Текст книги "Мой муж меня не заказывал (СИ)"

Автор книги: Лизирин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 5

Глава 5

К вечеру я окончательно поняла одну простую, очень полезную и почему-то удивительно освобождающую вещь: осторожность в моём положении, конечно, красива как концепция, но на практике она имела один существенный недостаток – совершенно не приносила удовольствия.

Я стояла посреди спальни Изель, босиком на прохладном паркете, и смотрела на комнату так, как люди обычно смотрят на чужую идеально обставленную жизнь, в которую их зачем-то насильно поселили.

Комната была безупречна.

Настолько безупречна, что хотелось что-нибудь испортить из чисто моральных соображений.

Нет, не вульгарно. Не со скандалом. Не размахивая подсвечником и не устраивая истерику, как, вероятно, ожидали бы от прежней хозяйки этого тела. Куда тоньше.

Я медленно прошлась вдоль стены, провела пальцами по резной спинке кресла, остановилась у окна и снова огляделась.

Слишком много серебра.

Слишком много выверенной нежности.

Слишком много предметов, которые не жили, а демонстрировали вкус. Комната Изель не выглядела местом, где спят, плачут, читают, злятся или дышат. Она выглядела местом, где красиво лежат, красиво страдают и очень надеются, что их в этот момент кто-нибудь увидит.

Нет, дорогая, так не пойдёт. Я тут, между прочим, жить собираюсь. А не изображать из себя натюрморт с травмой привязанности.

Морр, сидевший на подоконнике, лениво следил за мной зелёными глазами.

Ты собираешься совершить что-то утомительное?

Я собираюсь совершить что-то терапевтическое.

Это почти одно и то же.

Я остановилась у маленького столика возле кровати.

Портрет Диона всё ещё стоял там, как личное оскорбление женскому достоинству, семейному покою и здравому смыслу. В утреннем свете он казался ещё более раздражающим. Художник, конечно, был гениален, чтоб ему и дальше писать только чужие беды. Дион на портрете был красив ровно настолько, чтобы женщины теряли рассудок, а сам он – терпение.

Я взяла раму двумя руками.

Подержала.

Посмотрела.

– Ну нет, милый, – пробормотала я. – Смотреть на тебя с кровати – это уже перебор даже для меня.

И убрала портрет на дальнюю каминную полку, повернув слегка в сторону. Не лицом к стене, нет. Это было бы слишком демонстративно. Слишком по-подростковому. А вот так – в сторону, как будто он сам решил отвернуться от семейной жизни, – было куда изящнее.

Мелочно, отозвался Морр.

Зато приятно.

Вот за это я тебя и терплю.

Дальше стало проще.

Я сдвинула одно кресло от окна ближе к камину, второе, наоборот, передвинула к свету. Переставила низкий столик так, чтобы у него наконец появился смысл, а не просто декоративное присутствие. Убрала с кровати половину подушек, потому что я не собиралась каждый вечер вести переговоры с текстилем за право лечь. Переложила шкатулки с украшениями в ящик, оставив на виду только гребень, зеркало и одну небольшую вазу.

А потом увидела на полу длинную полосу свободного пространства между кроватью и окном.

И замерла.

Тело отозвалось раньше мысли.

Плечи выровнялись.

Подбородок чуть поднялся.

Я медленно шагнула вперёд, почувствовала, как стопа касается пола – мягко, точно, с тем самым знакомым контролем, который сидел во мне глубже памяти, глубже логики, глубже даже страха.

Балет не был просто занятием. Он был языком, на котором тело разговаривает само с собой, когда слова уже бесполезны.

Я поднялась на полупальцы, легко, без усилия, будто это чужое тело давно ждало, чтобы его наконец кто-то начал использовать по делу, а не только заворачивать в шелка. Поворот. Мягкий перенос веса. Руки сами нашли линию. Вторая позиция, движение, ещё одно. Без музыки, без зеркального зала, без станка, без сцены – но с тем редким чувством, когда внутри тебя внезапно всё становится на место.

Я не танцевала по-настоящему.

Я дышала.

И на секунду мне стало так спокойно, что захотелось рассмеяться.

А ты, оказывается, умеешь выглядеть как разумное существо, сухо заметил Морр.

