

Я начинаю его уважать, сообщил он.

Не надо, у меня на него уже свои планы, ответила я мысленно и снова посмотрела на Грегора.

– Скажите честно, вы весь вечер репетировали сухие ответы или это врождённый талант?

– Служба приучает к необходимому.

– Какая печальная формулировка. А я-то надеялась, что в вас где-то глубоко есть дикий, неукротимый дух.

– Он очень глубоко, миледи.

– Жаль. Я бы на него посмотрела.

Нора, стоявшая чуть сбоку с серьгами в руках, опустила голову с таким видом, будто отчаянно старалась не улыбнуться.

Грегор это заметил. Я – тоже. И от этого стало ещё веселее.

– Нора, – сказала я, поворачиваясь к девушке, – если я однажды всё же доведу его до настоящей улыбки, ты станешь свидетелем исторического события.

– Миледи, – пробормотала Нора, уже почти не скрывая улыбки, – мне кажется, милорд де Кассель будет против, если вы превратите дом в арену для подобных экспериментов.

– Прекрасно, – кивнула я. – Значит, мотивация ещё сильнее.

Грегор перевёл взгляд на Диона, который за всё это время не сказал ни слова, но и не ушёл, а стоял чуть поодаль, снимая перчатки с тем сосредоточенным молчанием, за которым обычно пряталось куда больше, чем казалось. На его лице не осталось ни придворной маски, ни той почти демонстративной сдержанности, с которой он держался на приёме. Здесь, в полумраке собственного дома, он выглядел усталым – не сломанным, нет, – просто человеком, который слишком много часов подряд следил одновременно за залом, за кронпринцем, за женой, за собственными руками и словами и теперь ещё не решил, позволено ли ему наконец хотя бы немного выдохнуть.

– Милорд, – очень ровно произнёс Грегор, – следует ли распорядиться насчёт позднего ужина?

Дион поднял голову. Сначала посмотрел на Грегора, потом – на меня.

И в этой короткой паузе было что-то такое, что я уже начинала узнавать безошибочно: он не просто спрашивал себя, голодна ли я. Он оценивал, в каком я состоянии, сколько ещё продержусь на одном упрямстве и сколько язвительности во мне сейчас от силы, а сколько от банальной усталости.

– Да, – сказал он. – В малой столовой.

Я слегка приподняла брови.

– Какая забота.

Он не отвёл взгляда.

– Какая необходимость.

– Ты всё время так говоришь, когда делаешь что-то не как при дворе, а как человек? – мягко уточнила я.

– А ты всё время так комментируешь всё, что с тобой происходит, потому что иначе начнёшь чувствовать по-настоящему?

Нора застыла.

Грегор, кажется, внутренне покинул тело, чтобы не присутствовать на этом разговоре даже мысленно.

Я медленно улыбнулась.

– Вот это уже было почти красиво, – сказала я. – Запомни этот тон. Он тебе идёт.

И, не давая никому времени ответить, пошла вперёд, точно зная, что Морр тут же двинется за мной, а за ним, с выражением вежливого отчаяния, последует Грегор, которому теперь, вероятно, ещё и поручено следить, чтобы хозяйка замка не превратила поздний час в цирк.

Малая столовая ночью выглядела совсем иначе, чем днём.

Днём это было просто удобное помещение для тех трапез, на которых никто не хотел лишней официальности, но и в постель с подносом не желал. Сейчас же комната стала почти камерной: свечи давали мягкий, неяркий свет, золотистые отблески ложились на тёмное дерево стен, на серебро приборов, на стекло бокалов, а из-за закрытых окон доносился только глухой, успокаивающий шум ночного ветра.

На столе уже ждал поздний ужин – не помпезный, не перегруженный, а именно такой, какой нужен людям после длинного вечера: горячий суп с травами, тонко нарезанное мясо, тёплый хлеб, запечённые овощи и, что особенно тронуло меня, маленькое блюдо с яблоками, сыром и орехами, которое я пару раз выбирала раньше.