Спасибо, Пушок. Твоё признание для меня очень важно.

Я бы на твоём месте не злоупотреблял удачей.

Я закончила движение и замерла, глядя на своё отражение в высоком зеркале у стены.

Вот так.

Вот такой я понимала себя лучше.

Не в кружеве, не среди духов, не под взглядом портрета, не в роли кого-то, кто слишком долго выпрашивал любовь у человека, который и не думал её давать. А в этом – в оси, в балансе, в точности.

И именно в этот момент дверь открылась.

Я не подпрыгнула.

Слава богу, балет всё-таки учит не только красивым движениям, но и сохранению лица в критических ситуациях.

На пороге стоял Грегор.

Разумеется.

Кто же ещё мог явиться в такую секунду, как не человек, которому сама судьба выдала должность личного свидетеля чужих неудобных моментов.

Он остановился на пороге, окинул комнату взглядом, потом меня – босую, в простой дневной юбке и лёгкой блузе, стоящую посреди переставленной спальни в позе, которая для нормального человека выглядела бы странно, а для бывшей балерины – как почти религиозный жест.

Его лицо не изменилось.

И от этого стало ещё веселее.

– Миледи, – произнёс он безупречно ровно. – Я должен был предупредить о приходе портных, но, как вижу, выбрал не самый… обычный момент.

Я медленно опустила руки.

– Выбирайте слова смелее, Грегор. Я уже пережила падение с лестницы, завтрак с мужем и собственную спальню. Ваше «необычный» меня не ранит.

Он перевёл взгляд на переставленные кресла, на исчезнувшие подушки, на убранные безделушки и, конечно, на пустующее место у кровати, где раньше стоял портрет Диона.

О.

Вот это он заметил особенно.

Как же прекрасно.

– Вы решили освежить обстановку? – спросил он.

– Я решила, что если уж мне суждено лежать здесь с мигренью и подозрениями, то хотя бы без того, чтобы милорд смотрел на меня даже с прикроватного столика.

Грегор молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ не показался слишком быстрым.

– Понимаю, миледи.

Врёт. Ничего ты не понимаешь. Ты сейчас мысленно составляешь опись моих преступлений против интерьера.

– И? – спросила я. – Будете сообщать милорду, что я передвинула кресло на полтора шага и оскорбила семейный портрет?

– Милорд, – сказал Грегор с той особой, выверенной вежливостью, которая у него заменяла мимику, – обычно сам замечает подобные вещи.

– Вот и чудесно. Значит, у нас всех будет маленькое развлечение к обеду.

На этом месте в дверях показалась Нора с корзиной свежего белья, замерла, увидела комнату и так искренне округлила глаза, что я чуть не расхохоталась.

– Миледи… – начала она.

– Дыши, Нора. Я не подожгла портьеры. Пока.

Нора быстро перевела взгляд на Грегора, потом на меня и, к её чести, собралась почти мгновенно.

– Очень… свежо, – выдавила она.

– Видишь? – сказала я, поворачиваясь к Грегору. – В доме уже есть люди, способные оценить перемены.

– Безусловно, миледи, – ответил он. – Вопрос лишь в том, надолго ли.

Господи, какой же он сухой. Если бы сарказм можно было сушить и прессовать, из него бы делали вот таких дворецких.

Грегор поклонился и вышел, а Нора, подождав, пока дверь закроется, всё-таки шёпотом спросила:

– Вы правда сами всё это передвинули?

– А ты думаешь, в меня ночью вселился особенно деятельный дух уюта?

Она прикусила губу, пряча улыбку.

– Просто… вы раньше не любили, когда что-то менялось.

– А теперь, – сказала я, подойдя к окну, – я обнаружила в себе странную тягу к переменам. Шокирующе, правда?

Нора поставила корзину на кресло и огляделась ещё раз. И вот теперь, без свидетелей, позволила себе сказать чуть честнее:

– Так лучше.

Я повернулась к ней.

– Правда?

– Комната стала… живой. Простите.

– Не извиняйся. Для этой комнаты «живой» уже почти революция.

Я подошла к вазе на каминной полке.

В ней торчали какие-то бледные, слишком правильные цветы, явно выбранные по принципу «дорого и неопасно».

– Нет, – сказала я. – Этого недостаточно.