Ага, тут же вставил Морр, мягко прыгая на соседний стул, будто ни у кого и мысли не могло возникнуть его прогнать. Вот это я понимаю: цивилизация. Еда, тепло и отсутствие кронпринцев на расстоянии вытянутой руки.

Пока, ответила я мысленно.

Села не сразу. Провела пальцами по спинке стула, постояла секунду, глядя на стол, и только потом опустилась на место.

Дион сел напротив, уже без камзола, в расстёгнутом у горла жилете и рубашке, и эта домашняя небрежность шла ему куда больше, чем полированный придворный вид.

Что, конечно, было страшно несправедливо.

– Ты голодна? – спросил он, когда слуги, бесшумно разложив всё необходимое, отступили в тень.

Я посмотрела на него поверх свечи.

– После вечера, в котором меня мысленно делили между собой, подозревали, ревновали и, возможно, пытались снова втянуть в государственный заговор? – я взяла ложку, чуть усмехнувшись. – Как ни странно, да.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

Не совсем улыбка, но уже не сухое раздражение.

– Приятно знать, что даже дворцовая драма не отбивает у тебя аппетит.

– У меня профессиональные отношения с выживанием, – отозвалась. – К тому же, в отличие от некоторых, я умею не питаться одним упрямством.

Он налил мне вина. Сам. Не передавая слуге.

Просто взял графин и сделал это так естественно, будто между нами уже давно не было этой дурацкой, болезненной дистанции, которую оба то ломали, то снова выстраивали.

Я заметила.

И, что хуже, заметила, как его пальцы на мгновение задержались на ножке бокала, прежде чем он отпустил.

– Ты устала, – сказал он, будто продолжая мысль, которую успел заметить только сам.

– Ты тоже, – ответила я.

– Я привык.

– Какая печальная мужская доблесть, – вздохнула. – «Я не устал, я просто давно внутренне разрушен».

Он поднял на меня взгляд.

– Ты всегда так говоришь, когда беспокоишься?

– А ты всегда так спрашиваешь, когда надеешься, что тебя не поймают на беспокойстве?

На секунду между нами повисла тишина. Не тяжёлая. Не угрожающая.

Такая, в которой оба уже понимают, что спорят не потому, что хотят ранить, а потому что иначе разговаривать друг с другом пока не умеют.

Морр тем временем, удобно устроившись на стуле, совершенно неприлично следил за обоими.

Я должен признать, лениво протянул он, если бы мне пришлось наблюдать за вами со стороны, я бы решил, что кто-то из вас двоих влюблён, а второй слишком упрям, чтобы это признать.

Ты сегодня особенно хочешь умереть? – мысленно уточнила.

Нет. Я просто развлекаюсь.

Я сделала несколько глотков, только сейчас понимая, насколько действительно голодна. Тёплая, простая еда после вечера, где каждый взгляд приходилось прожёвывать не хуже, чем мясо, ощущалась почти как акт внутреннего примирения с миром.

Почти.

– Что ты думаешь о Варгасе? – спросила я вдруг, не поднимая глаз от тарелки.

Вопрос лёг на стол ровно. Без предупреждения.

Дион не удивился внешне, но я всё равно заметила, как он чуть медленнее опустил бокал.

– Это неожиданный выбор темы для позднего ужина.

– Именно поэтому я и задала его сейчас, – спокойно ответила. – На голодный желудок люди обычно врут хуже.

Он чуть склонил голову.

– Ты проверяешь меня?

– Нет, – я подняла на него взгляд. – Я спрашиваю.

Он выдержал паузу. Секунду. Другую. Потом сказал:

– Варгас умен. Полезен. Осторожен. Он умеет видеть то, что другие не считают важным, и держать язык за зубами там, где большинство уже давно бы проговорилось.

– Какое нежное описание, – заметила я. – Ты сейчас его хвалишь или пытаешься убедить меня, что не зря ему доверяешь?

– Я не говорил, что доверяю ему полностью.

– Но работаешь с ним.