– Чего именно, миледи?

– Цветов. Настоящих. Не этих приличных заложников дворцового вкуса. Мне нужно что-то живое, с запахом, с листьями, с характером. И желательно, чтобы они не выглядели так, будто перед смертью успели получить одобрение двора.

Нора моргнула.

– Я могу велеть принести.

– Можешь. Но тогда это будут снова не те цветы. Покажешь мне сад.

На этот раз её удивление было искренним.

– Сейчас?

– А что, в этом доме прогулки разрешены только по великому указу?

– Нет, миледи, но…

– Вот и отлично. Идём. Если уж за мной следят, пусть хотя бы не скучают.

Нора замялась, но спорить не стала.

Через несколько минут мы уже шли по задней галерее к саду. Морр, разумеется, следовал рядом, как будто я была не хозяйкой дома, а подозрительным предметом, который нельзя выпускать из поля зрения.

Замок снаружи оказался ещё красивее, чем изнутри.

Светлый камень стен, острые крыши, высокие окна, террасы, увитые зеленью, широкие лестницы, по которым хотелось не просто спускаться, а драматично уходить в новую жизнь. Воздух пах влажной землёй, молодой листвой и чем-то пряным, неуловимым, будто сам сад дышал глубже, чем следовало обычному саду.

Он был большим.

Не декоративным.

Живым.

Слева тянулись аккуратные дорожки с низкими кустами, справа густели деревья, дальше виднелись цветники, арки, каменные скамьи и узкий пруд, над которым дрожал свет. Всё это, конечно, было ухоженным до неприличия, но уже не таким мёртвым, как спальня Изель. Здесь хотя бы что-то росло не для чужого взгляда, а просто потому что хотело жить.

– Красиво, – тихо сказала я.

– Миледи редко бывала здесь раньше, – заметила Нора.

– Прежняя я много потеряла.

Очень дипломатично. Сама собой горжусь.

Мы свернули к дальним клумбам, и именно там я увидела его.

Садовник.

Не старик, как почему-то хочется ожидать от садовника в большом доме, а мужчина лет тридцати пяти, может, чуть старше, высокий, крепкий, загорелый, с тёмными волосами, собранными сзади кожаным шнурком, и лицом человека, который не нуждается в лишних словах. На нём была простая тёмная рубаха с закатанными рукавами, жилет и перчатки, испачканные землёй. Он стоял, присев на корточки у розовых кустов, и что-то подрезал тонким ножом с таким вниманием, будто это была не работа, а личный разговор с каждым стеблем.

Когда мы подошли ближе, он поднялся.

В его взгляде не было ни суеты, ни почтительного трепета, ни раздражения. Только спокойное любопытство. И это мне понравилось почти сразу.

– Миледи, – произнёс он, склоняя голову.

– Ты садовник? – спросила я.

– Тарн, миледи. Главный садовник.

Тарн. Хорошо. Звучит как человек, который не будет улыбаться просто потому, что от него этого ждут.

– Прекрасно, Тарн. Тогда у меня к тебе серьёзный и, возможно, судьбоносный вопрос.

Нора кашлянула, явно не уверенная, к чему я клоню.

Тарн же просто ждал.

– Какие у вас здесь самые упрямые цветы?

На секунду в его глазах мелькнуло нечто вроде удивления.

Потом – что-то очень похожее на скрытую усмешку.

– Упрямые, миледи?

– Да. Не самые дорогие. Не самые редкие. Не самые «подходящие для леди». А именно упрямые. Те, которые живут не потому, что их холят, а потому что сами так решили.

Он выдержал короткую паузу.

– Северные лилии, – сказал наконец. – И дикий шиповник у дальней стены. Но шиповник в комнаты обычно не ставят.

– Почему?

– Колючий.

– Идеально.

Нора посмотрела на меня так, будто впервые всерьёз допустила мысль, что удар головой повлиял не только на память, но и на весь жизненный вектор.

– Миледи, шиповник…

– Нора, дорогая, – сказала я мягко, – если уж моя спальня пережила портрет Диона у кровати, она переживёт и немного характера в вазе.

Тарн молчал, но я уже видела: ему весело. Не явно. Не по-мальчишески. А так, как бывает весело взрослому человеку, когда он неожиданно слышит от аристократки не привычную ерунду, а что-то человеческое.

– Покажешь? – спросила я.

Он кивнул и пошёл впереди, не слишком быстро, но и не как человек, который привык вести дам только по нарисованным маршрутам.

Мы прошли глубже в сад.

Там было тише. Меньше вылизанной красоты, больше настоящей зелени. Пахло землёй, молодой травой, солнцем на листьях и водой. Где-то в ветвях кричала птица. Ветер шевелил пряди у висков, и я вдруг почувствовала странную, почти детскую радость – просто от того, что иду, дышу.

– Вы раньше не любили эту часть сада, – сказал Тарн, когда мы остановились у густой стены дикого шиповника.

– А теперь, видимо, поумнела.

– Или изменили вкус.

– Или это одно и то же.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

Умный. Не лезет. Не задаёт. Но замечает.

Перед нами действительно был шиповник – не причесанный, не униженный садовыми ножницами до декоративной послушности, а живой, чуть растрёпанный, с тёмными ветвями, шипами, блестящими листьями и мелкими нежно-розовыми цветками, пахнущими тонко, почти резко.

Я протянула руку, осторожно коснулась одного лепестка.

– Вот. Это уже похоже на что-то настоящее.

– Обычно леди предпочитают садовые розы, – заметил Тарн.

– Обычно леди совершают много сомнительных выборов.

Он чуть заметно улыбнулся.

Нора, видимо, решила вообще больше ничему не удивляться.

Он тебе нравится, лениво заметил Морр.

Он мне не мешает. Это уже редкая и ценная человеческая черта.

У Диона будет тяжёлый день, если ты начнёшь тащить в спальню колючие ветки от другого мужчины.

Заткнись, Пушок.

С удовольствием. Но мысленно отмечу.

– Срежь мне несколько веток, – сказала я Тарну. – И ещё… что-нибудь белое. Не слишком правильное. Но живое.

Он кивнул.

Пока он выбирал цветы, я отошла к каменной скамье под деревом, присела и вытянула ноги. Тело отозвалось благодарно, легко. Я подняла одну стопу, повела, проверяя подъём, и почти машинально вытянулась в аккуратную линию.

Балет никогда не отпускал совсем. Даже когда ты сидишь в саду чужого замка, в чужом теле, с говорящим котом и шлейфом семейных катастроф за спиной.

– Вы танцевали? – вдруг спросил Тарн.

Я подняла голову.

Он стоял в нескольких шагах, держа в руках уже срезанные ветви, и смотрел не на моё лицо, а на ноги.

Чёрт.

Ну конечно.

Люди, которые работают руками и телом, замечают такие вещи быстрее болтунов.

– Когда-то, – ответила я.

– Видно.

– Это комплимент?

– Наблюдение.

– Хорошее начало.

Он протянул мне букет.

Шиповник, несколько белых цветов с тонкими лепестками, ветка с мелкими зелёными листьями и что-то сиреневое, хрупкое, почти дикое. Всё вместе выглядело не как придворная композиция, а как маленький заговор против приличий.

Я взяла цветы и вдохнула запах.

Настоящий.

Не духи. Не шелк. Не серебро. Настоящий.

И именно в этот момент, пока я стояла с колючими ветками в руках, довольная, как человек, только что совершивший очень мелкий, но важный бунт, я краем глаза заметила движение у дальней арки.

Кто-то стоял там, в тени.

Высокий, в тёмном, неподвижный.

Слишком знакомый силуэт, чтобы обманываться.

Дион.

Разумеется.

Ну а кто ещё. Не может же женщина просто взять и спокойно выбрать себе цветы в собственном саду. Нет, обязательно где-нибудь в тени будет стоять официальный представитель контроля, недоверия и чужой хорошей генетики.

Он не подошёл. Не окликнул.

Просто смотрел. Секунду. Две.

Потом развернулся и исчез за аркой.

О нет, мысленно протянул Морр. Только не говори, что он действительно следил.

Конечно следил. Это же Дион. Если я чихну не в ту сторону, он, вероятно, получит письменный отчёт к вечеру.

Тогда ты сейчас особенно довольна собой.

Очень. Не каждый день удаётся раздражать мужчину букетом шиповника.