– Да.

– Значит, доверяешь достаточно.

Он посмотрел на неё дольше.

– А ты почему спрашиваешь?

Я медленно отломила кусочек хлеба.

– Потому что люди, которые выглядят слишком ровно, обычно либо святые, либо очень хорошо умеют прятать грязь. А святых при дворе я пока не встречала.

– И что тебя в нём насторожило?

– Ничего конкретного, – ответила честно. – Просто… ощущение.

Он усмехнулся без веселья.

– Прекрасно. Я живу с женщиной, которая делает выводы по ощущениям и пугающе часто оказывается права.

– Не драматизируй, – сказала я. – Выводы я делаю не по ощущениям. По ощущениям я просто понимаю, куда смотреть внимательнее.

– Это должно меня успокоить?

– Нет, – чуть улыбнулась. – Но может развлечь.

Он снова налил мне вина, и когда передавал бокал, наши пальцы коснулись друг друга – совсем легко, на мгновение, но я всё равно почувствовала это слишком отчётливо. Не потому, что прикосновение было особенным. А потому, что в последнее время каждое такое случайное касание между нами почему-то становилось слишком заметным.

Он тоже это заметил. Я была в этом почти уверена. Но, как и я, не подал вида.

– Завтра, – сказал Дион, возвращаясь к главному, – мы начнём с того человека у окна.

– Мы?

– Да, Изель. Мы. Я уже говорил.

– Я просто проверяю, не передумал ли ты, пока ехал домой и изображал внутренний вулкан.

– Ты продолжаешь получать странное удовольствие от того, что я раздражён?

Я подняла взгляд.

– Нет. Я просто начинаю понимать, что в такие моменты ты хотя бы честный.

На этот раз он не отвёл глаз.

И в свете свечи его лицо вдруг стало выглядеть совсем иначе – не жёстче, не мягче, а… человечески уставшим. Как у человека, который слишком долго носит на себе роль, привычки и обязанности и не всегда успевает вспомнить, что под всем этим ещё есть собственные реакции, не проходившие утверждение при дворе.

– А ты, – произнёс он тихо, – слишком легко начинаешь видеть то, что мне удобнее было бы скрыть.

Я замерла. Не внешне. Внутри. Потому что вот это уже было не просто подколом. И не просто ответом. Это было признанием.

Коротким. Неловким. Почти случайным.

И именно поэтому очень настоящим.

– Бедный ты человек, – мягко сказала. – Жить рядом с такой внимательной женщиной должно быть мучительно.

Его губы дрогнули. Почти в улыбке. Почти.

– Не обольщайся.

– Уже поздно.

Снова тишина. Но теперь она была не пустой.

А той, в которой люди не спешат говорить дальше, потому что уже и так поняли друг друга чуть больше, чем собирались.

Грегор появился у двери именно в тот момент, когда сцена, по всем законам судьбы, начала становиться слишком человеческой.

Я заметила его раньше, чем он успел заговорить, и тут же оживилась.

– Ах, вот вы где, – сказала с почти хищным удовольствием. – Я уже начала скучать.

Грегор, как и положено человеку с опытом выживания в этом доме, даже не моргнул.

– Я польщён, миледи.

– Не врите, – вздохнула. – Вам это не идёт.

– Я и не пытаюсь.

– Ещё хуже.

Он перевёл взгляд на стол, на Морра, развалившегося на стуле с видом самого законного участника позднего ужина, потом на Диона, потом снова на меня.

– Я хотел уточнить, – произнёс он, – нужны ли дополнительные распоряжения на ночь.

Я тут же села чуть ровнее.

– Да, – сказала. – Нужно.

Дион медленно повернул к ней голову.

– Мне уже не нравится, – заметил он.

– Это потому, что у тебя мало воображения, – отмахнулась. – Грегор, я считаю, что охрану следует культурно развивать. В частности – Рейла. Он очень старается, но его поворот всё ещё вызывает во мне не эстетическое наслаждение, а желание вызвать лекаря.