Я повернулась к Тарну.

– Спасибо.

– Вам прислать вазу в комнату, миледи?

– Нет. Я сама донесу.

Нора посмотрела на меня так, будто собиралась возразить, но передумала. Правильно. Пусть привыкает.

Когда мы пошли обратно, Морр шёл рядом с таким видом, будто это он только что поставил на место половину замка.

А я несла колючий букет в руках и впервые за всё это время чувствовала не просто, что выживаю.

Нет.

Я наконец начинала здесь жить.

Глава 6

Глава 6

Шиповник, как и большинство вещей с характером, оказался красивым ровно до того момента, пока не решил напомнить о своих правах.

Я поставила вазу на низкий столик у окна, чуть отступила, оценивая результат, и в ту же секунду одна особенно тонкая, особенно подлая колючка уверенно впилась мне в палец.

– Вот зараза, – прошипела я, отдёргивая руку.

На коже тут же выступила крошечная алая капля.

Символично, лениво заметил Морр, растянувшийся в кресле так, будто с утра не ходил за мной по всему саду, а героически нёс на себе бремя чужой безвкусицы. Ты принесла в комнату что-то живое, и оно сразу решило обозначить границы.

Спасибо, философ. Без тебя я бы не догадалась, что меня укололи не из великой любви.

Всегда рад быть бесполезно проницательным.

Я поднесла палец к губам, потом снова посмотрела на комнату.

Вот теперь она действительно стала другой.

Не до неузнаваемости, нет. Грегор бы умер, если бы я перевернула здесь всё вверх дном, а у меня пока не было желания устраивать похороны ради интерьера. Но перемены уже чувствовались. Воздуха стало больше. Тишина перестала быть декоративной. Из спальни исчезло это липкое ощущение женской осады, ожидания, красивой застывшей надежды, которая смотрит на дверь и заранее знает, что туда всё равно не войдут с любовью.

Портрет Диона на каминной полке по-прежнему стоял боком и молчаливо изображал оскорблённое достоинство.

Шиповник в вазе выглядел как маленький бунт, случайно притворившийся букетом.

Красиво, признал Морр.

Я знаю.

Нет, я про то, как ты умудрилась за два дня превратить комнату из святилища одержимости в место, где хочется спорить и пить чай.

Высшая форма уюта.

Я подошла ближе к окну, поправила одну ветку, и именно в этот момент дверь открылась.

Без стука, конечно.

Без предупреждения.

С тем самым уверенным правом входить куда угодно, которым обладают либо очень любимые люди, либо очень опасные. Дион, как выяснилось, относился ко второй категории с такой основательностью, что первой уже не требовалось.

Я обернулась.

Он остановился в дверях не сразу. Сначала оглядел комнату. Неторопливо. Почти лениво. Но я успела увидеть, как его взгляд скользнул по креслам, по убранным со столика безделушкам, по вазе, по окну, по каминной полке, где портрет больше не стоял у кровати, как преданная молитва, и только потом – по мне.

Тёмный камзол, высокий ворот, тонкая застёжка у горла, волосы снова убраны назад, лицо всё такое же собранное, слишком красивое и слишком сдержанное, чтобы это вызывало вменяемые чувства у нормальных женщин. Впрочем, в моём случае прекрасная внешность Диона пока вызывала в основном одно желание – посмотреть, можно ли довести человека до нервного тика одной только вазой с цветами.

Похоже, скоро я это выясню.

– Вы избавились почти от всего, что вам нравилось, – сказал он, входя в комнату. – Впечатляет.

Я опустила взгляд на шиповник, потом снова посмотрела на него.

– Ошибаетесь. Я избавилась только от того, что мне мешало.

Он медленно прикрыл дверь.

И остался стоять, не подходя ближе.

У Диона вообще была потрясающая способность заполнять собой пространство, почти не двигаясь. Обычные люди для давления повышают голос, приближаются, делают резкие жесты. Он же просто смотрел так, будто весь воздух в комнате теперь тоже подчинён ему.

Какой же он утомительно красивый, подумала я. Честное слово, это уже почти нечестно. Такой взгляд надо лицензировать.

– Вы изменили комнату, – произнёс он.

– Как хорошо, что у нас обоих зрение в порядке.

– И убрали мой портрет.

– Не убрала. Переставила. Не надо преувеличивать степень драмы, милорд.

Он чуть склонил голову.

– Драма, как мне казалось, всегда была вашей сильной стороной.

– Видимо, вчера я ударилась именно о неё.

На это он не ответил сразу.

Сделал несколько шагов вперёд, останавливаясь у стола, где стояла ваза. Взял одну ветку шиповника двумя пальцами, почти не касаясь шипов, и на секунду задержал взгляд на тонких бледно-розовых цветках.

– Любопытный выбор.

– Они хотя бы не притворяются безобидными.

– Вы теперь цените честность?

– А вы спрашиваете разрешения, прежде чем войти в спальню?

На этот раз в его глазах мелькнуло что-то живое.

Не улыбка. Даже не тень её.

Скорее очень краткое, очень сдержанное признание того, что его собеседник хотя бы не скучен.

Он отпустил ветку.

– Я пришёл не затем, чтобы обсуждать цветы.

– Какая жалость. А я уже почти почувствовала между нами новый уровень доверия.

Дион наконец посмотрел мне прямо в лицо.

– Вы действительно решили, что я поверю в это внезапное превращение?

Вот оно.

Хорошо.

Значит, не будем делать вид, будто он зашёл просто проверить шторы.

Я облокотилась на спинку кресла, не садясь, и кивнула.

– В какое именно?

– В то, что вчерашний удар головой вдруг сделал из вас другого человека.

Ах вот оно что. Ну здравствуй, официальный допрос с элементами семейного разочарования.

– А вы уверены, что знаете, каким человеком я была? – спросила я спокойно.

– К сожалению, да.

– Смелое заявление.

– Основанное на фактах.

Я выпрямилась.

– И какие же факты вас так вдохновили?

Дион посмотрел на меня с тем самым холодным терпением, которое бывает у людей, давно привыкших иметь дело с глупостью, интригами и чужими истериками, но всё ещё не научившихся получать от этого удовольствие.

– Вы добивались внимания любыми доступными способами. Не принимали отказов. Не различали упрямство и унижение. Не умели остановиться, когда стоило. И, как показал наш брак, были готовы перейти границу, если это приближало вас к желаемому.

Он говорил спокойно.

Без ярости.

Без злости.

И именно от этого слова били куда точнее. Не потому, что были громкими, а потому, что были давно продуманы.

Я выдержала паузу.

– Стало быть, в вашей голове всё очень стройно, – сказала я. – Я вела себя как навязчивая катастрофа, потом ударилась о пол, проснулась и решила: а не попробовать ли мне новый образ? Менее жалкий, более загадочный. Чтобы вы, поражённый переменой, вдруг однажды сами ко мне подошли. Так?

Он не отвёл взгляда.

– Это выглядит вероятнее, чем все остальные варианты.

Я невольно усмехнулась.

Не зло. Не устало. Почти искренне.

– Вы действительно считаете, что всё это делается ради вас?

Тишина стала ощутимой.

Дион чуть сузил глаза.

Вот.

Попала.

Не потому, что он обиделся. Нет. Дион де Кассель, подозреваю, в принципе не тратил время на такие мелкие, простые чувства. Но потому, что в этой фразе было то, чего он, кажется, не ожидал.

Отсутствие игры.

Отсутствие мольбы.

Отсутствие скрытого «ну посмотри на меня».

Простое, ровное, почти удивлённое непонимание.

– Признаться, – продолжила я, – в последние два дня я слишком занята тем, чтобы не сойти с ума от вашего дома, вашей репутации, ваших людей и крайне бодрой попытки моего тела умереть, чтобы выстраивать многоходовки ради мужского внимания. Особенно вашего.

– Моего особенно? – переспросил он.

– Вы слишком утомительны даже как объект стратегии.

Морр в кресле мысленно фыркнул.

Смело. И, что приятно, почти правда.

Почти?

Если бы он был уродлив, ты бы раздражалась меньше.

Замолчи.

Дион сделал ещё шаг ближе.

Между нами осталось уже не так много воздуха.

Слишком мало, чтобы делать вид, будто разговор ни о чём.

– Вы забываете одну вещь, Изель, – произнёс он негромко. – Мне уже приходилось видеть, на что вы готовы, когда не получаете желаемого.

Я подняла голову.

– А вы, милорд, забываете другую. Люди не обязаны вечно соответствовать вашей версии их прошлого.

– Некоторые – обязаны, если хотят, чтобы им верили.

– Так вы хотите мне верить? Как мило.

Он смотрел на меня долго.

Почти неподвижно.

В этом человеке вообще было что-то пугающе звериное именно в моменты полной неподвижности. Как у хищника, который ещё не решил, прыгать или просто продолжать наблюдать, пока жертва сама не выдаст слабое место.

– Я не верю ни одному вашему изменению, – сказал он наконец.

Вот.

Очень хорошо.

Я почти ждала этой фразы. И потому ответила сразу:

– И не надо.

Он моргнул. Совсем едва заметно.

Но я увидела.

О. А вот это ему не понравилось. Он хотел сопротивление, оправдания, игру, хоть что-нибудь привычное. А получил дверью по логике.

– Простите? – произнёс он.

– Не надо мне верить, – повторила я спокойно. – Следите, проверяйте, делайте выводы, если вам от этого легче дышится. Но не надо вести себя так, будто ваше недоверие должно меня как-то потрясти. Я не прошу у вас ни расположения, ни сочувствия, ни права начать всё сначала. И, уж точно, не пытаюсь заставить вас смотреть на меня иначе.

– Это должно меня успокоить?

– Нет. Это должно вас утомить меньше.

Он усмехнулся. Очень слабо.

Но это была усмешка. Первая настоящая, кажется.

Холодная, почти безрадостная, но живая.

– Вы научились говорить разумные вещи.

– Возможно, рядом с вами у меня нет выбора.

– Выбор у вас был всегда.

Я склонила голову, рассматривая его.

– Забавно слышать это от человека, который до сих пор разговаривает со мной так, будто я уже признана виновной, просто суд затянулся.

– А вы считаете себя невиновной?

Господи, ну конечно. Не человек, а ходячее следствие с выдающимися скулами.

– В чём именно? – спросила я. – В том, что была дурой? Вероятно, нет. В том, что была навязчивой? Судя по вашим словам, нет. В том, что оказалась в положении, где каждый ваш взгляд теперь выглядит подозрительным? Тоже, пожалуй, нет. Но если вы спрашиваете, строю ли я сейчас вокруг вас новую ловушку, то ответ вас разочарует.

Он прищурился.

– Почему?

Я пожала плечом.

– Потому что, милорд, вы не настолько занимаете мои мысли, как вам, возможно, приятно думать.

В комнате стало очень тихо.

Даже Морр замолчал.

И вот теперь я, кажется, действительно задела его. Не самооценку, нет. У таких мужчин она обычно бронированная.

Но удобную уверенность.

Ту самую, где всё уже разложено по полкам: вот одержимая жена, вот её новая тактика, вот я, снова вынужденный отбиваться.

А потом вдруг выясняется, что жена – по крайней мере нынешняя её версия – в принципе не слишком впечатлена его центральной ролью в этой драме.

Для Диона это было даже не оскорбительно. Это было неудобно.

А неудобные вещи люди его склада не любят сильнее всего.

Он медленно перевёл взгляд на вазу.

На шиповник.

На тонкую полоску крови у меня на пальце, о которой я уже почти забыла.

– Вы поранились, – сказал он.

Я посмотрела на руку.

– Незначительно.

– От цветов?

– Представьте себе. Некоторые красивые вещи кусаются.

– Вам, как никому другому, должно быть это известно.

– Вы сейчас о цветах или всё-таки о браке?

На этот раз он не ответил.

Вместо этого подошёл совсем близко.

Так близко, что я почувствовала лёгкий холод его камзола, слабый запах чего-то древесного, чистого, без сладости – ничего общего с духами Изель. Он взял мою руку за запястье, не грубо, но твёрдо, и поднёс ближе к свету.

У него были прохладные пальцы.

Сильные.

И абсолютно лишённые всякой нежности.

Не потому, что он хотел сделать больно.

А потому, что нежность в такие моменты, видимо, просто не приходила ему в голову.

– Это ерунда, – сказала я.

– Вас не спросили.

– Какое счастье. А то я уже начала привыкать к иллюзии равноправия.

Он коротко взглянул на меня, а потом легко провёл большим пальцем чуть выше царапины, и тонкая золотистая нить магии вспыхнула между его пальцами, как солнечный волос.

Я замерла.

Свет был совсем другим, не таким, как у лекаря. Не мягким и тёплым, а тонким, точным, почти строгим. Он не растекался, не успокаивал, а будто вычерчивал порядок поверх повреждения, закрывая кожу там, где секунду назад была кровь.

Через мгновение всё исчезло.

На пальце не осталось ничего.

Я медленно выдохнула.

Ладно. Это было красиво. Раздражающе, но красиво.

Дион отпустил мою руку.

– В следующий раз, если захотите гулять по саду, сообщите.

– Чтобы вы успели направить за мной наблюдение по официальному маршруту?

– Чтобы я знал, где вы находитесь. Вчера вы уже едва не погибли.

Я посмотрела на него внимательнее.

Вот сейчас. Сейчас в его голосе было нечто чуть другое.

Не забота.

До этого мы ещё не доросли и, возможно, не доползём без серьёзных травм. Но нечто похожее на раздражённую необходимость не допустить повторения хаоса.

– Вы говорите так, будто это доставило бы вам неудобства, – заметила я.

– Доставило бы.

– Какие именно?

– Административные.

Я рассмеялась. Не выдержала. Тихо, коротко, но искренне.

И, кажется, именно это удивило его сильнее всего за весь разговор.

– Чудесно, – сказала я, всё ещё улыбаясь. – Спасибо. Это почти трогательно.

Он смотрел на меня ещё секунду, потом отступил.

Воздуха между нами стало больше.

Жить – проще.

– Вы невыносимы, – произнёс он.

– Говорят, раньше было хуже.

– Намного.

– Тогда вам следует радоваться прогрессу.

– Я бы радовался, если бы верил в него.

– Беда в том, милорд, что вы вообще мало во что верите, кроме собственных выводов.

– Обычно этого достаточно.

– Возможно. Но только пока жизнь не решает посмеяться над логикой.

На этот раз молчание затянулось чуть дольше.

Потом он кивнул. Сам себе, не мне. Как будто отмечал что-то внутренне.

Словно разговор не убедил его. Но сдвинул что-то с места.

– Отдыхайте, – сказал он наконец.

– Постараюсь делать это без новых покушений на вашу административную стабильность.

Уголок его рта едва заметно дёрнулся.

И он вышел.

Дверь закрылась.

Я ещё несколько секунд стояла на месте, глядя туда, где он только что был, потом медленно опустилась в кресло и выдохнула.

– Ну? – спросила я вслух, потому что теперь могла.

Морр потянулся и спрыгнул на подлокотник.

– Он в ярости.

– Да нет, для ярости у него слишком хороший воротник.

– Хорошо. Тогда он глубоко, изысканно и очень воспитанно не в себе.

Я откинула голову назад и закрыла глаза.

– Знаешь, что самое смешное?

– Что ты жива?

– Это тоже. Но нет. Самое смешное – он правда думает, будто я переставила мебель, убрала его портрет и притащила в спальню шиповник ради того, чтобы как-то на него повлиять.

Морр уселся рядом.

– А ты нет?

Я открыла один глаз.

– Морр.

– Что?

– Я переставила мебель, потому что комната душила. Убрала портрет, потому что мне не нужен мужчина с лицом семейного допроса у кровати. И принесла шиповник, потому что он красивый, честный и колючий. В отличие от некоторых присутствующих в этом доме, ему хотя бы хватает приличия не скрывать последнее.

Кот довольно прищурился.

– Вот поэтому ты мне и нравишься больше Изель.

– О, я польщена. Значит, не зря терплю тебя.

– Не обольщайся. Я просто люблю смотреть, как ты портишь людям стройную картину мира.

Я тихо усмехнулась и повернула голову к окну.

Шиповник стоял в вазе, ловил свет и выглядел так, будто ему совершенно плевать, кто в этом доме кем недоволен.

Очень достойная жизненная позиция.

– Знаешь, – сказала я, – кажется, я тоже начинаю входить во вкус.

Морр зевнул.

– Это заметно. И, к моему глубочайшему удовольствию, Дион тоже.